My angel

Комната тонет в висмутовых пятнах. Авантюрин в них — тоже. Гармония похожа на разлитый бензин, смешанный с дождевыми лужами — радужный отблеск затягивает, как трясина. У Авантюрина ненароком кружится голова. Немного тошнит — все кажется ненастоящим. Крови здесь нет — есть лишь мемория, переливающаяся через ванну; она смешивается с водой, но растворяется в ней же, прозрачная, несуществующая — настоящая греза. Воды натекло по щиколотки: журчит вода из открытого крана, пахнет ароматическими свечами. Ничего не предвещало беды. Никто не ожидал этой беды. Авантюрин подходит — медленно; не для того, чтобы оттянуть момент. Он знает, что увидит, и знает, чем это закончится. Пенакония очень настойчиво распарывает нутро, с любовно-нежной заботой потрошит тебя на людях, маскируясь под акт спасения. Авантюрина она вскрывает с особенным, трепетным чувством; иначе как объяснить то, что он сейчас видит? ОНА лежит в ванне, коронованная жертвой, окропленная кровью, которую не видно из-за выцветших бензиновых пятен гармонии — ведь ничего не должно разрушить сладкие грезы; ее кровь превращается в воду, прямо как в ветхозаветных мифах; божьи дети превращают воду в вино. Кто же такие галовианцы, раз обращают кровь в воду? Авантюрин смотрит на ее тело, чувствуя прилив тошноты. Его начинает мутить. Сознание отторгает увиденное, в нем в беспокойстве задыхается маленький мальчик, повидавший слишком много для своих лет. Авантюрин давит в себе человечность, но от себя не убежишь — ему жаль. Безумно жаль. Даже если это ненастоящая смерть, даже если от грез можно проснуться — это не то, что заслуживала ОНА. Шаг. Второй. Третий. Он поправляет шляпу. Он знает, кто прямо сейчас окажется в дверях. И все должно пройти, как надо.

