Хроники Хунгралапеты

      Спустя ещё три дня они пошли мимо долгих маковых полей, бело-лиловым ковром лёгших на долины до самого горизонта. Их делили лесополосы и рощи тополей и акации. У большого постоялого двора с базаром и стоянкой караванов продали половину рабов, и в клетке стало на порядок свободнее. Её хорошо оттёрли от пыли, раздавленных мух и испражнений и присыпали известью. Нарциам обрадовался, но вскоре освободившееся пространство загрузили маком в вязанках и четырьмя коробами маковых семян, так что теснота стала пуще прежней. — Не вздумайте жрать. - Наказал воин в шлеме с зубами. — Здесь растится мак для тысячи городов. - Сказал Рога соратникам, - Из него треть уходит на обезболивание боевых ран, а ещё треть едят так, чтобы запьянеть.. — Откуда ты знаешь? - Спросил один из рабов, утерев с треснувших губ верблюжьих мух. — Я его продавал. А потом меня им же обезболивали. О, я о маке знаю всё! — Ясно. - Раб снова лёг и закрыл губы сгибом локтя, чтобы не лепили. Продолжили путь. Влага с приближающихся гор орошала эти земли и смягчала сухость, отчего зелень вдруг стала обильнее, а воздух свеж и ароматен. По утрам над маками стояла влажная дымка, напитанная терпким духом опиумного цветения, и солнце играло в пару маленькими радугами. Вдали на косогорах с восточными кедрами и пихтами стояли поселения местных племён всё с теми же башнями для защиты имущества и семей от налётов. Раз увидали могучую крепость у старого каменного моста через реку. Там стоял гарнизон, то ли одного из имирийских полисов, то ли горных царств. За маками раскинулись луга, бескрайние долины трав с редкими рощами. Это были Великие Пастбища, необъятный простор, где жили пастушьи племенные союзы. Рабов тут никто не держал, за исключением добытых в бою, поэтому за весь путь через Пастбища ни одного из клетки не продали. Только травянистые долины, невысокие холмы, лиственные рощи островами, иногда, в балках и долинах рек, леса с утопленными в воде стволами наподобие мангр. Целые стада коров и коз паслись тут, и табуны лошадей темнели на горизонте.       Но вскоре и Пастбища стали иссякать: ярко-зелёные луга редели, равнина ломалась и бугрилась, цепи сизых гор исчезли за горизонтом на востоке, а за рекой окрест раскинулись полноправные пустыни. Маковые Поля и Великие Пастбища были жаркими, но богатыми на зелень. Этот же край являл собой каменистую равнину, где участки жёсткой как проволока травы и сухих кустарников перемежались с голой пустыней и скалами. Сколько не смотри вдаль - только бело-жёлтая долина, изломанная холмами, усыпанная побледневшими от солнца скалами. Редкие реки бежали в каменных руслах, а бирюзовые озёра странно контрастировали с голыми скалами цвета латуни. Они остановились в тени крутого скального массива, поросшего диким можжевельником. На вершине скалы высилась крупная глинобитная крепость Согокерт, сейчас заброшенная и осыпающаяся. Упавшие камни местные растаскивали на стройки. По окрестностям были разбросаны кости людей и лошадей. Витая лестница в крепость была разрушена почти до самого верха, до каменной арки ворот. — Это долина Хунгралапета. - Сказал один из семи оставшихся рабов, - Знаете, как переводится это название? Долина Извергов. — Никогда не слыхал. - Ответил Нарциам, - Многообещающе. В тени стен Согокерта Нарциам, которого ночью донимали кошмары, задремал спиной к валуну. Он проснулся уже к самому закату от тревожных криков сидмонян-воинов. Работорговец и его приказчик-гермафродит суетились, командовали и бегали вокруг скалы в поисках подъёма в крепость для укрытия. Воины затягивали боковые ремни