Искушение всегда рядом

Гипермаркет "Карфур". Осеннее утро. Очередь из соискателей работы тянется от отдела кадров до парковки. Парень стоит в тени, курит. В руках — поддельное резюме: "Опыт работы — грузчик, складской работник". На самом деле — он никогда нигде не работал. Ему просто нужны деньги. И крыша над головой. Тэхен — высокий, но не монолитно, скорее, вытянутый, как тень от фонаря поздним вечером. Хорошее телосложение — не спортзальный манекен, а естественная крепость: узкие бедра, плечи, на которых сидит рубашка так, будто она там и должна быть. Не накачанный, но сильный— сила в жилах, в том, как он держит спину, даже когда устал. Глаза — синие, но не наивные. Светлые, холодные, как лед на луже в марте. Лицо — резковатое, но не грубое. Скулы не бросаются в глаза, нос аккуратный. Переехал в город совсем недавно, забрав вместе с собой маму, поэтому работа была крайне необходима. Как только подошла его очередь, то он мигом зашел в кабинет начальника охраны. За столом — мужчина в дешёвом костюме, рассматривал резюме, как фальшивую купюру. — Почему у нас? Тэхен пожал плечами. И сказал первое, что пришло в голову: — У вас хорошие отзывы. Начальник хмыкает. За его спиной — зеркало. Юноша замечает движение: кто-то наблюдает из соседней комнаты. Это показалось странным, но Тэхен сбросил это на простую усталость. Как только он вышел, его остановил охранник: "Шеф хочет познакомиться". Ведут в лифт, на третий этаж. Никто здесь не спрашивает, не интересуется, а делают то, что хотят. Лифт останавливается. На третьем этаже по-другому: холодные оттенки стен, кожаные кресла, да и в целом присутствовало неприятное ощущение. Он зашел в кабинет, яркий свет ударил по рецепторам. В кресле — директор. Безупречный костюм. Лёгкая улыбка. Шеф разливал коньяк: — Тэхен, да? Интересно... Почему человек с твоей... внешностью, идёт работать фасовщиком продуктов? Тэхен чувствует взгляд, скользящий по своему лицу, шее, рукам. Не как на работника. Как на товар. Это показалось жутким, некомфортным. По телу пробежала ледяная дрожь. — Деньги нужны, — намеренно грубо ответил молодой парень. — Будешь работать, — сказал директор кампании, —и, да, меня зовут Сэм. Тэхен вышел на улицу и нервно закурил. Пальцы подрагивали то ли от холода, то ли от собеседования. “В последний раз занимаюсь таким “ — пронеслось в голове парня, когда тот сделал новую затяжку. К своей старенькой квартире он дошел довольно быстро. Сняв обувь, парень направился прямиком в постель, лишь бы скорее уснуть и отпустить сегодняшнюю ситуацию. Уснул он, к удивлению, быстро. Утро. Будильник, казалось, трезвонил на весь этаж. Голова гудела, а тело затекло. Встав с кровати, Тэхен потянулся и начал собираться. Наряжаться он на такие мероприятия он не любил, поэтому надел свободного кроя джинсы и свитер. Дальше он принялся за завтрак. В холодильнике лежала лишь вчерашняя лапша, которую тот не доел. Юноша быстрыми движениями кинул в микроволновку и сделал для себя крепкий чай. Завтрак так себе, но лучше, чем ничего. Дорога заняла около пятнадцати минут. На пороге его встретил начальник охраны. Без слов, жестом, он указал, чтобы тот следовал за ним. Как только они дошли к двери с табличкой “ ЗАПРЕЩЕНО “. — Твоя зона – там. Но сначала медосмотр. — Какой еще медосмотр? В анкете это не указывалось. — Тэхен стоял в недоумении. Из тени вышел мужчина в белом халате, не врач – слишком грязные руки. Он отвел Тэхана в боковую комнату. Внутри – стул, лампа, весы. И мерная лента, как у портного. — Рост – 187. Вес – 74. Размер запястья… интересный. — проговаривал вслух данные парня. Тэхен замечает в блокноте другие имена. Все молодые. Все мужчины. А дальше замечает камеры – они не просто следят, они зуммируются на его руках, лице, спине. Парень не успел обдумать все, что произошло в подвале, как тут же его отправляют разгружать коробки с овощами. Он тут же принялся за дело, вдруг – тихие шаги. Тэхен обернулся на звуки и увидел Сэма в идеальном костюме, который появлялся как тень. Сэм берёт коробку из рук Тэхена, «случайно» касаясь пальцами: — Сильные руки. Жаль – пачкаешь их о картон. Его взгляд скользил по шее нового сотрудника, при этом останавливаясь на вене у ключицы. Юноша всем телом напрягается, но не отстраняется – играет роль «непонимающего». Так его учила мама в детстве. — После смены – в мой кабинет. Обсудим перспективы. Разворачиваясь, оставил на коробке визитку с золотым тиснением. На обороте – номер комнаты в отеле, находящегося недалеко от кампании. Тэхен стоит на месте с широко открытым ртом. Такой наглости к себе он не получал еще с детства. Сэм воспринимал его как проститутку, которая при первой возможности побежит к старому деду? Ну уж нет. Тэхен, конечно же, не пошел к нему в кабинет. Мозги еще были, к счастью. Но ладно, если бы это был единичный случай. К концу смены парень пошел в раздевалку и нашел в шкафчике новую рубашку его размера. В кармане – записка: «Чтобы не пачкал одежду». Почерк – тот же, что в контракте. Охранник, смеясь у двери: — Тебе повезло, новичок. Шеф редко так… заботится. Юноша сжимает рубашку. Понимает: это не ухаживания. Это что-то на подобии разметки товара. Он бросает одежду в мусор и быстрыми движениями собирает свои вещи. Из помещения он чуть ли не выбежал. Все казалось очень странным. Тэхен, конечно, не идёт в отель. Вместо этого – пробирается в архив на ноутбуке, ищет данные по уволившимся сотрудникам. Находит фото, причины увольнения. Он ещё немного пролистал ленту и закрыл ноутбук. Голова гудела, как будто кто-то ударил чем-то тяжёлым. Где-то в глубине сознания парень понимал, что уже надо бежать. Но для себя он решил остаться, чтобы узнать, что на самом деле происходит. Так продолжалось две недели. Нечаянные касания, улыбки, пошлые шутки в сторону парня. Он всячески пытался игнорировать или, в крайних случаях, отшучиваться, притворяться дурачком. Но в один день что-то поменялось. Тэхен был на ночной смене и нечаянно услышал, что Сэм сегодня словно с цепи сорвался. Поднял руку на сотрудника, с которым юноша нашел общий язык. Это был Чимин — молодой парень, с яркими волосами, словно лиса. Тэхен с ним отлично болтал и даже ходил на чашечку кофе в кафе в соседнем здании. Юноша понял, что тут что-то не так и пошел в закрытый сектор, в который вход был запрещен, ведь, по словам работников, директор потащил Чимина туда. Проскользнув через охрану, он вошёл в помещение, отделанное темным деревом. Оно точно отличалось от всех других, которые видел Тэхен до этого. Крики доносились где-то из одной из комнат. Руки потели, а ноги поддались дрожи. Но что-то непонятное тянуло в ту комнату. Шаг за шагом и новичок был у цели. Двери комнаты были открыты, позволяя ему видеть все происходящее. И то, что тот увидел, заставило сжаться. На огромном диване сидел Сэм, который кричал на стоящего возле Чимина. По его щекам текли слезы, а на руке красовалась огромная ссадина. — Какого черта, Чимин! — директор срывался на парня, — Ты даже с такой простой вещью не справился. — Я не мог так поступить с ним, — чуть ли не шипя, сказал юноша дрожащим голосом. Сэм истерично засмеялся и поднялся с дивана: — Раз не Тэхен в моей постели, тогда кто будет вместо него? В тот момент у Тэхена ушла земля из-под ног. Он все понял. Понял почему его легко сюда взяли, почему директор проявлял интерес, а другие были осторожны с ним. Никаких слов не последовало после здравых мыслей: " Беги!". Тэхен помчался изо всех сил, что привлек к себе много внимания в закрытом секторе. Он обернулся и увидел Сэма. Тот улыбался своей ужасной улыбкой, когда глаза, казалось, стали темными. Он. Бежит. За. Ним. Адреналин был высоким, а ноги бежали сами по себе. Парень изо всех сил старался не упасть. И вот, он уже на темной улице. Большая часть опасности спала. Тело дрожало, но Тэхен бежал дальше. Уши заложило, что стало тяжело дышать. Он не оборачивался, было страшно. Но внезапно пришло осознание того, что он в незнакомом месте. Парень остановился и попытался отдышаться, еле держа равновесие. Прошло несколько минут как Тэхен стоял посреди дороги ночью. Но из-за угла послышались чужие шаги. Парень сделал шаг назад, ещё один. И в мгновение его тело пронзило тупой болью. В глазах потемнело, а голова трещала по швам. Парень упал на асфальт без сознания.