За шесть лет до того, как Авантюрин признает свою ошибку

На самом деле с мисс Робин они были знакомы еще очень давно. Еще до самой Пенаконии и до того, как раскусить план господина Сандэя. Госпожа галовианка очень быстро поднялась по карьерной лестнице — неудивительно, впрочем; райские птицы поселяются в сердцах и быстро захватывают чужие мысли. Это практически как паразитирование: многие селебрити вытягивают лишь на манипуляциях со зрителями и самых отпетых фанатах. Им присылают коробки с подарками, им посвящают целые жизни, судьбы людей закручиваются только вокруг них; самые отпетые фанаты бессовестно раздают деньги своим идолам, лишь бы на них обратили внимание. Не сотвори себе кумира. Кумир сотворен согласно заповеди Гармонии, одно их существование — насмешка над Эной; Авантюрин не склонен рассуждать слишком долго над шахматной партией эонов, если она не затрагивает напрямую его обязанности, и факт остается фактом — красота Робин ей к лицу; к лицу ей, возможно, была бы даже смерть, если облачить ее в правильную форму и в верном направлении повернуть режиссерские прожектора. Восходящая звезды эстрады. Галовианцы, на самом деле, делают тоже самое, что и КММ, Пенакония под маской блага и гуманитарной акции в виде сладких грез окупает собственные растраты на развлечения. Мечты становятся бизнесом — в этом бизнесе Робин росла. Вряд ли бы убеждения кланов и целой планеты не возымели на нее никакого эффекта. Авантюрину это, впрочем, на руку — как и сотрудничество с этой восходящей звездой. Госпожа Яшма говорит, что пока что положение Авантюрина — шаткое и зыбкое; опорный камень холодит кожу, сила, заключенная в ней — дар Алмаза, но доверие его настолько истончившееся, как и сама его гнилая душонка. Алмаз не прощает ошибок — во имя Клипота нужно уметь жертвовать не только деньгами, но и людьми; без порядка и стойкости не существовало бы организации. Авантюрин понимает. Для того, чтобы укрепить свое положение в каменных сердцах, ему нужно сделать определенно что-то, что не позволило бы усомниться в его дальнейшей преданности. Коллеги — любители вставлять палки в колеса; Топаз предупреждала, что Обсидиан любительница плести интриги, в то время, как Сугилит уничтожает конкурентов с завидной осторожностью. «Все знают, что он делает, но никто не может это доказать». Жемчуг тоже не так проста: она сохраняет нейтралитет, ориентируется на логические цепочки, вычисляет выгоду, рассчитывает графики функций человеческой пользы — и только тогда принимает решение. Опасность Жемчуг состоит в том, что она больше машина, чем человек — неорганическая форма жизни на первый план выставляет коэффициент полезности, и поэтому Жемчуг не станет идти ва-банк и рисковать. Все ее действия — четко структурированы; если что-то выбивается из ее системы — она это уничтожает. Опал тоже не так прост — как первый, кому Алмаз доверил частичку силы; Опал — волк в овечьей шкуре, если быть точнее — в оболочке пепеши. Каждый в курсе его беспринципности; и раз уж нашлась такая публика, сложно прикинуть, что можно ожидать от тех же Янтаря и Сапфира. Впрочем, и госпожа Яшма — тоже не промах; у Авантюрина есть, на кого равняться. Яшма — змей-искуситель; желания клиентов ломбарда — запретный плод; Лукавый протягивает яблоко, заманивает сладкими речами, обещает, что исполнится любое желание, стоит только попросить — и когда жертва попадается в капкан, змей захлопывает пасть. Яшма действует аккуратно и элегантно, забирая у клиентов самое ценное. Не душу. Душа — ничто в капиталистическом мире; впрочем, кто будет спрашивать, если она вдруг припрятана в твоем кошельке? Авантюрин знает ее суть; и знает — для того, чтобы называться каменным сердцем, нужно соответствовать. Жалко только Топаз. Она слишком человечна для этого клубка змей; но цепляется за эту должность хваткой отчаявшегося утопающего. Возможно, все дело в ее планете. У Топаз несколько идеалистические цели — она хочет воссоздать из пепла родной дом, снова наделить его способностью дышать самостоятельно, без помощи КММ — и поэтому отдает всю себя. Авантюрину-то, признаться честно, нечего возвращать. Сигония канула в лету, Какавача — тоже. Ему нечего возвращать и некуда возвращаться. Его никто не ждет. А Топаз ждет семья: ее родная планета жива и дышит, дома остались те, кто ее любят — она почти никогда не говорит об этом, но Авантюрин знает. От этого ему становится тоскливо — от гнетущей, шевелящейся в нем зависти. Топаз просто пытается спасти тех, кого любит — Авантюрин пытался спасти себя. Они оказались здесь по разным причинам, но обязанности у них одинаковые — все в одной лодке, но каждый норовит утопить другого. Госпожа Яшма сказала, что для этого существует система объединения отделов — лучше держать врагов ближе к себе, чтобы всегда быть в курсе деталей. Топаз утверждает, что численность играет роль щита — лучше, чтобы у тебя были хорошие отношения с наибольшим количеством подчиненных. Авантюрин улыбается кисло — в ней снова взыграла пресловутая человечность. Он предпочитает численность уничтожать на корню. Разрыв устоявшихся социальный связей — первый шаг к краху системы; именно поэтому он предпочитает действовать один. Так вот. Госпожа Яшма говорит, что положение Авантюрина в каменных сердцах пока что шаткое, поэтому ему нужно доказать то, что он достоин своего камня. Поэтому и был придуман план по введению КММ в Пенаконию — но для этого надо было бы подобраться ближе. Не через действующие верхушки — Авантюрин собрал достаточно информации, чтобы понять, что с Гофером Древом не стоит действовать напрямую; с господином Сандэем тоже стоит быть аккуратнее; и госпожа Яшма дала весьма прозрачный намек, что действовать надо с другой стороны. Со стороны шоу-бизнеса — в конце-концов, восходящая звезда Зарянка если бы в курсе условностей работы ее брата; она и не заметит, если немного натянуть пару лишних нитей. — Тебе даже не стоит строить из себя умного, — госпожа Яшма поправляет ему галстук; завязывает туже. Авантюрину кажется, что она набрасывает на его шею виселицу. — Просто скажи пару комплиментов даме, а ее агенту предложи крупное финансирование грядущих концертов. Пташка будет петь под флагами КММ, но зато собирать целые планеты — достаточная цена для известности. Он не перечит. Госпожа Яшма — пока что — ожидает от него конкретных действий, а не верха креативности. Последнее она будет ждать на самой Пенаконии, когда Авантюрин сделает главную ставку. В обязанности госпожи Яшмы входит подначивание сотрудников, в том числе и Авантюрина; помни — все или ничего; помни, кто помог тебе пробиться с самых низов, и помни, что за все нужно платить. Авантюрин знает это, как зеницу ока. В обязанности Авантюрина, в конце концов, входит исполнение поставленных начальством задач. Авантюрин провожает ее до лимузина. Пир-Поинт пестрит и мигает огнями и вывесками, моргает желтым светом бесконечных офисов; следит своими глазами-окнами за жизнью офисных планктонов, изредка заглядывая в раздробленные души. Если так подумать, центр вселенной не так уж сильно отличается от Пенаконии — такая же страна грез; также продается за деньги. В гостевом зале, где должна была и проходить встреча, растекается золото; Авантюрин наливает себе шампанское. Это становится привычкой — пить, когда скучно. От восходящей звезды вселенной он ожидает многого, преимущественно — самого типичного. Все звезды на одно лицо — с красивой внешностью, но с пустой оболочкой. Робин наверняка ничем не отличается. Договориться будет проще простого. Тогда почему же госпожа Яшма явилась сюда лично? Где-то подвох. Пир-Поинт гудит за окном, свистит двигателями дорогих машин. В >гостевом зале все обставлено так, чтобы потенциальные партнеры чувствовали себя «комфортно». Правда, понятие комфорта — условное; Авантюрин задумчиво крутит в пальцах бокал. Иногда роскошь становится грузом на плечах. Хотя, возможно, сидеть в золотой комнате может понравится только Шнайдеру — как человеку, которому кровь из носа нужно показать собственное превосходство. Вот удивительно: нет ни лимузина, ни соответствующей свиты. О незваной гостье его предупреждает дворецкий — ее провожают прямо до гостевой комнаты и представляют менеджером музыкального агентства, к которому прикреплена Робин. Авантюрин смотрит на нее: она — тоже галовианка, из-за чернильно-темных волос выглядывает пара крыльев: глаза — темные, карие; остаются такими даже в золотом свете. Одета по-деловому, но не вычурно — объемное пальто затянуто ремнем. Незнакомка снимает бордовый берет с макушки, улыбается с привычной вежливостью и тянет руку Авантюрину для того, чтобы пожать. — Прошу прощения за опоздание. Меня зовут Сойка, как вы поняли — я менеджер Робин. Сегодня по некоторым причинам она будет отсутствовать, поэтому говорить с вами буду только я. Вот и первое отклонение от плана. Авантюрин сохраняет невозмутимое лицо — улыбается с такой же предельно-вежливой улыбкой, пожимает тонкую девичью ладонь. Кажется, без одного пункта в плане господи Яшмы придется обойтись. Сойка кажется невинной и хрупкой. Она мажет взглядом по комнате, явно что-то отмечая про себя. Улыбается со всем очарованием — так обычно делают для того, чтобы дела шли лучше; по первому впечатлению кажется, что Сойка явно не готова к деловым переговорам или как максимум для них не создана. Обычно люди не ведут себя при важной встрече: слишком беспечно; слишком так, будто бы ей больше интересно окружение, чем возможная сделка. — Никогда раньше не была в Пир-Поинте, — признается она, проходя мимо позолоченного торшера. Смотрится в зеркальную гладь — ее отражение в золоте искажается до комичности. — Вы знаете, что каждый второй из галактики Асданы мечтает хотя бы раз побывать в центре вселенной? — Могу представить, — отвечает Авантюрин. Он наливает во второй бокал шампанского и протягивает Сойке — та берет охотно, благодарно кивая. — Если мне не изменяет память, о Пир-Поинте слышал каждый, кто хотя бы заканчивал начальные классы. — Вы говорите так, будто бы сами если бы проходили обучение. Авантюрин улыбается — он собирается быстро сменить тему, но Сойка отвлекается на другое, сама меняя суть разговора. Ему определенно повезло. — О! Из окна он только красивее, — она смотрит на мигающий желтушным светом город; ночи здесь будто бы нет — из-за постоянной жизни и работы Пир-Поинт будто бы находится на стадии бодрствования; парадокс — солнца нет, но здесь светло, как днем; не выспишься, как бы не хотелось — впрочем, те, кто работает здесь, определенно не спят никогда. — Пока я добиралась до гостиницы, я не успела в достаточной мере насладиться видом. Когда еще выпадет шанс побывать в столице галактики! Об этом говорит каждый второй и Авантюрин даже не удивлен. Сойка кажется очень живой и до невозможности обычной в этом плане — несколько наивной в своих суждениях. Она оборачивается к нему, улыбаясь. Говорит: — Давайте лучше пройдемся. Не хочется сидеть в четырех стенах! Авантюрин вскидывает брови — и ставка удваивается; как тут отказать даме? На самом деле, по ней заметно, что окружающая роскошь давит и крошит кости; рефлекторно от количества золота и драгоценных камней хочется спрятаться — Авантюрин проходил через это тоже в свое время; человек, правда, привыкает ко всему, к лучшим условиям жизни — тем более. Он соглашается. Ночной Пир-Поинт абсолютно также кипит жизнью: процесс работы не останавливается ни на секунду. Сойка рассматривает вывески и здания с неподдельным интересом; спрашивает, для чего предназначены — они проходят мимо офиса Топаз и Авантюрин замечает, что свет в ее кабинете до сих пор не погас. Сойка качает головой. — На Пир-Поинте все такие трудоголики? — Вся корпорация живет исключительно на топливе работы. Все здесь работают на благо Клипота — для того, чтобы поддерживать стену, нужно иметь дисциплину. Это больше муторно, чем энергозатратно — со временем привыкаешь к такому ритму жизни. — Поэтому под свое влияние вы стремитесь собрать как можно планет? — Скорее, мы просто настроены на выгодное сотрудничество и взаимную помощь цивилизации. — С Пенаконией — тоже? Авантюрин переводит на нее взгляд. Сойка складывает руки замком, улыбается немного неловко. — Извините. Я специально вывела вас из гостевого зала, чтобы никто избежать лишних ушей. Я бы предпочла говорить о таком на нейтральной территории, чем на выбранной сотрудниками КММ. Оу. Так значит, все карты раскрыты? Авантюрин выбрасывает их и перетасовывает колоду. Раз уж не выйдет играть по правилам Яшмы — он сделает так, чтобы играли по его. — С чего же вы подумали о Пенаконии? — КММ давно ходит вокруг да около галактики Асданы — насколько я знаю, уж очень им нравится мысль о заработке кредитов с помощью грез. Это понятно — Пенакония сама по себе очень прибыльна, с учетом роста спроса на грезы. Если не получается действовать напрямую, дельцы идут окольными путями — например, через младшую сестру нынешнего главы клана Дубов. Почему-то все думают, что если ты певица, так еще и существуешь отдельно от брата, то ты автоматически не имеешь права голоса. Знаете, мне кажется, госпожа Робин была бы против этой затеи. — Вы говорите так, будто бы каждый из КММ — варвар-завоеватель, — отмечает Авантюрин. — Не стоит так думать: мы всего лишь хотим помочь. — Пенакония, вроде как, не просила о помощи. Мы прекрасно справляемся сами. Не нужно в свои дела привлекать человека, который с этим никак не связан — это очень подло с человеческой точки зрения. — Для того, чтобы выиграть шахматную партию, нужно жертвовать своими интересами. — Во время шахматной партии пешки становятся ключевыми фигурами: правильное их распределение — залог победы; но мне не нравится победа, полученная благодаря жертвам. Я предпочитаю принимать решения сама и спрашивать других, чем оставлять их в неведении. Вы, видно, мнения другого? — Тогда откуда вы знаете, как поступила бы на вашем месте мисс Робин? Ее ведь здесь нет. Она улыбается — хмыкает с коротким смешком; проводит рукой по волосам, задерживаясь на макушке — и бутафория падает ей в ноги. Авантюрин должен признаться: госпожа Робин определенно умеет удивлять; как и притворяться совершенно другим человеком.

