Голубые души

      Когда она улыбалась, улыбалась и Ореола. Когда она впивалась когтями в сухую рассыпчатую землю, злость одолевала и Ореолу. И когда она шмыгала носом, давя приступ слез, сердце Ореолы разрывалось. Хотелось прильнуть к ней, стать вместе с ней синей, точно две синица, принять её цвет, её дыхание… и никогда не отпускать. Для Ореолы подобные желания были частым явлением, особенно когда, окончательно оправившись от войны, Пиррия вновь стала цветущим и великолепным краем и открылась небезызвестная академия Яшмовой горы. Драконята стали драконами, их лапы вытянулись, крылья расправились, подобно гобеленам, и детские забавы, как и тревоги, остались в прошлом. И только Ореола помнила — удивительно, что это она, не правда ли? Ореола всегда считала, что если кто и останется одной лапкой в юности, так это Солнышко, а может, Глин, так и не избавившийся от переживаний, терзавших душу ещё в пещерах под Облачными горами. Но это оказалась Ореола, грациозная дракониха с короной из белых ветвей и орхидей, королева дождевого леса. И она не могла избавиться от влюблённости, что поселилась в ней с тех самых пор, как над континентом пронеслась комета, и война за песчаное наследие подошла к концу.       И отныне, год за годом, она засыпала с ядовитой тоской в груди, и с бешено бьющимся ожидающим сердцем смотрела на синюю молнию, которая бороздила океаны и приносила свежие новости с темных глубин. В каком-то смысле душа королевы посинела, стала такой же грустной, как цвет чешуи возлюбленной, но не обзавелась ни могучими лапами, ни челюстями, способными пробить черепаший панцирь и одним укусом убить акулу. Когти Ореолы спокойно разрезали ствол, клыки — пробивали косточку любого фрукта и осаждали неприятеля черным дождем смерти. Однако душа осталась беззащитна. Беззащитна перед страхом, неуверенностью и любовью к давней подруге, чей звериный нрав не раз выручал дракончиков на пути к цели. В последний раз они виделись полгода назад, и тогда она вышла на берег, подобно мифу, и Ореола вместе со Звездокрылом, громадным, пусть и тщедушным ночным драконом, встречали её. Она отряхнулась, подняла настоящее облако из голубых брызг, довольно улыбнулась, подняв мордочку навстречу греющим солнечным лучам, и наконец посмотрела на друзей. Тогда зрачки глаз расширились, и она с визгом — визгом прямиком из детства! — бросилась к ним, а они — бросились к ней. И душа королевы пела и плакала.       Они смеялись, обнимаясь, наперебой говорили, сколько им нужно рассказать, а после Ореола положила одно крыло на спину Звездокрыла, второе на спину своей морской красавицы, и повела за собой: в царство зелени и фруктов, неугомонных ленивцев и попугаев. Обе деревни, и ночных, и радужных, заметно разрослись за время жизни драконов под предводительством Ореолы, и теперь они расстилались над лесом, точно два вшитых лоскута на одеяле — и оба деревянные, в цветах и фруктовых деревьев, с обитателями, которые были друг другу противоположны, как хаос и порядок. Однотонно черные с вкраплениями благородного серебра и пестрые разноцветные, кто желтый, кто розовый, а кто всех цветов радуги. Двадцать лет Ореола правила ими, и вот эти два огромных города пробирались в лес дальше, и уже строилось третье поселение, и для ночных, и для радужных, которым не в тягость жить вместе. Туда с недавних пор переехал Звездокрыл, а так как компания решила собраться именно у него, Ореола повела их по новым дорогам. И все эти долгие минуты она не отрывала взгляда от морской драконихи. От розовых жабр и крыльев с плющом зеленого узора под ними, от полос, разгорающихся жемчужным сиянием, когда она разговаривает с сородичами, от перепонок между пальцами и хвоста, мощного, почти китового.       Ореола про себя произносила её имя. Имя на вкус напоминало не рыбу или морскую воду, а ветер с гор. Свободное, грозное имя, в котором назвавший её Ласт спрятал бури, ярость морей, резь в горле, стоит морским брызгам оказаться в носу и во рту, и седую пену. Ореола считала, у неё самое красивое имя из всех существующих в Пиррии. Ни до, ни после войны не рождалось драконов с подобными именами. Цунами… Как песня.       