на кирасах, застёгивали подшлемники, готовили копья и мечи. По долине на западе поднималась пыль - шли всадники. Они были конные, не на верблюдах. — Осергины. Горцы-налётчики из аборигенов. - Кратко пояснил один из рабов, некогда трудившийся в полях у Иприана. - Дело дрянь, парни. Всадники обогнули лагерь, чтобы позднее солнце светило им в спины, а работорговцам - в глаза. Под красным диском они скакали как неясные чёрные тени, то сливаясь воедино, то распадаясь на многочисленные кавалькады. — Пятьдесят, нет, семьдесят. - Комментировал один из сидмонских воинов, - Если сумеем удержать пригорок, выстоим - долго они не дерутся.       Нарциам рассмотрел осергинов: на стройных крепких лошадях, в чешуйчатых панцирях, блестящих на солнце, как зеркало, в шлемах-куполах с пышными гривами. У знатных воинов на плече односторонний чёрный плащ, битый мехом горностая, на шее шерстяной шарф пёстрого цвета. Те же воины, что победнее, были только в бараньем плаще на голое тело, в меховой шапке на голове, с ожерельями из клыков кабана и медведя на загорелой груди. Они налетели с ужасающим криком, воем, визгом, будто яростные горные духи, потревоженные незваными гостями. Злобные стрелы полетели, жужжа гусиным пером, со всех концов, и первые раненые закричали от боли. Налётчики кружили и били из гнутых луков из дуба и оленьего рога, недосягаемые для копий и мечей, ловко уворачиваясь от дротиков и отбивая их круглыми щитами. Когда один из осергинов упал с сидмонским дротиком в груди, то другие снова заорали и бросились в ближний бой на мечах, топорах и булавах. Один схватил сидмонянина за шею арканом, а второй ударил его топором, разрубив лицо надвое. Другого пробили стрелой в упор, и, спешившись, разбили голову булыжником. Третьего на ходу пригвоздили копьём к скале, пробив бронзовый нагрудник. Полилась на горячую почву алая кровь, отсечённые конечности полетели по кочкам. Кони носились и мельтешили, люди кричали, топали сапоги, лязгало оружие. Сидмонцы бросились бежать - сперва двое, потом трое, потом остальные, - но их настигали, срывали шлемы и кирасы, отсекали руки, ноги и головы, в упор били из лука, топтали лошадьми. Гермафродит что-то доказывал нападающим, но один из осергинов - великан в бараньем плаще поверх стальной чешуи, - поднял его на копье как на колу одной рукой и что-то громко ликующе кричал, потрясая телом как знаменем. Работорговца взяли за ноги и с размаху разбили его голову о камни. Сидмонские солдаты ещё не успели умереть, как им вырвали из носов, ушей и губ серьги и кольца вместе с плотью, отрубили пальцы с перстнями, отсекли пенисы, раскрыли челюсти ножами в поисках золотых зубов.       Рабы, кто не сбежал, сидели гурьбой на корточках, сжавшись и закрыв головы руками. Кто-то выл от страха, кто-то молился, кто-то молчал. Мимо Нарциама потекла по скалам струя мочи. Рокот битвы стих, только шумели распалённые лошади да смеялись, будто лаяли, чужаки. Нарциам поднял голову. К нему верхом на белом коне подъехал военачальник. У коня была красная сбруя, обрамлённая серебром и турмалинами. Красная с синим попона расписана золотой нитью. Ножны инкрустированы клыками горных львов и фигурками птиц и серебрянной лозою хмеля. Он снял шлем с великолепной красной гривой, утер лицо платком и с интересом разглядел троих уцелевших рабов - жалких, почерневших, отощавших. — Ти бить рап? — Я раб. - Сказал Нарциам и указал на Рога и Вимшаверу, - И они тоже. Озергин кивнул. Он коснулся обухом клинка раны Вимшаверы, поцокал языком. — Лечить, иначе чернеть. — Нечем лечить. — Цвиеток идлысцзава. - Вставил один из воинов. - Рана проходит. Желтый цвиеток. Вимшавера пошевелился, обрадованный перспективой исцеления. — Бысть удача. Придти оцзыргын. Есть меньшая из бед Хонъалабейта. - Военачальник засмеялся, - Может приходить большая беда. Нарциам и остальные молчали. — Воду забирать. Юг идти. Если дожить, значит, дожить. — До чего дожить? — Бысть крепость. Бысть кров.       