***

После этого разговора Авантюрин решает хотя бы немного ознакомиться с творчеством пташки. Он покупает диск последнего ее альбома и, садясь в машину, включает динамики — однако мотив композиции заставляет его поморщиться. Бесцельно катаясь по Пир-Поинту он понял лишь одно: песни Робин — явно не то, что цепляют его душу. Как можно такое слушать?

***

В следующий раз он услышал песни Робин, когда космический корабль КММ приземлился на очередной захолустной планете — их включила Топаз, пока они монотонно подписывали отчетности и документы. Во время второго прослушивания Авантюрин понял, что это в целом не так плохо. — В следующий раз ты обязан будешь достать мне ее автограф, — говорит ему Топаз. Авантюрин, честно говоря, сомневается, что этот следующий раз будет.

За пять лет до того, как Робин потеряет свой голос

Голос Робин его преследует. Ему так кажется. Голос Робин снится ему даже в кошмарах — страшных и мерзких; в них Авантюрин всегда видел одно и то же на протяжении несколько лет. Долгое время они не менялись никак: он видел свою сестру и ее тело; видел, как и без того грязная вода Сигонии окрашивается кровью. Он пьет эту воду — потому что нет другого выбора, чтобы выжить; сестра украшала его волосы высушенными цветами и пела колыбельную. Пела она голосом Робин; пела она песни Робин. Авантюрин возвращается. Проснись, Какавача. Он не в центре, но среди толпы, как обычно — и чувствует, как его пожирает эта самая толпа. Звук разбившегося стекла, следом — звон; кто-то произносит тост, и все выпивают до дна. Авантюрину подливают в бокал вина — за успешное ведение дел, конечно же. Музыка бьет по ушам, она агрессивная и оседает неприятно под ребрами, вместе с битом бешено заходится сердце. Он улыбается через силу, просто потому что звук барабанов сравним с выстрелом оружия — Авантюрину смешно настолько же, насколько прямо сейчас ему хочется исчезнуть. Толпа его съедает. Она сидят вокруг стола, но Авантюрину кажется, что сидит он один, а рядом — безголовые пустышки; чучела настоящих людей, забальзамированные в одной позе. Авантюрин искренне делает вид, что все в порядке, он тянет руку для тоста, говорит едко и размашисто, перекрикивает музыку и его слова подхватывают, как должное. Бокал. Еще один. Ему все хуже и хуже. Это празднование или испытание КММ, замаскированное под организацию деловой встречи? Ах, да, это же одно и то же. Сердце заходится. Ему кажется, что оно вот-вот выпрыгнет из груди. Жар вместе с комом поднимается к глотке, Авантюрину все сложнее дышать, мыслить — тем более. Если он даст слабину — его сожрут; так всегда было в обществе интеллигентов КММ. Он знает, что где-то здесь — Освальдо Шнайдер: он может разговаривать прямо сейчас где-то здесь, с другими представителями отделов, он может пойти в VIP-комнату для гостей, он может подойти настолько близко, что Авантюрин точно почувствует его присутствие кожей и плотью — и прямо сейчас он чувствует, как алкоголь ударяет в виски. Ему нужно найти Освальдо Шнайдера и отомстить. Он хотел этого — давил в себе желание мести во имя лучшей жизни. Когда Яшма подарила ему шанс на выживание, первое, что он сделал — слепил себя нового; он не тратил деньги на благотворительность, он обложил себя золотом и всеми благами человечества. Успешное ведение дел поощрялось новым притоком купюр: он никогда не видел столько ценностей и никогда не придавал раньше значения этим бумажкам; чтобы вкусить жизнь заново, пришлось опуститься на самое дно, чтобы потом, в конце концов, насытиться тем, что никогда не имел. Признаться честно, на несколько лет Авантюрин даже забыл о своей трагедии — и о сестре забыл, и о Сигонии тоже, и о том, как пообещал жить для того, чтобы в его воспоминаниях жила она. В его воспоминаниях сестры не было очень давно: только пресытившись материальным, начинаешь понимать ценность духовного. Скучать по семье он начал не сразу. Задумываться о справедливости и о том, в каком положении он находится на данный момент — тем более. Авантюрин вваливается в уборную. Открывает кран — выкручивает его на максимум. Он бесцельно моет руки, так, будто бы хочет избавиться от грязи, хотя сам — весь в ней; в первые дни, когда он самолично продался системе, он принимал душ и ванные по три раза на дню — ему казалось, что сигонийскую пыль и запах крови не смыть со своей кожи никогда — вот настолько она въелась. Авантюрин вновь чувствует себя так, будто бы он только что вышел из грязевого озера. В нем они с сестрой притворялись мертвыми, пока представители КММ расстреливали их соотечественников. Авантюрин за весь вечер выпил три бокала шампанского, два бокала вина и семь шотов водки в разное время — он не пьет обычно, и ему срывает крышу очень быстро. Он моет руки снова и снова, практически истерично нажимает на кнопку с мылом; ему кажется, что кровь под ногтями не смыть никак. В какой-то момент он сдирает собственную кожу и обнаруживает, как кровь капает на белоснежную поверхность раковины. Он вспоминает, что точно также кровь капала с его рук, когда он обнимал бездыханное тело сестры. Авантюрин останавливается. Его тошнит. Голова идет кругом. Он опускается по стене вниз, смотрит, как преломляется желтушный свет. Комната тонет в висмутовых тонах пресловутых галлюцинаций, и Авантюрин повторяет себе снова и снова — это всего лишь последствия собственной слабости. Парадокс: Авантюрин никогда не теряет контроль, в то время, как остальным кажется, будто бы контроля у него никогда не было. Дверь открывается — он не замечает, как кто-то заходит. Стук каблуков останавливается совсем рядом. Шепот — кто-то явно не хочет, чтобы Авантюрин распознал слова, но кто-то второй шикает на него — и дверь снова закрывается. Снова стук каблуков. Шорох одежд. — Авантюрин, я думаю, вы немного ошиблись дверью. Это женский туалет. Способность сфокусироваться возвращается удивительно быстро — и Авантюрин видит чужое лицо. Мисс Робин в свете желтушных ламп кажется ангелом в действительности — если такие и существуют. На Сигонии верили в треокую Гаятру, сестра говорила, что он благословлен самой богиней — и Робин если бы на нее походит; зато вполне себе похожа на белокрылых существ из сказок — таких же невинно-чистых, жаждущих покаяния. ̶П̶о̶к̶а̶й̶с̶я̶, ̶ ̶К̶а̶к̶а̶в̶а̶ч̶а̶, ̶ ̶и̶ ̶д̶а̶ ̶о̶т̶п̶у̶с̶т̶и̶т̶ ̶г̶р̶е̶х̶и̶ ̶т̶в̶о̶и̶ ̶т̶р̶е̶х̶л̶и̶к̶и̶й̶ ̶д̶у̶х̶.̶ ̶ Небольшая пауза. Это — дань комичности шоу. Авантюрин смаргивает наваждение, но Робин перед ним остается. Она красивая — серебряном платье для выступлений, с длинным шлейфом из ангельских перьев. Почему-то Авантюрин чувствует, что не может связать и двух слов. Он говорит: — Оу. Опускает взгляд. Если раньше он не чувствовал мир, то теперь каждая текстура ощущается особенно четко. Мрамор под пальцами — с искусственными трещинами: сломан для красоты. Интересно, Робин также сломана? — Вы выглядите очень бледно. Прямо посерели и скоро сольетесь с этой стенкой, — говорит Робин. Где-то далеко все еще слышатся биты музыки — отдают прямо по ребрам. Голос ее, однако, не тонет в какофонии звуков. — Вам бы на свежий воздух. Давайте пройдемся? — Не стоит, — он пытается взять себя под контроль и рукой опирается о раковину — чтобы встать. — Не обращайте внимания, госпожа Робин. Я, кажется, немного переборщил с выпивкой и вписался не в ту дверь. Нет причин для беспокойства, я вполне справлюсь сам. — Вы не выглядите так, будто способны с чем-то справиться. Не упрямьтесь, господин Авантюрин: я вижу, что вам нужна помощь. Нет-нет-нет. Ему не нужна помощь. Он прекрасно справится и без нее. Никто не должен знать, что Авантюрин человечен — его слабость разлетится по всем отделам КММ и в конце концов дойдет до каменных сердец. Он с таким трудом укреплял свое положение после провала на Пир-Поинте. Ему нельзя ошибаться. П̶о̶ж̶а̶л̶у̶й̶с̶т̶а̶, ̶ ̶о̶с̶т̶а̶в̶ь̶ ̶м̶е̶н̶я̶ ̶в̶ ̶п̶о̶к̶о̶е̶.