***

Тэхен приходит в себя в подвале с бетонными стенами. На запястьях — пластиковые стяжки. Голова трещит по швам, когда парень пытается дернуться. Но шум в помещении помешал ему. Он поднял голову и увидел незнакомого парня, который сидит на стуле в тени и режет ножом яблоко. Тэхен начинает резко дёргаться и в полу крике произносит: — Какого черта, отпусти меня, ублюдок! Я ничего не знаю. Парень напротив, явно старше, не глядя, режет дольку фрукта: — «Не знаю» — это твоё любимое слово? Сэм уже засыпал им все дыры в своём резюме, — усмехнулся кареглазый парень. Резкими движениями он подошел к Тэхену, впихнул дольку яблока ему в рот, тот давится и тут же выплевывает. — Чего ты от меня хочешь?! Молодой парень присаживается на корточки, его лицо впервые видно при свете: — Посмотреть, сколько времени нужно, чтобы твои глаза перестали напоминать глаза кролика перед забоем, — он заметил кровь на чужом рукаве, — О, поздравляю. Ты порезался, пока носился как таракан по моему складу. Тэхен и вправду не заметил, как порезался. Кровь сочилась из руки, пока осколок оставался в ней. Незнакомец достал из кармана платок и зажал им рану. Тэхен дёргается — парень бьёт его по колену. — Сиди смирно. Иначе вырежу твой язык и отправлю Сэму в конверте. Он коллекционирует, — юноша хитро улыбнулся, — Меня, кстати, зовут Чонгук. Пауза. Тэхен затихает, пока Чонгук обрабатывал порез. — Почему ты это делаешь? — шепотом произнес парень. — Потому что ты пахнешь дешёвым кофе и страхом. А я ненавижу и то, и другое. Парень внимательно разглядывал Чонгука. Тот был хорошо сложен. Широкие плечи, резкие линии тела, будто вырубленные топором — не просто накачанный, а крепкий. Темные карие глаза и темные волосы, почти черные, чуть длиннее, чем надо. На нем была косуха и темные брюки. Комбо. Серьга — серебряная, простая, в левом ухе. Блестит тускло, когда он поворачивает голову. Лицо — резкое, скулы будто выточенные, слегка грубоватые. Ничего мягкого. Подбородок с едва заметным шрамом. Запах — дешевый табак, кровь или пот, что-то горькое, как перегар после долгой ночи. Под изучающим взглядом Тэхена он поднялся и вышел из помещения, не закрыв дверь. А тот остался сидеть на месте вместе с сотней вопросов и болью в руке. Подвал с голыми бетонными стенами. Одна лампочка под потолком, на полу — матрас без белья, рядом ведро с водой и смятая пачка сигарет— все, что увидел Тэхен утром. Он сел, прислонившись к стене, щурится от света. На запястьях — пластиковые стяжки, но не затянутые до конца. Подняв глаза, он увидел Чонгука, который стоял в дверном проёме, курил и смотрел в потолок. — Это что, твой «люкс»? — хрипло сказал Тэ. Чонгук не отвечал. Лишь сделал затяжку, пустил дым кольцом. Потом внезапно швырнул ему пачку сигарет и зажигалку. — Кури. Успокоишься. Парень посмотрел на сигареты, а потом на своего похитителя: — Ты меня похитил, чтобы угостить «Мальборо»? Чонгук усмехается. Садится на корточки перед ним, близко-близко. Глаза — как у голодного волка. — Чтобы ты не сдох от адреналина раньше времени. Чонгук, сказав последние слова, ушел, оставив Тэхена одного. Парень разглядывал место своего обитания и про себя усмехался. “Это надо же было убежать от директора психопата и попасть к другому”, — думал парень. Голова была тяжелой, и он принял решение пойти спать. Ночь. Чонгук выкрутил лампочку — оставил только свет из коридора. Тэхен не спит. Слышит, как парень шарит по полкам, а после наливает воду в стакан. — Ты вообще спишь? — громко спросил парень, чтобы тот его услышал. Из коридора послышался звон стекла и небольшая пауза. — Нет, — сказал Чон из темноты. Юноша переворачивается на матрасе под скрип стяжек на руках, которые сильно натирали нежную кожу. — Почему я здесь? Из коридора послышались шаги. Парень появился в луче света — без куртки, в чёрной футболке. На руках — шрамы. Много шрамов. — Потому что, если бы тебя нашёл Сэм — ты бы уже захлебнулся собственной кровью. Тэ молчал, пока парень пил воду и смотрел в стену позади него. — А тебе какая разница? Под эти слова парень поставил стакан. Наклонился, так что губы почти касались чужого уха. — Мне нравится, как ты пахнешь. Тэхен хотел дотронуться к волосам парня, чтобы быть ближе и принять правила игры, но как только он кончиком пальцев дотронулся, то в области солнечного сплетения получил удар кулаком. Парень начал кашлять и посмотрел в глаза напротив, которые, казалось, были налиты кровью. После произошедшего, парень ушел, громко хлопнув дверью. Парень проснулся от звука металла. Перед ним — тарелка с яичницей. И вилка. Настоящая, не пластиковая. — Ешь, — сказал похититель и закурил тонкую сигарету. Тэхен сначала смотрит на вилку, а затем на Чонгука. Берёт её — и резко бросает в стену. Та звенит, падает. — Не надо игр. Чонгук поднял вилку и проверил острие. Через мгновение вонзает себе в ладонь. Кровь течёт по пальцам, пока Тэ вскакивает в ужасе. — Видишь? Я тоже умею страдать, — спокойно сказал Чон, делая очередную затяжку. — И да, ведь это Чимин не хотел подсыпать наркотик в твое кофе, а после твоего побега его убили. Он вытащил вилку и бросил её в тарелку. Тэхен был в оцепенении и в страхе. Ведь только благодаря тому парню он выжил. Делая пару шагов к выходу, Чон останавливается: — Сегодня научишься стрелять.