Озергины сели на нагруженных добычей лошадей, повязали верблюдов и поехали прочь. Их дом был в горах, в прохладных хвойных лесах и высоких лугах, а здесь только охотничья территория. Мухи жужжали над полем брани, над ошмётками людей и запекающейся кровью на камнях. Скоро прилетят грифы и приползут вараны. — Этому миру точно нужен Избавитель, говорю вам. - Сказал Нарциам. — Но его нет. - Ответил Рога, - Сейчас нас избавим только мы сами.       Нарциам с товарищами взяли воду - по два больших бурдюка на плечо через ремень на шее, - остатки продовольствия, обули трофейные сандалии. Оглянулись на одинокую открытую клетку среди степи и пошли по дороге на юг. Солнце пекло неумолимо, почва нагрелась, как кирпичная печь. Казалось, как бы ты не прятал лицо от солнца, оно всё равно добиралось до кожи, до глаз, отражаясь от самой земли. К счастью, задул северо-восточный ветер, зарождающийся где-то у ледяных пиков, и дышать стало легко. В полдень трое встали на привал внутри скальной глыбы, треснувшей надвое и по кругу заросшей тамариском. Вимшавера бродил по округе и искал упомянутые жёлтые цветы. Его рука толстела, смердела и шла синюшными пятнами. Все трое поели трофейную ореховую пастилу и сухарей с маком, попили воды из бурдюка и прилегли вздремнуть в тени.       Когда солнце преодолело зенит, продолжили путь по бесконечной твёрдой дороге, змеящейся вдаль, в горизонт. Они могли бы идти прямо по пустыне: ни трава, топь не препятствовала бы им, только твёрдые скалы - гуляй не хочу. — Как думаешь, что там за крепость? - Спросил Рога. — Какой-то невольничий центр, как пить дать. Рудники или обслуживание гарнизона. — Толково ты мыслишь. — Помогло бы это дойти. Ночью придут шакалы или кто тут ещё водится. Отобьёмся ли втроём - вопрос. — Втроём ли - вот вопрос. Они оба обернулись. Вимшавера брёл позади, всё хуже и хуже. Он пил больше их обоих, и его запасы воды вдвое отставали от расчётных. Рука болталась в повязке с мухами, побуревшей от сукровицы и крови. — Жалко паренька. Ему бы побольше сил и смог бы дойти до Иприана, переплыл бы как-нибудь - и всё, в родных краях. — Жалко. - Подтвердил Нарциам. — У меня четверо детей и жена. Тьфу ты, что ни месяц жизни - всё дальше от них. Вот скажи, и чего я тогда полез на этого быка? Она бы меня не полюбила без этого зрелища?       Нарциам промолчал, не выдержал и снова попил. Бурдюк стал ещё легче. Они продолжили путь и шли дотемна, до первых звёзд. Шли бы и дольше, но Вимшавера уже еле полз, перекосившись и хрипя. На привале прямо на почве между старыми турангами он начал бредить то ли во сне, то ли бодрствуя. Рога и Нарциам по очереди сходили на разведку за водой, но так, чтобы не терять из виду огонёк костра; в противном случае можно было уже не вернуться. Так ничего и не нашли, но зато Нарциам наломал пузатый кактус, который, как он видел, воины иногда жевали. Вместе с сухарями и полосками копчёной утки он и стал их ужином. У кактуса была жёсткая как бычья кожа кожура, но сочная мякоть со странным вкусом. Вимшавера есть не стал, даже когда ему очистили мягкую начинку.       Дозор не ставили, так как толку от этого не было. Лодыжки покраснели и опухли от ходьбы, сил не было, хотелось пить, окрест лютая полупустыня - куда и как бежать от врага? А шакал так и так шумит, чай, разбудит. Что до встречи с людьми, то пусть она лучше состоится, несмотря на все риски.       