̶ ̶У̶й̶д̶и̶.̶ ̶Я̶ ̶н̶е̶ ̶х̶о̶ч̶у̶ ̶т̶е̶б̶я̶ ̶в̶и̶д̶е̶т̶ь̶.̶ ̶Я̶ ̶н̶е̶ ̶х̶о̶ч̶у̶, ̶ ̶ч̶т̶о̶б̶ы̶ ̶т̶ы̶ ̶м̶н̶е̶ ̶п̶о̶м̶о̶г̶а̶л̶а̶.̶ ̶П̶о̶ч̶е̶м̶у̶ ̶т̶ы̶ ̶п̶р̶о̶с̶т̶о̶ ̶н̶е̶ ̶м̶о̶ж̶е̶ш̶ь̶ ̶п̶р̶о̶й̶т̶и̶ ̶м̶и̶м̶о̶? ̶ — Давайте, господин Авантюрин. Обопритесь на меня. Я и сама хотела бы подышать свежим воздухом — можете сделать вид, что мы при случайных обстоятельствах встретились на крыльце здания. ОСТАВЬ. МЕНЯ. В ПОКОЕ. Авантюрин выдыхает через зубы — он только сейчас замечает, как напряжена его челюсть. Робин тянет к нему руку, и он понимает, что делать все равно нечего — он в ловушке в буквальном смысле: Робин, пусть и сама того не ожидая, умело выводит его на эмоции одним своим присутствием, и при этом — не дает как такового выбора. Его ладонь соскальзывает с бортика раковины и он чуть не падает вновь; Робин услужливо дает ему о себя опереться — Авантюрину кажется, что все, что она делает, направлено на то, чтобы понравиться другим. Робин в его глазах будто бы пытается быть удобной, и̶ ̶к̶а̶к̶ ̶ж̶е̶ ̶о̶н̶ ̶о̶ш̶и̶б̶а̶л̶с̶я̶ ̶в̶ ̶э̶т̶о̶т̶ ̶м̶о̶м̶е̶н̶т̶. Впервые с гласом Гармонии он столкнулся в этот день — как и с силой Настройщика. И пусть благословение прямо его не касалось — Авантюрин видел, к чему оно может привести. Робин держала его за руку и вела сквозь толпу — и никто их будто бы не замечал; для остальных они стали несуществующими картинками, по ним скользили взглядами, их задевали за плечи и руки, но они будто бы не оставались в чужой памяти. Авантюрин видел, как они проходили мимо госпожи Яшмы и агента Робин, видел знакомые лица, и все приветственно кивали ему, не задавая никаких вопросов — а они бы их точно задали, учитывая нынешнюю атмосферу собрания. О том, что это сила Гармонии, Авантюрин догадался сразу. когда опустил взгляд в пол. Под каблуками Робин разливается висмут: он только сейчас замечает, что перьевой подол платья таковым не является — это настоящие крылья, сложенные и стянутые у нее за спиной. С открытой дверью ему в лицо дует свежий ночной воздух. На крыльце — народу столько же, сколько в коридорах здания; робин уверенно ведет его дальше, к калитке, выходит в территории прямо к дороге на проезжую часть. Некоторое время они так и продолжали идти: ночью за городом редко встретишь проезжающие машины; лишь изредко мигают фонари, наблюдая за ними безмолвно. Авантюрин останавливается — ему снова дурнеет: желтый свет слепит глаза. К лампам подлетают мотыльки, бесконечно бьются о стекло, пока не сгорают в его жаре — также сгорел их родной дом на Сигонии. Робин останавливается следом, оборачивается, наблюдая, как он садится на бордюр. Если бы Авантюрин умел контролировать свое сердцебиение, он бы определенно это сделал. Но люди — существа, не имеющие контроля над разумом и действиями; Какавача — самый типичный их представитель. Ему определенно не хотелось, чтобы кто-то видел его таким. Робин — не исключение; она стала им самолично, нарушив границы. Но она, однако, молчит. Авантюрин не чувствует в ней опасности, однако подсознательно ожидает удара в спину — возможно, от того, что когда-то именно так поступал сам. Робин садится рядом с ним на бордюр, вся такая элегантная утонченность, модель, сошедшая с обложки журналов. Ее гало — ангельский символ — чуть наклоняется в бок. У нее собраны волосы, благодаря чему сложенные за ушами крылья видно особенно сильно. — Ты куришь? Авантюрин качает головой в тяжелом молчании. От нее не следует ответа — но Робин с неожиданным естеством достает из набедренной сумки сигарету и зажигалку. Щелкает несколько раз — прежде, чем Авантюрин все же поворачивает к ней голову. — Это — тоже моя маленькая тайна, — говорит она. — То, о чем никто не должен знать. Можно сказать, что теперь мы квиты, если тебя это так беспокоит. Робин обменяла свою тайну на его — очень ловкий ход для того, чтобы завоевать доверие. Ночной воздух приводит в чувство. Сигареты Робин пахнут ментолом. — Не думал, что эстрадная дива и восходящая звезда имеет несколько вредных привычек. — Потому что эстрадная дива держит их при себе; контролирует, как свои действия, эмоции и слова. Это особенно сложно, но вредные привычки становятся своего рода отдушиной — когда закуриваешь и не думаешь ни о чем. Если бы я не курила, я бы, скорее всего, заедала стресс, но мне это не нужно — менеджеры с усердием контролируют, влезаю ли я в свое сценическое платье. Приходится выкручиваться. — Не боишься, что голос сядет? — Боюсь. Но шанс — один на миллион; иногда очень хочется рискнуть. Риск едва ли оправдается — в этом случае. Авантюрин смотрит на нее: только сейчас, в желтом свете фонарей, он замечает, что крылья ее не сложены — скорее, стянуты прочным жгутом вдоль спины. Значит, в прошлую их встречу они были спрятаны точно таким же образом за длинным объемным пальто. — Не больно? — он и сам не знает, зачем спрашивает: возможно, для того, чтобы развеять между ними молчание. Робин, однако, не выглядит так, будто бы ей неловко молчать — но разговор она поддерживает. — Привычно. Это ощущается также, как если бы тебе утянули корсет, — рассказывает она. — Для светских вечеров они слишком большие, поэтому приходится идти на крайние меры, чтобы не тревожить гостей. Во время выступлений их можно и отпустить — публике нравится этот образ; но обычно мне их помогают утянуть и развязать — сама я даже не дотягиваюсь до узла. Робин выдыхает дым — он ореолом окутывает луну; молчание между ними затягивается снова, но Авантюрин уже не чувствует тошноты. Мимо проезжает машина — она сигналит им коротко, будто приветствуя, и исчезает в неизвестности дороги. Робин провожает ее взглядом — долго вглядывается в темень; Авантюрин тоже выглядывает — но, честно признаться, взгляд его цепляется за другое. Он тянет руку и осторожно касается узла, сдерживающего крылья — он, растянутый, падает где-то рядом. Перья пушатся, дрожат на ветру, и, освобожденные, крылья Робин теперь кажутся больше, чем есть на самом деле. Она оборачивается, явно заметив изменения. — Извини, — говорит Авантюрин. — Показалось, что лучше не стоит сдерживать себя, раз рядом никого нет. Крылья наверняка мешают — в повседневности и обыденности, учитывая насколько они, оказывается, большие — кажется, ими можно укрыть целого человека. Выглядят тяжелыми — но Робин ему только улыбается и Авантюрин замечает, как топорщатся ее перья, пытаясь снять напряжение. — Что же, раз мы так бессовестно сбежали с вечера, — он поднимается на ноги — и перед глазами все еще плывет; не настолько сильно, чтобы потерять опору, но достаточно, чтобы не забыть, что было до, — предлагаю абсолютно также бессовестно на него не возвращаться. Может быть, есть что-то, что ты сейчас хочешь съесть? Робин задумывается, подпирает голову рукой. В ее пальцах тлеет сигарета: она смахивает пепел. — Если честно, сейчас я бы не отказалась от бургера и острых крылышек с сырным соусом. На его взгляд — явно полный недоумения и некого сомнения — она отвечает снисходительно: — Ну я же не собираюсь есть свои крылья. Чего ты на меня так смотришь! Когда они, кстати, перешли на «ты»?