***

Заброшенный тир на окраине города. Разбитые бутылки, ржавые мишени с дырами от пуль. В воздухе пахнет порохом и сыростью. Чон с утра зашел к парню и развязал его, чтобы после привезти его сюда. Парень ставит на бочку пистолет, когда Тэ стоит в двух шагах, руки в карманах — наблюдает, как тот дрожащими пальцами заряжает магазин. — Бери, — не глядя приказал парень. Тэхен слушается и поднимает оружие, вес непривычный. Парень встаёт за ним, поправляет хват. У него холодные и твердые руки, покрытые шрамами и мозолями. А у Тэхена наоборот — теплые и мягкие. — Палец на спуск только когда готов убить, — прошептал в ухо Чон Тэхен цепляется взглядом за мишень — силуэт человека, пытается сосредоточиться. Но ощущает, как дыхание Чонгука горячим шёпотом скользит по шее. — Ты дрожишь, — сказал шепотом Тэ. После этих слов повисла пауза. Парень резко отстраняется и закуривает тонкие, пуская в небо облако дыма. — Стреляй, болтун. И юноша стреляет. Промах. Вторая пуля — рикошет. Третья — в край мишени. На заднем фоне слышно, как кто-то хмыкает. — Хуже, чем я думал. Быстрыми движениями подходит к Тэ и вырывает пистолет, одним движением снимает предохранитель — и попадает в голову силуэта пять раз подряд. — Учись, студент, — Чон усмехается и швыряет окурок на землю. Тэхен подбирает гильзы с земли и замечает, что парень сидит на корточках и смотрит на него. — Кто научил тебя стрелять? Чонгук отряхнул руки и встал в полный рост, расправляя плечи: — Человек, который думал, что я его сын. Он смотрит на Тэ, а у самого глаза стеклянные. — Следующая мишень— движущаяся, — сказал парень и пошел к сумке из которой достал банку красной краски, которую вылил на пол и подтолкнул к юноше, — Представь, что это Сэм. Тэхен стреляет по растекающемуся пятну, пока другой наблюдает, как тот постепенно перестаёт моргать при отдаче. Последняя пуля — прямо в «сердце». — Неплохо, — тихо сказал парень Юноша перезаряжает пистолет, неожиданно направляет его на Чона, держа палец на спуске. — А если мишень — ты? Чонгук медленно подходит к парню, словно к добыче, загнанной в угол, прижимает лоб к стволу. — Тогда стреляй сейчас. Казалось, что время остановилось, а глаза не моргали. Тэхен первым отвел взгляд и опустил пистолет. — Значит, ещё рано, — бросив патроны в чужую сторону, пошел к выходу.

***

Они вместе поехали обратно в подвальное убежище. На плите шипит сковорода, свет от газовой горелки отбрасывает дрожащие тени. Чонгук стоит спиной, ловко переворачивает яичницу. Его куртка висит на гвозде — из кармана которой торчит уголок фотографии. Тэхен в это время подходит, наливает в стаканы воду и замечает снимок. На фотографии мальчик лет десяти и мужчина в военной форме стоят у танка. На обороте надпись: Отец и сын. — Это твой отец? Сковорода со звоном падает на плиту. Чонгук резко разворачивается — лицо искажено. В руке — нож для масла. — Положи. Но Тэ не отпускает фото. Видит, как дрожит лезвие в чужой руке. — Он твой отец? — тихо спросил юноша. Парень вдруг бросает нож. Он вонзается в стол между пальцами Тэхена. — Нет и не смей лезть в чужие дела, усек? — раздраженно бросил парень. Тэхен осторожно кладет фото на стол. После этого Гук с силой выдыхает, возвращаясь к плите. На которой уже подгорела яичница. — Ты готовишь, как будто делаешь это часто. Чонгук молчал, когда плечи были напряжены. Он часто дышал, не желал конфликтовать. — Для кого? — подходя ближе, спросил парень Чонгук резко включил воду, так, что брызги разлетелись по кухне. — Для собаки. После всего случившегося они молчали и ели. Никто не пытался завести диалог. Каждый был погружен в свои мысли. Чонгук все еще пытался успокоиться и привести себя в порядок, когда Тэхен корил себя за любопытство и длинный язык. Чонгук ковырял вилкой желток — именно так, как это делал Тэ вчера. — Он умер? — показывая взглядом на фото. Парень отодвигает тарелку и встает. Но не уходит — опирается руками о стол, склонив голову. — Я убил его. Тэ замирает, а старший поворачивается — в глазах ярость. — Ты доволен? Теперь ты знаешь. Чон подбирает фото и бросает в пепельницу. За этим достает зажигалку и поджигает бумагу. Быстро схватившись, комнату наполнил яркий огонь, который быстро погас, оставив Тэ наедине с собой.