Они снова были впятером. Глин набросился на них всех, как валун с вершины скал, и заточил в крепкие, но нежные объятия. Солнышко, все также оставаясь самой низкой из группы, обнюхивала Цунами, удивляясь, что с каждой встречей её запах меняется. Звездокрыл, поправив повязку на глазах, чуть не развязавшуюся, поведал, как на пути десятки раз спотыкался о корни и только потому что Ореола решила вести его, хотя он и сам отлично справлялся. И только Ореола молчала. Глин уже дет пять как перестал быть холостяком, и у них с Бедой родился чудесный небесно-земляной дракончик с такой же прочной, огнестойкой чешуей, как у отца, но без жара матери. Солнышко ухаживала за младшими братьями и сестрами, которых её матушка-королева сама, в связи с занятостью, воспитывать не могла. Звездокрыл вторую половину своей жизни жил крыло об крыло с Вещуньей, сначала в городе ночных, теперь — в поселении для обоих племен, считая, что не обязаны замыкаться лишь внутри своей общины. А Цунами… что ж, и в этот раз Цунами не рассказала ничего нового. Без Шквала, как все эти двадцать лет, без любого другого самца, без детенышей, без притязаний на трон, зато с уютным домиком на берегу и всегда убранной комнатой в Подводном дворце, когда она приплывает навестить сестру-королеву.       Странно, что Ореолу это вообще заботило. Год от года она со страхом и грустью ожидала изменений и с облегчением выдыхала, не замечая их. Цунами все также свободна, независима и сильна духом. Ей не нужны ни власть, ни семья, ей хватает общества старых друзей, академии Яшмовой горы, где давным-давно сменился весь учительский состав и кабинет директора занимал другой дракон, да моря. Никаких отношений. Никаких обязательств. Только она. С другой стороны, Ореоле становилось больно слышать о её одиночестве, и чем старше, тем сильнее. Она бы хотела Цунами добра. Чтобы она нашла свое счастье и что-то ещё в своей жизни, нечто помимо дракончиков судьбы, сестер и братьев и домика на берегу. Каждый раз Ореола силилась произнести свои опасения вслух, каждый раз голос замирал в груди, и слова висели на языке, как камни на веревочках. В этот раз она попыталась снова. Тщетно. А потом встреча закончилась, и синяя молния пропала в морских глубинах. Ореола сидела на полоске мокрого песка, позволяя волнам ласкать её лапы, гребни над ушами трепыхались, ловя прохладный ветер. Она глядела вдаль и надеялась найти в гаснущем свете промельк хвоста, блеск чешуи, знакомый узор. Только Цунами давно была на пути в Морское королевство, оседлав быстрые течения, так что бессмысленно ждать её на поверхности.       Вспоминая ту встречу, Ореола открыла глаза, опять, как и все годы до этого, оказавшись в огромных пустых покоях. Здесь все также тек ручьем лунный свет, скрипел деревянный пол, по которому изредка пробегали жучки и птички. Был здесь и Пушистик, лучший друг новой жизни, жизни королевы. Старый, седой, но такой же, как в молодости, подвижный и игривый. Он как и всегда спал, обернувшись вокруг шеи Ореолы. Рядом с ним лежал надкусанный спелый манго. А ещё здесь было много свежего зеленого мха и соцветий, без яркого запаха и мягких — когда Ореола лежала на них, она вспоминала как во время путешествия сделала себе гнездышко из лебединых перьев, и это оказалась лучшая постель на свете. Только сейчас все иначе. Сейчас она вынырнула из хорошего сна о последней встрече с Цунами, и все, чего она желала, это ощутить её близость.       Годы назад, осознав свою тягу быть любимой, Ореола едва не потеряла рассудок. Она знала, что данная необходимость у неё из прошлого, когда она считала себя всего лишь глупым радужным дракончиком, взятого вместо почившего небесного. Ошибка в пророчестве. Оплошность. Ореола надеялась, кто-то развеет её пустоту, спасет от навязчивых мыслей о ненужности, и отчасти друзья исполняли её желания. С ними она чувствовала себя настоящей, живой и нужной. Она получала их любовь. Её ценили. А потом появилось желание быть любимой иначе — чтобы тебя любили вопреки всему. Чтобы некто в целом свете всегда выбирал тебя и скучал по тебе также, как ты скучал бы по нему. И когда Ореола наконец призналась, что видит на месте этого дракона свою давнюю подругу, она: ей никогда не получить желаемого. Жаждущее любви сердце искало возможности освободиться и напиться любовью, и первым попавшимся под лапу оказался бедный Потрошитель, с которым они и года не продержались — Ореола пыталась, но разве можно заставить сердце любить? Они старались, однако Ореолу не тянуло к нему, а он это видел. Оба были достаточно взрослыми, чтобы спокойно поговорить и разойтись.       