***

Следующим утром он вспомнил, что так и не взял у нее автограф. Днем Робин выложила фотографию в соцсети: селфи с коробкой из-под куриных крылышек в руках с логотипом ресторана быстрого питания, где они ужинали. Кажется, у кого то больше не будет продыху от посетителей.

***

В понедельник Топаз, явно расстроенная, не общалась с ним целый рабочий день. В обеденный перерыв он попробовал снова послушать песни Робин. Топаз с сомнением косилась на него и целый день, пока Авантюрин прямо перед ее носом не закрыл вкладку. Это все еще не то, что могло бы его зацепить.

***

В воскресенье Робин выкладывает пост с объявлением о своем гастрольном туре. Авантюрин не был на нее подписан — ее посты попадались сами собой в его ленте: видимо, произошел какой-то сбой в алгоритмах мессенджера. Однако Авантюрин бесцельно ознакамливается со списком галактик и планет и абсолютно также бесцельно ставит лайк — ровно также, как и миллионы других подписчиков. Комментарии на этом посте, кстати, разрывает: Авантюрин хочет отложить телефон, пока ему не прилетает уведомление. От Робин. Она решает добавиться к нему в друзья.

За четыре года до того, как Авантюрин пожалеет о своих действиях

Робин исчезла слишком резко. Возможно, практически также, как и появилась в его жизни. Появилась ненадолго физически, но почему-то так вышло, что была с ним ментально. Первым ее сообщением была скинутая рецензия на один из фильмов ужасов — Авантюрин тогда вспомнил, что, кажется, рассказал ей о том, что ему нравятся хорроры — и он отметил, что в конкретно этой кинокартине нет ничего цепляющего и ничего, что стоило бы так сильно нахваливать. Тогда Робин предложила составить список хороших по его мнению фильмов, и Авантюрин удивился, что она такое смотрит тоже. [не смотрю особо. я вообще ничего не смотрю — слишком мало свободного времени.] Робин и раньше пропадала надолго и прямо посреди разговора — чем, собственно, и грешил сам Авантюрин; у каждого были свои жизни и свои обязательства, однако когда он увидел имя неподражаемой мисс Зарянки в списке номинантов на каком-то межгалактическом конкурсе, который организовывал непосредственно КММ — вдруг ощутил радостное волнение: его это удивило. Чувство — новое, до этого ему незнакомое — теплилось где-то под ребрами; оно отличалось от знакомой мести тому же Освальдо и отличалось от ядовитой зависти, которую он испытывал — больше всего Авантюрина удивило то, что чувство это было светлым. В нем осталось хоть что-то от доброты? Это почти радостное волнение. Честно признаться, положа руку на сердце — он ждал, когда вновь увидит мисс Робин; это как ждать приезда старого друга, когда вы не виделись очень, очень давно — однако на самой церемонии он не видел Робин; награду — символический кубок — забрал менеджер за кулисами; ее имя даже не объявляли для того, чтобы чествовать. Он спросил у агентов, где же сама Робин, но ему ответили лишь то, что она сейчас занимается важным проектом — поэтому не пришла. Робин не заходит в сеть. Неделю. Две. Месяц. Второй. Идет уже четвертый месяц, как ее простыл след. Она не отправляет посты и не отвечает своим подписчикам. Комментарии разрываются: где она? что с ней? Последнее интервью было и того дольше. Желтая пресса пестрит в догадках. Все селебрити, которых опрашивали журналисты, говорят одно и тоже: с Робин они не контактировали за два месяца до самой яркой церемонии награждения, куда она не пришла. Авантюрину она в последний раз ответила за месяц до церемонии. Сказала, что, возможно, будет, но не уверена окончательно. Заголовки новостей пестрят о ее неожиданной пропаже. Ангельская дива, ушедшая так быстро, на рассвете своей карьеры. Дошедшая до пика популярности, она исчезла, не оставив после себя и крохотного перышка.

За три года до невысказанных слов

Авантюрин живет.

За два года до прощания навсегда

Авантюрин живет.