***

Неделя в заточении. Чонгук снова принёс еду — консервы и чёрный хлеб. Развязал Тэхену руки, но теперь сидит напротив, что до этого не делал. Пистолет лежал на коленях. Он рассматривал парня, а тот чувствовал его взгляд — тяжёлый, изучающий. — Ты всегда так кормишь своих пленников? Или я особенный? — шепчет и тянется к пистолету. Тот не шевелится, но палец ложится на спусковой крючок. Глаза сужаются. — Особенно глупый и наглый. Тэхен ухмыляется, откусывает хлеб. Жуёт медленно, глядя парню в лицо. — А почему тогда не убил? Чонгук встаёт, подходит вплотную и приставляет ствол ко лбу парня. Рука не дрожит, а в глазах ни капли страха. Тэ не отводит глаз. Чувствует, как собственное сердце бьётся чаще — но не от страха. От азарта, ведь он совсем не знает на что способен Чон. — Ты даже сейчас не выстрелишь, — прошептал парень. За этими словами возникает пауза, как будто Чон обдумывал свои действия. И вот, он внезапно убирает пистолет и садится обратно. Достаёт сигарету, закуривает. Первую затяжку протягивает парню напротив. А тот принимает, пока их пальцы почти соприкасаются. — Ты не такой, как они, — выпуская горький дым, говорит Тэ. — Ты ничего не знаешь, — резко подняв голову, шипит. — Знаю. Ты мог бы пытать, убить. Но ты...принёс мне подушку, — осмотрев комнату, указывает на смятый матрас в углу. — Чтобы ты не орал от боли в спине. — Врёшь, — усмехнувшись, сказал Тэ. Чонгук вскакивает, словно ошпаренный, хватает того за горло, но не сжимает, просто держит. Чонгук дышит часто, бегая глазами по лице юноши. — Я тебе понравился. Чонгук отшвыривает его и плюет на землю, направляясь к двери. На пороге оборачивается — лицо как маска, но глаза горят. — Не выдумывай. Завтра будет хуже. Дверь захлопывается и Тэхен снова остаётся один. Прикасается к шее, где остались следы пальцев Чона и улыбается сам про себя.

***

Темнота. Прошло две недели. Стяжки впиваются в запястья. Чон снова привязал его. Где-то капает вода. Тэхен прикрывает глаза, считает секунды между каплями. В голове — холодный, методичный расчёт. «Хорошо. Дыши. Он оставил тебе слишком много слабостей». Он шевелит пальцами — стяжки не затянуты до конца. Можно натереть кожу в кровь, но выскользнуть. «Он не обычный похититель. Не трогал тебя. Не бил. Даже сигареты дал. Значит, ты ему нужен... живой. Но зачем?» Парень вспоминает глаза Чонгука в момент первой встречи— не злые. Пустые. Как у человека, который выполняет работу или защищает. Поворачивает кисть, нащупывает в кармане джинсов забытый гвоздь, который подобрал на парковке, когда его учили стрелять. Острый. Сжимает гвоздь в кулаке. Чувствует, как остриё впивается в ладонь. Пауза. Капля воды попадает ему на лоб. Тэхен вдруг улыбается в темноте. «Но он ведь тоже ошибается. Оставил меня с мыслями. А это опаснее, чем с ножом.» Тэхен не хочет сидеть тут, в сыром, холодном подвале. Да, его спасли от Сэма, но не спасли от других. Кожа была с подтеками крови от интенсивного трения, но парень не останавливался. Гвоздь впивался в кожу, когда на глазах появлялись слезы. Неприятно. Больно. Холодно. «...он сломает тебя быстрее.» пронеслось в голове у парня. С каждым движением в руках становилось свободнее. И вот, через пол часа его руки были свободны. Тэхен растер запястья и поморщился. Подобрал пачку сигарет и достал одну. Две недели длились словно месяц. Парень не теряется и бежит к выходу. Он думает на перед все свои действия. И сейчас, открыв дверь, он вдыхает свежий запах дождливого октября. И сейчас, он бежит к себе. Одинокий. Свободный. С раной на груди. На улице было ни души. И пока Чон спал, он даже не подозревал, что он остался также один. Казалось, что пути разошлись в разные стороны. Тэхен пошел в другую сторону, а Чонгук остался на месте. Ведь до сих пор не было понятно зачем он так поступил с ним. Спрятал от бывшего директора убийцы, хотя сам держал взаперти. Они почти не разговаривали и не обращались друг к другу по именам. Лишь обрывки фраз и все. Парень бежал к себе и все еще обдумывал происходящее. К дому оставалась недолго. Юноша резко посмотрел на свои руки — шрам от осколка, который достал Чон, а после обработал. В голове —каша, а на душе — камень. Он убежал, но почему так тяжело? Ведь Тэхен не из тех, кому промывают мозг. Он сам по себе. Сам довериться, сам поймет, сам, сам, сам. И все бы ничего, но переступив порог открытой квартиры, он понял, что искушение всегда рядом. Там, где не ожидаешь встретить.

***

Дверь в подвал распахнута. На полу — перерезанные стяжки. Чонгук стоит на пороге, медленно проводя пальцем по лезвию ножа, который он взял с собой из-за шума— там свежая зазубрина. «Ловко. Не ожидал. Но должен был.» Он поднял смятую пачку сигарет — своих, которые оставил Тэхену. Одна отсутствует. Значит, взял с собой. Маленькая победа. Чонгук плюёт на пол, стирая остатки слюни на сухих губах. Парень разрезал стяжки — чётко, без паники. Как будто годами тренировался вырываться из таких ситуаций. В углу — лужица воды из опрокинутого ведра. Парень видит в ней своё отражение. Глаза горят. Не от злости. От интереса. «Он не просто испуганный кролик. Он — что-то другое.» Чон резко бьёт по воде ногой. Отражение распадается, а лицо искажается в недовольной гримасе. Далее ничего не принимает. Сидит на матрасе и вертит в руках сигарету. Плана никакого нет, да и не хотелось что-то принимать. Младший сам выбрал путь насмерть, от которой Чон хотел уберечь. Не судьба. Не получилось. Даже таким способом. Он закуривает, но не вдыхает едкий дым в легкие, держит во рту, а после выпускает облаком в потолок. Кулаки сжаты вместе с губами, кажется, героем быть точно не его. Лучше продолжать быть злодеем в чей-то счастливой истории. Он это умеет. Но сколько бы тот не пытался остановиться — проигрыш. Раз за разом, год за годом. Парень поднимается с места и быстрыми шагами продвигается к выходу. По пути он захватил пистолет. Не прошло и минуты как улица встретила его дождем. Подняв голову, он набрал воздуха и шумно выдохнул. В голове метроном, чтобы успокоиться. Темный силуэт шагал под ливнем, не обращая внимания на хлесткие удары дождя. Вода стекала по его куртке, вспыхивая в отблесках уличных фонарей, но он не ускорял шаг — каждый его шаг был тяжелым, размеренным, словно сама земля под ним содрогалась от его решимости. Он не боялся промокнуть, не боялся холода — страх давно выгорел в нем, оставив только ровное, безжалостное горение в глазах. Где-то впереди, в клубах дождя, маячили огни бара — там они. Те, кто думал, что все кончено. Те, кто не знал, что он вернется. Он не бежал. Не прятался. Он шел прямо к ним, и дождь, будто сама ночь, скрывал его шаги, сливая стук каблуков с грохотом грома. Бордель светился впереди грязно-розовым неоном, отражаясь в лужах, как пятно крови на мокром асфальте. Оттуда доносился хриплый смех, лязг бутылок — обычный вечер у мясников в костюмах людей. Он вспомнил дядю Кима. Тихого, седого, с морщинами у глаз. Вспомнил, как тот упал на колени, хватая ртом воздух, а они стреляли ещё раз. Смеялись. Еще немного — и они его увидят. Еще немного — и будет уже поздно.