Потом, изменив тактику, Ореола обратила взор на драконих из своего племени — всех поголовно красивых, нежных. Кто-то капризная, кто-то понимающая и спокойная, кто-то незаинтересованная, а кто-то — веселая и активная. Их было много, не счесть имен, не упомнить всех вечерних свиданий под ликом звёзд. И все не то. В конечном итоге, годам к двадцати пяти, радужная королева настолько отчаялась, что сначала хотела обратиться к кому-нибудь, чтобы выкинул чушь из её головы, к какому-нибудь мозгоправу… или дракоманту. Дракомантов в Пиррии нашлось целых двое, и оба, к несчастью, кровь от крови Цунами. И к ним Ореола не обратилась. Испугалась. Тогда она решила не бороться со своей природой и втайне ото всех завела отношения с морской драконихой. Не с той, что ждало сердце, но очень похожей. Проблема заключалась ещё в одном обстоятельстве — её суженая оказалась достаточно разговорчивой и, являясь самой обычной драконихой, живущей в отдалении от дворца королевы морских, рассказала родителям о тайных побегах на побережье, где её ждала Ореола. Вышла чертовски неудобная ситуация.       А теперь она здесь, в своей опочивальне, все такая же одинокая и никому не нужная. Надеющаяся, что у Цунами все также нет отношений, и жалеющая её, как жалеет себя.       Она смеялась, крича во все лёгкие, её крылья стали цветной яркой тенью крыльев друзей. Пятеро юных драконов в чистых ясных небесах, и под ними стелилась земля, которую больше не обагрит кровь. Ореола радовалась до искрящихся слез, до боли в щеках от улыбки. Над ней, кружась, покорила ветра Цунами, такая смешная, хохочущая… в какой-то момент она перевернулась, посмотрела прямо в глаза, и такая буря чувств поднялась в животе, будто Ореола оказалась в мире холодного тумана и теплого рассеянного света. Взгляд Цунами это морские изумруды, все окружающие Пиррию соленые воды, и он остановился на Ореоле, честный, открытый. И Ореола перестала смеяться. Перестала что либо чувствовать, кроме тумана и света. Время замедлилось, остановилось, сердце сладко съежилось, а после, секунду спустя, затрубило — именно затрубило, громко, ликующе…       Ореола подумала, до чего она красивая, почему они вечно ссорятся, как хочет обнять её, до чего же редко она обращала внимание на Цунами. Почему она то смотрела на Глина, то на Потрошителя, то ещё на кого-то, и почему не на дракониху, которая способна настолько искренне радоваться и так искренне ненавидеть. Разом. Во мгновение ока. И теперь, спустя двадцать лет, она лежит у себя, вспоминает, мечтает, грезит. Она не понимала, почему ничего не сделала. Почему боялась, трясясь как самое хилое деревце в королевстве, в чем причина страха, быть отвергнутой или найти взаимность… почему, о луны, ну почему она ловила новости, надеялась на лучшее, и никогда не делала первого шага? А теперь поздно. Прошло слишком много времени, чтобы надеяться и пытаться. Ореола потратила его на ненужных драконов и драконих, на сожаления.       Я эту любовь, говорила она себе, пронесла сквозь годы, но не дала ни раскрыться, ни рассмотрела как следует. Я её носила внутри, и там же она гнила, и когда-нибудь догниет. Тогда я умру, если не телесно, то духовно. Несвободная, желающая и не способная получить. Ореола представляла свое каменеющее сердце, а может, как это самое сердце из себя достает, черное, сухое, и зарывает в родном дождевом лесу. Была ли это жалость к себе или констатация факта? Какая разница, если оно наверняка случится. Ведь она двадцать лет правит Радужным королевством, отдала всю себя… и пряталась от того, чего правда хотела. Размышляя об этом, Ореола не заметила что давно стоит на лапах. Перед стволом дерева, на котором висел её дом, свесив морду в проем, откуда задувала ночь. Побег звал её, мысли бурлили в поврежденном, хрупком черепе, и тревога росла и росла, пока Ореола наконец не выпорхнула наружу. На поиски чего-то важного, не достающего со дня окончания войны. До самой земли она сдерживала вой, а после рванула в густые заросли тропик, в паутину лиан и врата высокой травы, и остановилась лишь когда поняла, что забрала слишком далеко — прямиком к старой пещере, которая и по сей день вела на вулканический остров.       Двадцать лет… два десятка лет потрачено на жалость к себе и трусость! От злости Ореола царапнула старое банановое дерево и яростно заскрежетала зубами. И все ради того чтобы мучиться ночами, терзаясь фантазиями о том, как стоило сделать, и боясь узнать наверняка. Одинокая, без семьи, опустошенная королева. Она имеет все, и власть, и уважение, и место в мире, но все равно лишена — лишена в глобальном смысле этого слова. Так она и стояла перед зёвом пещеры, ожидая чего-то невозможного. Думая о собственной ошибке и как бы исправила её, будь возможность отмотать время.