За ___ года до сна Эны

Состав любимого коктейля Авантюрина: — бурбон; — горечь после пробуждения от сладкого сна; — сахарный сироп; — цедра апельсина. Украшение: вырванное из груди сердце. Он называется: «Я скучаю по тебе». Один из самых значимых проектов Авантюрина, помимо будущей Пенаконии, план к которой разрабатывается в отделе стратегических инвестиций уже как __ года — планета Цоара. В ней достаточно природных ресурсов, что может быть весьма полезно для КММ, но слишком много войн за последние системные пятьдесят лет — для того, чтобы привести экономику планеты в норму, нужно было предотвратить не только межличностную расовую войну, но и сделать так, чтобы пакт о соглашении о сотрудничестве с КММ подписали местные шишки — это достаточно сложная работенка с тем фактом, что каждый из этой планеты настороженно относится к чужакам. Это не удивительно: когда Авантюрин впервые прибывает на планету, его отводят в местный госпиталь — война раскрывается перед ним тяжелым хлопающим звуком взрывов и людскими страданиями. Авантюрина приводят сюда, потому что это — нейтральная территория, построенная относительно недавно людьми, которые высадились до него. Эдакая гуманитарная акция: как правило, госпиталь принимает к себе всякого страждущего, вне зависимости от стороны воюющих. Авантюрин удивляется не сколько такому решению, сколько тому, что это работает: Цоара не слишком-то передавая ни в плане технологий, ни в плане современных взглядов. Нейтральная территория кажется чем-то утопичным. — Госпиталь открыл ангел, — рассказывают ему, пока они петляют по коридорам. — Он спустился с небес, шестикрылый серафим, чтобы отмолить наши грехи и спасти от кары небесной. Цоара не хотела вмешиваться в войну остальных четырех планет, но нам не дали выбора: до того, как прибыть сюда, пали Амора и Сэдом. Мы скорбим: каждый из них — кровь от крови нашей; но не хотим повторять их судьбу. Авантюрин не успевает задать вопросы — над крышей снова что-то хлопает, взрывается истошной агонией сирена; мгновенно, как по щелчку пальцев, засуетилась охрана и солдаты, все еще способные двигаться. Это пробуждает неприятные воспоминания — при набегах катикан суета была точно такая же. Он давно уже мне вспоминал о прошлом. — Золотой господин, прошу, отойдите на полшага назад, — говорят ему между тем. — Сейчас будет очень много раненых. Лучше не мешать. Авантюрин смотрит за тем, как медсестры меняют окровавленные бинты, слышит глухой скрип каталок; его дергают за рукав, чтобы он обратил внимание на что-то другое, и Авантюрин поворачивает голову: прежде, чем осознать, что происходит, его несильно толкают в бок — кажется, он сделал лишние шаги вперед, а не назад. Робин выглядит хуже, чем раньше: у нее еще сильнее похудевшее лицо, не бледное, но будто бы серое — безликое по своей сути — осунувшееся; впалые глаза — видимо, от недостатка сна — но все та же улыбка. Теперь Авантюрин понимает, что они имели в виду, когда говорили об ангеле, прибывшего с небес: крылья Робин знакомо стянуты сзади для того, чтобы не мешать остальным. Действительно — шестикрылый серафим; у нее все та же улыбка, когда она что-то говорит лежащему на каталке создату — она держит его окровавленную руку в своей. Авантюрин ясно видит: ему оторвало ногу. Вместо плоти — торчащие шмотки мяса и обугленная кость. Только сейчас он понимает особенно четко: его не трогают людские страдания — но задевает струны души сама Робин. Робин неосознанно поднимает взгляд и встречается с ним — и улыбка, мягкая и успокаивающая, с ее лица быстро исчезает. Блеск в глазах утихает — она будто бы видит того, кого видеть не хотела совершенно; стремительно проходя мимо него, она не задерживает зрительный контакт — и возвращает улыбку для пострадавшего. От Робин пахнет кровью и медикаментами. — Это она, — благоговейно отвечают ему. — Это наш ангел, наш серафим. Без нее Цоара сгинула бы еще три года назад. Три года назад. Тогда, когда Робин исчезла.

***

Ангел спит в самодельных ветхих бараках вместе со всеми — или не спит вовсе, как сейчас; ангел зажигает свечу, когда заканчивается залп бомб и умолкает сирена; проверяет чужое дыхание — каждого. Вместе со свечой петляет между койками, поправляет сбившееся в бреду одеяло. Промокает взмокшие лбы полотенцем, смоченным в холодной воде. Напевает колыбельную. — Они верят в то, что я ангел, но это не совсем так. Робин знает, что он стоит недалеко. Лопатки холодит стена; Авантюрин все это время думал, что ей сказать, но в голову не лезло ничего вразумительного. Парадоксально: теперь, зная, куда запропастилась эстрадная дива, в нем нет ни обиды, ни печали — в нем ничего нет. Робин, до этого подарившая ему стабильность и иллюзию опоры, даже сейчас кажется всего лишь наваждением, а не реальным человеком. — Впрочем, пусть верят, — Робин пожимает плечами, смачивая руки в тазу с водой — Авантюрин видит, как она окрашивается в красный. — Людям всегда нужно во что-то верить для того, чтобы пережить кошмар в своей жизни. Робин смачивает руки в воде — ее ладони и пальцы все в крови, на рукавах рубашки виднеются темные пятна. Авантюрин вспоминает, как точно со своих рук кровь стирала его сестра. Парадоксально: теперь, со временем, он уже не вспомнит ее лица — но образ все еще видится ему во снах. — Я думаю, у тебя много вопросов? — Ровно также, как и у тебя. Робин смотрит на него нечитаемо — и видеть ее _такую_ достаточно странно. Будто бы все это происходит не по-настоящему — будто бы Робин не может быть настолько подавленной происходящим. — Осталось понять, с чего стоит начать. Она говорит полушепотом — чтобы не разбудить остальных. Авантюрину говорили, что она не спит до последнего, пока не удостоверится, что с пациентами все в порядке. — Наверное, мне стоит извиниться — за то, что ничего тебе не сказала. При резком исчезновении и разрыве социальных связей люди обычно бегут от ответственности — так, по крайней мере, говорилось в тысячах статей, которые он прочитал. Проблема в том, что Авантюрин не то чтобы злится на Робин — наверное, он бы поступил точно также, если бы когда-то их общение стало теснее обсуждения ужастиков и грядущих мероприятий. Авантюрин никогда не интересовался ее положением дел, потому что считал это вопросом ради вопроса. Робин никогда не интересовалась делами КММ. Они говорили на отвлеченные темы — будто бы и не было конфликта сторон, когда Авантюрин пытался стать ближе к Пенаконии через нее. — Ничего. Меня это не особо трогает. — Я знаю. Это трогает меня. Крохотный огонек дрожит от ее дыхания. Робин все еще полощет руки: она моет их с мылом уже третий раз. Ей кажется, что кровь под ее ногтями не отмыть. — Тяжело говорить о всякой привязанности, когда друзей у тебя особо не было, — говорит она. — Не то, чтобы я чувствовала себя одиноко все это время — но если бы мне не было, чем заняться, я бы определенно впала в меланхолию. Я определенно бы стала такой, если бы осознала свое одиночества — и наполняла свою жизнь посторонним шумом для того, чтобы не думать об этом. Робин будто бы просыпается. Она смотрит на свои ладони. У нее стерты костяшки пальцев. Что-то ей это напоминает. Авантюрин хочет сказать, что ему все равно, но он молчит. Почему-то ему кажется, что сейчас Робин стоит послушать — потому что в действительности ее никто не слушал очень, очень давно; как и не слышал. — Господин Авантюрин, какое наследие оставили авгины после себя? — Они оставили высушенные пустынные земли и кровавое пятно в истории Сигонии, — он отвечает безразлично; заученно, можно сказать. — Единственное живое, что можно осталось от нации — все еще физически существующая планета. — Это вы. Робин выдыхает. — Я бы тоже хотела оставить что-то после себя. Что-то ценнее, чем первое место в чартах и звонкую славу. — Мою жизнь, — вкрадчиво говорит Авантюрин, — продали за горстку монет при первой возможности; сумма была чуть меньше, на которую можно купить партию рогатого скота. Не думаю, что моя жизнь имеет какую-то ценность. — Я не согласна. Чистого полотенца нет — она вытирает руки о подол своей юбки. Впрочем, лучше не стало. — То, что вы дышите, уже является ценностью. — Лучше бы я умер вместо своей сестры. — Взгляните на этих бедолаг, — Робин окидывает взглядом помещение, — сейчас они мирно спят, но когда они проснутся — они будут думать точно также. Они будут так думать всю оставшуюся жизнь, и вы прекрасно знаете, что из этого выйдет. Поэтому я здесь: я здесь для того, чтобы предотвратить очередной геноцид и массовое вымирание цивилизации. А вы здесь — для чего? Авантюрин не помнит лицо сестры — оно стерлось со временем, как и ее блеск глаз и колыбельные. Авантюрин помнил лишь одну молитву — Треокой Гаятре — ее повторяли мать и сестра. Говорили, что он благословен самой богиней. Где же было это благословение? — Сигонийцы, — говорит Робин. — Верили, что все идет своим чередом. Что рано или поздно порядок восстановится, согласно пророчеству Гаятры. Под ее взором процветали цивилизации и одновременно с этим ожидали свой крах; значит ли это, что ваша жизнь — всего лишь следствие текущей истории? Все идет своим чередом, Какаваша. Пусть тайны твои останутся при тебе; и никто не раскусит твою хитрость. — Вы выжили, потому что должны были выжить. Вы играете фишками, которые вам вручила сама Гаятра при рождении. В зависимости от выпаденной грани, вы меняете свои планы и подстраиваетесь под ситуации: но это равносильно с судьбой — вы не умрете, пока не придет время. Какаваша — часть Порядка. У тебя изначально не было выбора. — Это ли не наследие? Это ли не то, что осталось от когда-то процветающей Сигонии? — Робин прячет взгляд. — От моей родной планеты тоже ничего не осталось — кроме меня и брата; я не помню лица матери и даже не помню песню, которую она пела, чтобы нас успокоить. Но я помню, с каким звуком трескались колонны и ломались чужие кости. Поэтому я здесь — чтобы оставить после себя не только воспоминание, но и что-то ценнее. Эстрада — просто способ достижения цели. Теперь Авантюрин понимает. Если так подумать — не такие уж они и разные; слеплены из одного теста руками опытных дельцов. Поэтому Робин отказалась от сотрудничества. — Не уверена, что смогу вернуться в ближайшее время, — Робин садится в угол, пока ее бесформенная тень падает на стену напротив. — Если вы сделали выбор, принесете мне в следующий раз кассеты с фильмами? Только не ужастики. Я бы хотела показать их местным детям — они никогда не видели кино. Выбор, который сделает Авантюрин, не является правильным или неправильным — но определит дальнейшую судьбу. Это — очередной бросок фишек; в зависимости от выпавшего числа, он приспособиться к возникшей ситуации и вывернет все в свою пользу. Робин опускает голову, нервно перебирая складки на юбке, и Авантюрин делает ровно шесть шагов к ней — ровно столько же, сколько прошло лет с их первой встречи; он садится рядом с ней и опускает голову на плечо — почти доверительно; позволяя человечности и, может, какой-то сентиментальной мягкости взять вверх хотя бы этим вечером. В помещении душно и пахнет медицинским спиртом; Робин начинает петь — он никогда не слышал мотив этой песни. Эту колыбельную не пела и сестра в его снах — поэтому сейчас эта песня ему нравится.