Flashback

Тенистый переулок, пахнущий жареными каштанами и выхлопами старых машин. Маленький Чонгук прижимается к стене, стараясь не скрипеть рваными кедами, пока гремит пьяный голос отца. — Опять деньги просишь, тварь?! — удар, глухой стон. Чонгук закрывает глаза, но не плачет. Уже научился не плакать. И тогда — тяжелые шаги в коридоре. — Хватит. Дядя Ким. Невысокий, коренастый, с руками, иссеченными шрамами, но голос тихий, как дым от сигареты. Он не кричит, не лезет в драку — просто становится между отцом и Чонгуком, и его молчания хватает, чтобы пьяная ярость споткнулась. — Иди, малыш. Чонгук бежит на кухню, где дядя потом разбинтовывает ему ссадины и включает радио, чтобы заглушить ругань. — Не стань таким, как он, — бормочет дядя, завязывая узел на бинте слишком туго. А потом — редкие светлые моменты: - Дядя Ким учит его драться, чтобы мог защититься, а не нападать. - В день рождения дарит трехцветного щенка — единственное живое существо, которое всегда было за его. И главное правило: — Если тебя обижают — терпи. Но если слабых тогда держись, малыш. Потом он сам нарушит свое правило — вступится за девчонку, которую тащат в бордель. И пуля пробьет ему горло раньше, чем он успеет поднять руки. А Чонгук больше не будет терпеть.

End flashback

Темнота. Хлопающая дверь. Смех, перекрывающий шум дождя. Чонгук шагнул внутрь, и воздух ударил в лицо — запах дешевого парфюма, пота и чего-то сладковато-гнилого. Бордель жил своей привычной жизнью: где-то звенели бокалы, хриплый голос материализовался из-за двери: — Новенький? Иль просто обдолбанный? — пронеслось возле парня. Он не ответил. Пальцы сжали "Беретту" в кармане, глаза метались по полутемному коридору — искал их. Тех, кто смеялся. — Эй, пацан! Голос сзади. Ошибка. Чонгук резко развернулся, но слишком поздно — что-то тяжелое врезалось в висок. Вспышка белого. Он не упал сразу — мир накренился, звуки растянулись в вой, ноги подкосились медленно, как в кошмаре. Последнее, что увидел: Сапоги перед своим лицом кожаные, в царапинах. — Боссу скажите, это тот самый.

***

Тэхен стоял около окна и смотрел на вспышки молнии. Ливень продолжается с того момента как он сбежал. Погода сама не своя, что-то должно произойти. В детстве его мама учила доверять природе, она не врет. Парень достал из кармана помятую сигарету, которую прихватил с собой. Поджег и затянул горький дым. Веки закрылись, оставив юношу наедине со своими воспоминаниями. В голове был Чонгук. Черт. Распахнув глаза, он подошел к раковине и облил бледное лицо водой. — Ужасно.

Flashback

Подвал. Сырость, тусклый свет лампочки под потолком. Тэхен сидит на матрасе, спиной к стене, и делает вид, что спит. Но его глаза приоткрыты ровно настолько, чтобы следить за Чоном. Парень ходит по подвалу — не просто шагает, а словно проверяет периметр, как зверь в клетке. Походка — бесшумная, на носках, даже в тяжелых ботинках. «Бывший военный? Или просто привык скрываться?» Юноша изучал его, как карту местности, где каждая отметка — слабость или угроза. Шрамы на руках — не хаотичные, а словно от защитных ран. «Не убегал. Дрался.» Глаза — не просто карие. В них есть желтоватый отблеск при свете, как у хищника. «Не спит уже давно. Возможно, дни.» Дыхание — слишком ровное. Даже когда злился. Контролирует каждую эмоцию. А сигареты — слабость, которую Чон не скрывал, но и не афишировал. Он не затягивался глубоко, будто не для удовольствия, чтобы руки были заняты. Боится, что они дрогнут? Он следил не только за собой, но и за Тэхеном, тот все понимал. Старался быть мягким, даже когда был зол. И самой главной привычкой была — чистка яблок. Не просто режет — снимает кожуру единой спиралью, как делал это тысячу раз. Каждый день он чистил для Тэхена яблоко. Все две недели. Это было как обряд. День 10-й. Чонгук чистил яблоко у окна, а Тэхен— сзади, наблюдал, как тот укорачивает спираль. Нарушал ритуал. — Ты же мог просто дать мне целое, — шептал парень и внимательно следил за движениями. Чон замирает, резко бросает нож в стол. Впервые — не до конца очищенное яблоко летит в мусор. — Ты — не целое, — его ответ тихий, как скрежет стали. И ушел. Но назавтра — снова чистит. Снова оставляет на краю стола. И на этот раз кожура не рвётся.