Только их разбудил не шакал, не разбойник, не варан. Ветер задул, неся тучи колючей пыли, потом забил, забесновался, погнал мелкие камушки. Все трое забились под большой камень, так, чтобы он стеной встречал удар стихии, легли почти в обнимку. По мере усиления пыльной бури это перестало спасать, ветер толкал, пылью и щебнем драл по коже. Чёрная ночь окрасилась в адский цвет с нотой рыжего. Рога что-то кричал Нарциаму, но тот ничего не слышал. Люди скрючились на земле, лицом в почву, голову закрыли руками. Мимо них воющий ураган прокатил сухое бревно, потом ослиный череп. Сплошные каскады пыли шли яростной бурей по всем сторонам света; пыль набилась в глаза, в уши, в рот, ничего нельзя было видеть на расстоянии вытянутой руки. Нарциам не знал, сколько длилось это дьявольское испытание. Могло и час, могло и сутки.       Он проснулся от бредовой дрёмы от яркого солнца и жары. Неспособный думать ни о чём другом, он схватил бурдюк, ремень которого петлёй обмотал его шею, и пил, пил, пил, не беспокоясь о запасе воды. Потом уселся, и слой пыли облетел с него, как с раскопанной древности. Рога нигде не было. Вимшавера бесформенной грудой тряпья и сгоревшей кожи лежал неподалёку. Два варана размером с собаку ели его тело: хватали челюстями, надували серые шеи, трясли уродливыми головами. Нарциам бросил в них камень. Ящеры не обратили на него никакого внимания. Вот такие, как они, только и благоденствовали в этих проклятых местах: жара нипочём, нюх позволяет отыскать воду и пищу в округе, а один раз поел - и сыт неделю.       Нарциам, пошатываясь, встал, осмотрелся. Пыльная буря прошла без следа, рассеялась также быстро, как и началась. Нарциам поднял голову и во всю силу лёгких закричал небу, и поистине давно оно не слышало крика подобной ярости, ропота и отчаяния. Откопав под песком единственную сумку с продовольствием Нарциам побрёл дальше на юг в слепой вере в несуществующую, возможно, крепость. Шаг, шаг, шаг. Камень, солнце, колючие кусты. За холмом - холм, за долиной - новая долина. Может, под той скалой будет какая лужа? Может, в том овраге найдётся хотя бы горсть сырой грязи? Но нет. Камень, солнце, равнодушные деревья, очерствевшие от неласковой жизни.       Нарциам набрёл на разваленную хижину из камней-валунов: одна стена осыпалась, крыши не было. На полу засохший помёт зверей, битая глина, древесные обломки. У входа лежала коровья лепёшка, и этот знак близости человеческого селенья воодушевил Нарциама так, будто он вышел на цветущий оазис. В хижине он сел к стене и сделал три последних глотка - больше воды у него не было. “-Чем я, в конце-концов, лучше других?”. - Спросил он себя. С чего бы ему найти в итоге спасение, а не умереть от жары и жажды в это глуши, как многие до него? Нелепая надежда лгала, будто он особенный для неумолимой судьбы, как и сотням, сгинувшим тут прежде. Но нельзя было допускать таких мыслей. Он ещё доберётся до людей, он найдёт воду и еду, он выживет. — Есть кто? Чудо, но это был Рога. Он ещё сильнее отощал и почернел. Помутневшие от жажды и страданий глаза глубоко запали. Странно смотрелись крепкие солдатские сандалии на теле, сухом как жердь, на которой болтаются рваные клочья ткани, словно на огородном пугале. — Рад, что ты выжил. - Сказал Нарциам, не в силах встать. — У тебя осталась вода? Хоть глоточек. — Нет. — И у меня нет. И те клятые кактусы не видать, а сил их искать нет.       Они молча посидели какое-то время, потом встали и пошли.