***

Ровно через сутки после того, как был подписан пакт об окончании военных действиях, ровно через сутки после того, как Авантюрин закончил проект и добился соглашения Цоара о взаимовыгодном сотрудничестве с корпорацией, ровно через сутки после того, как корабль инвесторов покинул планету, в шею Робин попадает пуля. Он узнает об этом из новостей. Что ему делать? Ему вернуться? Ему нужно ее увидеть? Она жива? Она дышит? Она откроет глаза? Она умирает? Что сейчас с ней? Она вернется? Она выживет? Что он сможет сделать? Нужно успокоиться. Сосчитай до ста, Авантюрин. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять, сорок, сорок один, сорок два, сорок три, сорок четыре, сорок пять, сорок шесть, сорок семь, сорок восемь, сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре, пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят, шестьдесят один, шестьдесят два, шестьдесят три, шестьдесят четыре, шестьдесят пять, шестьдесят шесть, шестьдесят семь, шестьдесят восемь, шестьдесят девять, семьдесят, семьдесят один, семьдесят два, семьдесят три, семьдесят четыре, семьдесят пять, семьдесят шесть, семьдесят семь, семьдесят восемь, семьдесят девять, восемьдесят, восемьдесят один, восемьдесят два, восемьдесят три, восемьдесят четыре, восемьдесят пять, восемьдесят шесть, восемьдесят семь, восемьдесят восемь, восемьдесят девять, девяносто, девяносто один, девяносто два, девяносто три, девяносто четыре, девяносто пять, девяносто шесть, девяносто семь, девяносто восемь, девяносто девять- Сто (п). Проснись, Какаваша.

За ___ системных часов до конца Пенаконии

— Это же самый прекрасный галовианец Пенаконии — господин Сандэй! Он хотел сказать: «Я рад тебя видеть, Робин». Сандэй улыбается и напускной вежливостью, но в галантности ему не занимать — строг, опрятен, красив и вежлив; слова его — слаще меда. Волк в овечьей шкуре и дьявол в ангельском обличье. Робин рядом с ним молчит, смотрит стыло и блекло — смотрит сквозь него; Авантюрина пугает этот взгляд и платок, повязанный на ее шее. Авантюрин хотел сказать: «Я очень скучал по тебе». Но в итоге они играют в словесную перепалку с нынешним главой Дубов — и Робин вежливо прощается с ними. Ссылается на плохое самочувствие. Когда она уходит, впервые за несколько лет молчания она присылает ему сообщение: [я тоже рада тебя видеть.] Любимый коктейль Робин — «Последнее прощание». Его состав достаточно прост: — полбаночки холодной «Услады»; — горький сироп несбывшихся надежд; — взболтать; — украсить выпавшим пером; — добавить невысказанное «я люблю тебя» от Авантюрина. Выпить прямо перед смертью. Осторожно: возможен бурный всплеск мемории. В случае нервного срыва: стянуть крылья, чтобы невозможно было дышать. Робин больше не дышит — во сне; это плата за истину, которую она приобрела. Как расплатишься ты, Авантюрин?