End flashback

***

Чонгуку сниться Тэхен. Все то, что он видел в нем, как будто прокручивая моменты из прошлого. Чонгук сидит на корточках у изголовья матрас, где спит Тэ. В руке — потухшая сигарета. Он не курит, просто вертит её между пальцев, чтобы руки не потянулись к чему-нибудь другому, чтобы не сорваться и не потревожить. Луна пробивалась сквозь щели в окна. Полоска света ложилась на скулу юноши. Чонгук замечает: над бровью шрам тонкий, белый — похож на след от стекла. Веснушки у переносицы — четыре штуки, будто созвездие. И ресницы — светлее волос, почти золотые при этом свете. Тэхен был красивым, словно ангел. «Спит, как убитый. Или как тот, кто знает, что его не тронут.» Он разглядывал каждую частичку, замечал каждую деталь, его шрамы, родинки, веснушки. На переносице, едва видные. Проявляются только на солнце. Чонгук видел их на стрельбище, когда Тэхен повернулся к осеннему солнцу. —Смешно. Как у ребёнка. Уголок его рта дёргается. Почти улыбка. Почти. Губы приоткрытые, чуть пересохшие, с трещинами. Он больше не мешает. Встаёт, натягивает куртку. Уходит так же тихо, как пришёл. Но теперь в его голове — карта. Шрамы, родинки, веснушки. Всё, что делает Тэхена Тэхеном. А дальше тьма. Сначала — только пульсирующая боль в виске, горький привкус крови на губах. Голова раскалывается, будто внутри осколки стекла. Чонгук пытается пошевелиться — не выходит. Руки за спиной стянуты чем-то жестким, впивающимся в руки. Он моргает, продираясь сквозь мутную пелену. Где он? Подвал. Сырость, запах плесени и металла. Единственный свет — тусклая лампочка под потолком, мерцающая, как последний вздох. Где-то капает вода. Издалека слышны шаги. — О, наш мститель очнулся. Голос скользит по коже, как лезвие. Чонгук резко поднимает голову — перед ним человек в темном костюме, с тонкой улыбкой, что не дотягивает до глаз. Тот самый. — Дядя Ким... — хрипит Чонгук, но голос предательски дрожит. — Ах, да. — Человек присаживается перед ним на корточки, вздыхает, будто разочарован. — Старик сам напросился. За его спиной — двое здоровяков, один— с рукояткой пистолета на поясе, второй крутит в руках нож. — Ты думал, мы тебя не ждали? — Человек в костюме берет со стола стакан, наполненный дорогим коньяком, лениво помешивает содержимое. — Все знают, что рано или поздно крысы выползают из нор. Резкий удар ногой в живот. Чонгук сгибается, задыхается, но не кричит. — Смотри-ка, крепкий. — Человек усмехается, подносит стакан к его лицу. — Ну что, герой. Давай поговорим. — Например... о том, кто тебя послал. Лампочка раскачивается, бросая дергающиеся тени на стены. Чонгук чувствует липкую влагу на спине — то ли пот, то ли кровь, но молчит. Корит за невнимательность, за то, что пошел на эмоциях. — Ну что, мальчик... — Человек в костюме ставит стакан на пол, медленно снимает часы. — Давай начнем с простого. Первый удар — кулаком в солнечное сплетение. Воздух вырывается из легких со стоном, но Чонгук закусывает губу до крови. — Кто тебя подослал? — Шепот прямо в ухо. — Говори — и я сделаю это быстро. Молчание. Второй удар — ребром ладони по почкам. Тело дергается, звенит в ушах. — Упрямый... — Вздох. Тогда они используют инструменты. Сначала нож — лезвие проводит по ребрам, оставляя красную нитку, но не глубоко. "Просто напоминание". — Дя...дя Ким... — Хрип, сквозь кашель. Чонгуку невыносимо больно. Тело содрогается, но тот стоит на своем, как когда-то учили. — Он мертв. — Удар в челюсть. Зуб трескается. Костюмный присаживается, закуривает. Внимательно смотрит на кровавое лицо парня. Тот еще улыбается, играет. Показывает из себя недотрогу, сильного духом. Казалось, что на нем нет живого места. — Последний шанс. Чонгук поднимает голову. Глаза — два угля. Смотрит и молчит. Лишь капли крови стекают по подбородку, падая на землю. — Иди к черту. Костюмный затягивается сигаретой, разглядывая Чонгука, как добитое животное и улыбается. Ему такие нравятся. — Оставь его. Пусть подумает. Люди в черном уходят, хлопнув железной дверью. Щелк замка. Скрип шагов по лестнице. А дальше ничего кроме тишины и рваных вдохов Чона. Он дергает руки, но петли впиваются глубже в запястья. Кровь течет по пальцам, смешиваясь с грязью пола. Голова кружится. Он закатывает глаза, пытаясь не потерять сознание, но тьма наступает, как прилив.

***

Тэхен просыпается с ощущением тяжёлой пустоты в животе. Комната — та же. Кровать — та же. Все свое, родное. Своя квартира, в которую он рвался все те две недели. Но не хватает запаха табака и сырости в воздухе, тихих шагов и тупых фраз с угрозой. Привык. — Сука, давай без этого. В комнате повис разочарованный стон. Он проиграл конкретно. За окном снова гроза. Что-то явно стряслось. В желудке и в холодильнике — пусто, придется идти в магазин. Тэхен начал собираться. Фирменный свитер и классические брюки в скором времени были надеты. На ноги— ботинки с высокой подошвой. Взяв деньги и зонт, Тэ вышел из квартиры, оставив ее открытой. Идти недалеко, но достаточно для того, чтобы подумать. Парень знал, что его могут искать, но сейчас это не стояло у него в приоритете. В приоритете — интуиция, которая подсказывала о приближавшихся трудностях. В магазине юноша взял лишь лапшу и пачку сигарет. Он закурил и решил, что пойдет домой другим путем. Все-таки новая жизнь и все такое, пора узнавать город поближе. Шел до того, как увидел на земле что-то знакомое. Тэ посмотрел по сторонам и подошел ближе. На земле — красная зажигалка. Та самая, которую постоянно носил Чонгук. — Да что ж это такое. Тэхен был честным с самим собой и другими. Но чтобы не пойти на то самое место из которого он убежал — он бы не был собой. Если судьба есть, то сейчас она точно хочет возвращения. Город встретил его пустыми улицами и ледяным дождем. Он шел, спотыкаясь о трещины в асфальте, сжимая в кулаке зажигалку, которую так и держал в ладони. «Это не страх. Это не злость. Это что-то другое — что-то, что разъедает изнутри, как кислота.» Он свернул в знакомый переулок, где ржавая вывеска «Склад №4» висела на одной цепи. Пришел. Шелест в кустах заставил сжаться, но Тэхен не из пугливых. Взял себя в руки и зашел внутрь… Дверь была распахнута. Внутри — никого. Тэхён спускается в подвал и его встречает тусклый свет. Он выхватывает из темноты плесень на стенах, следы пыли на полу. Воздух плотный, пахнет ржавчиной и старыми вещами. Парень щурится, шагая осторожно: — Чонгук? Тишина. Никого нет. Странно. Чужая зажигалка лежала уже в кармане Тэхёна. Он сжимал её, ощущая холод металла. — Где ты, чёрт возьми... Он зашел в другую комнату, где пахнет порохом и сыростью. Здесь Чонгук обычно чистил оружие, иногда спал на ящиках из-под патронов. Но сейчас — пусто. Оружейный кейс распахнут — внутри нет "Беретты". Чона также нет. Тэхён замирает. Злиться. Рассматривает комнату. Желает перевернуть все к чертовой матери. Но замечает на стене карту города, где красным цветом обозначен один из борделей города. Тэхен знал о нем, да и все в городе. Блядушник, где любят ошиваться Якудзы. В бордель воткнут нож, которым Чон чистил яблоки для него. Мама учила помогать людям, а Тэхен ее слушается. Мамин сынок.

Красная линия

Дождь. Всегда этот проклятый дождь, когда всё идет наперекосяк. Тэхён шагает по темным переулкам, сжимая в кармане ту самую красную зажигалку. Она обжигает пальцы, будто напоминание: «Ты идиот. Он тебя похитил. Избил. Оставил чуть ли не умирать в том подвале. А ты теперь лезешь в петлю, чтобы его вытащить.» Но это не просто «он». Это Чонгук. Человек, который пару раз дал по ребрам, но не стал добивать. Который учил стрелять, тот, который кормил своей едой. Который мог сдать банде Сэма, но специально оставил у себя — с одним лишь предупреждением: «Больше не попадаться им на глаза.» А теперь этот упрямый ублюдок полез в логово Якудзы в одиночку. Отлично. Теперь не только он в заднице. Вдвоем веселее. Тэхён ускоряет шаг. Еще немного и он у цели. Неоновый свет горит, дверь распахнута. Внутри — тишина, пахнущая порохом и железом. Все так, как и в любом логове придурков. Парень осторожно входит в помещение и достает нож, который позаимствовал в подвале. Ни одной живой души. Лишь пули в стенах, окурки на полу — курили здесь, ждали, и кровь, много крови. В глубине коридора — открытая дверь в темную комнату. Он замирает. Почти не дышит. «Не лезь. Он тебя не просил, даже не поблагодарит.» Но ноги сами несут вниз. Комната встречает его не самыми приятными сюрпризами. Первое, что он видит — Чонгука. Тот прикован к трубе, голова бессильно упала на грудь. Футболка разорвана, на животе — ржавое пятно от ножа. На скулах застывшая кровь, на полу — тоже. Но он дышит. Тэхён подходит ближе, вцепляется в его волосы, резко поднимает голову. Трясет за плечи, пытается разбудить. — Проснись, кретин. Чонгук медленно открыл глаза. Узнал. Но слишком изнеможен, чтобы двинуться. — ...Ты, — голос хриплый, но в глазах — все та же ярость. Тэхён усмехается и подмигивает. — Да, я. Твой личный ангел-хранитель, сука. Парень развязывал последний узел на запястьях Чонгука, и достал зажигалку. Сверху донесся скрип двери. — Кто-то пришел, — прошептал он, резко обернувшись к лестнице. Чон потер онемевшие руки, кровь снова хлынула из разорванных ран. Его глаза метнулись к пистолету на полу — слишком далеко. От боли из губ вырвался жалостный стон. — Ты пришел за зажигалкой? — хрипло усмехнулся он, глядя на Тэхёна. — Идиот. — Да, идиот, — Тэхён резко бросил ему нож. — Зато живой, а ты явно не в порядке. Шаги наверху стали громче. Парни переглянулись. Трое, нет — четверо. — Они знают, что ты здесь, — Чонгук сжал рукоять ножа, прислушиваясь. — Они пришли добивать. Тэхён достал из-за пояса пистолет — маленький, дерьмовый «Намбу», но лучше, чем ничего. — Какой у нас план, герой? Чонгук встал, прижался к стене, взгляд — на лестнице. Закусил губу и оторвал край футболки, чтобы перевязать рану. — Я займу их. Ты беги. Тэхён фыркнул. Что за наглость? — Нет уж. Я не для этого тащил сюда свою задницу. Первая тень появилась в проеме. Выстрел. Свет погас. Тэхён видел это в его глазах еще до первого выстрела. Чонгук не просто злился — он горел. То ли от боли, то ли от злости. Поэтому, когда первый якудза шагнул в подвал, Тэхён не стал ждать. Выстрел. Его пуля снесла половину лица бандиту, прежде чем тот успел поднять ствол. — Заткнись и бей, — бросил он Чонгуку, отшвыривая ему отобранный пистолет. Тот поймал его одной рукой. Ухмыльнулся. Если игра началась, то пора принять ее правила. Они двигались как два демона, спина к спине: Тэхён — холодные выстрелы в головы, без промаха. Чонгук — ближний бой, кровь на кулаках. Когда третий якудза рванулся к младшему с ножом, Чон перехватил его за шею и свернул ту. — Считай это "спасибо", — крикнул он, хватая падающий нож и швыряя его в следующего. Тэхён не ответил — просто перезарядился и прицелился в последнего бандита у двери. Выстрел. Тишина. Дым висел в воздухе. Чонгук вытер лицо, оставляя кровавую полосу по щеке. — Теперь ты в долгу, — прохрипел Тэхён, выплевывая привкус пороха. Они оба знали — это только начало.

***

Чужая машина, припаркованная возле здания, не завелась — пришлось тащиться пешком через промзону, под холодным дождем. Чонгук обмяк у него на спине, кровь с его раны текла за воротник Тэхёна, но тот стиснул зубы и шел. — Говори. Или выброшу тебя в канал, — шипел младший от недовольства. — Ты все равно... не поймешь — выдавил Чонгук, содрогаясь от боли. Тэхён резко остановился, сбросил его на ржавые трубы у склада. — Попробуй, я слушаю. Чонгук прикрыл глаза, вспоминая: Дядя Ким. Бордель. Девочка лет пятнадцати — лицо в синяках, взгляд пустой, как у мертвой рыбы. — Они продавали детей, — прохрипел он. — А дядя Ким... узнал. Тэхён замер. — И тебя тоже. Чонгук кивнул. — Меня хотели взять в шесть. Дядя не дал этому случиться. Теперь они снова за старое, уроды, — голос сорвался. Тэхён резко поднял его за воротник: — Ты, блять, мог сказать! — А ты бы поверил?! — взревел Чонгук, впервые за вечер оживая. — Сам ушел вчера, когда я хотел рассказать. Хотел, чтобы ты пошел за мной. Тэхён отшатнулся. Понял. — Значит, теперь я виноват в том, что ты меня сам связывал и держал в подвале, — Ким кипел от злости. Дождь хлестал сильнее. А Чон так и молчал. Тэхён вздохнул, снова взвалил его на спину: — Ладно. Допинаю тебя до дома... Потом разберемся. Дверь захлопнулась за промокшими и уставшими парнями, замок щелкнул. Тэхён сбросил Чонгука на потертый диван, не церемонясь. Тот аж застонал, но сразу поднялся, шатаясь, сорвал с себя окровавленную ткань. — Душ. Где? — хрипло спросил он, осматривая квартиру. Тэхён махнул рукой в сторону узкого коридора: — Слева. Полотенца нет, но тебе уже все равно. Чонгук не стал спорить, поплелся, оставляя кровавые следы на полу. Юноша вздохнул, распахнул холодильник — пусто. — Черт. Он забыл еду с утра в подвале, потому что гонялся за этим идиотом. Шум воды из ванной зашипел, застучал по кафелю. Тэхён потрогал карман — деньги есть. Магазин недалеко, если быстро, то займет максимум минут десять. — Эй, главный герой сериала “Крутые девчонки”! — крикнул он, стукнув в дверь ванной. Вода не выключилась, но глухой голос отозвался: — Чего? — Я за едой. Не сдохни тут. За фразой лишь пауза, но через пару мгновений послышалось: — Принеси сигарет. Тэхён фыркнул, уже выходя: — И тебе, и мне — пора бросать. Дверь захлопнулась. Старший был в душе, а другой со всех ног побежал в магазин, у самого кишки скручивались от голода. Пластиковый пакет шуршал в руке Тэхёна, набитый дешевыми раменами, сигаретами и банкой энергетика — на случай, если Чонгук всё-таки сдохнет от потери крови. Он толкнул дверь ногой, замер на пороге. Тишина. Вода не шумела. — Чон? Ни ответа, ни ругани. Тэхён кинул пакет на стол, прошел в ванную. Дверь была приоткрыта. Чонгук сидел на полу, прислонившись к стене, голова склонилась на грудь. Вода застыла каплями на шрамах, смытая кровь розовыми потеками стекала в слив. Руки — расслабленные, ладонями вверх, как у побитой собаки, которая наконец сдалась. Спал. Тэхён вздохнул, взял с вешалки грязное полотенце (чистых все равно не было), накрыл ему плечи. — Идиот На кухне закипел чайник. Он разорвал упаковку рамена, сунул в кипяток. Тэхён стукнул дверью холодильника, нарочно громко. Прошло немного времени, но достаточно, чтобы приготовить скромный ужин. — Вставай, труп. Еда остывает. Из ванной тишина. Он закатил глаза, подошел, пинком приоткрыл дверь. Чонгук вздрогнул, рука рефлекторно рванулась к поясу — где нет ножа. Глаза метнулись по комнате, остановились на Тэхёне. — Я заснул? — прохрипел он, потирая шею. — Как убитый, — Парень бросил ему сверток с чистой одеждой, которую откопал в шкафу, самый большой размер, — Жрать будешь? Чонгук поймал, ощупал ткань. Кивнул. Лапша расползалась в мисочках. Тэ воткнул в свою палочки, отодвинул парню банку энергетика. — Пей. Ты выглядишь как зомби. Тот хмыкнул, открыл, сделал глоток. Поморщился. — Дерьмо. — Зато дешёвое. Тэхён ковырял палочкой остатки лапши. — Так. Теперь рассказывай подробно. Чонгук отставил пустую миску. Закурил и поморщился. — Что рассказать? — Всё. Длинный вдох. Клубки дыма. Тяжелое дыхание. — Они продавали людей, убивали, грабили. Да и делали все то, что хотели. Там был Сэм, я его сразу узнал. Тэхён отложил палочки. — Понял. Разговоров за столом больше не было. Каждый погрузился в свои мысли. Один нахмурился, а второй докуривал. Никто не тревожил друг друга, слишком истощены, слишком устали. Дождь утих, оставив после себя липкую тишину. Они пошли в гостиную. Тэхён швырнул Чонгуку подушку с вылезшим пухом и одеяло, пахнущее пылью и порохом. — Диван твой. Старший поймал, ощупал пальцами дырку на шве. — А ты? — Кресло, — юноша плюхнулся в него, закинув ноги на стол. Пистолет — под рукой. Чон не спорил. Скинул тапочки, которые до этого выкопал для него Тэ, рухнул на диван. Пружины взвизгнули под ним. Свет погас. Тишина. Минута. Две. — Тэхён. — Чё. — Спасибо. Тишина. — Завали еб… Хриплый храп перебил его. Чонгук притворился, что спит. Тэхён усмехнулся в темноте. Завтра — разговор.

***

3:47 утра. Тишина квартиры давила тяжелее, чем собственные раны. Чонгук приподнялся с дивана, стиснув зубы от боли. Каждый мускул горел, каждый шрам ныл, будто напоминая: ты жив лишь по чьей-то прихоти. Он взглянул на Тэхёна — тот спал в кресле, голова запрокинута, пистолет на коленях. Даже во сне рука лежала на рукояти. Всегда начеку. Зачем? Вопрос горел в голове, не давая ответа. Зачем вернулся? Зачем тащил на себе? Зачем накормил и дал место для сна? Они не были друзьями. Не были даже союзниками. Чонгук похитил его совсем недавно. Оставлял взаперти. — Идиот… — прошептал он, не обращаясь ни к кому. Встал. Оделся. Достал из кармана свою зажигалку, из-за которой произошла эта ситуация, и листок из блокнота со стола. «Звони, если проблемы.» Ни имени, ни подписи, лишь номер телефона. Он положил все на стол, рядом с пустой банкой энергетика. Взгляд на спящего Тэхёна — последний раз. Если выживешь после всего этого… может, спросишь его сам. Дверь закрылась бесшумно. Холодный воздух обжег легкие. Боль вернулась, но теперь она была четкой, ясной. Он достал дешевую сигарету, закурил, выдохнул дым в предрассветную тьму. Работа еще не закончена.

***

Солнце резало глаза, пробиваясь сквозь грязные шторы. Тэхён вздрогнул, когда луч упал прямо на лицо. Кресло скрипнуло, когда он резко выпрямился, рука инстинктивно потянулась к пистолету. Пусто. Диван стоял ровно, подушка — смята, одеяло — сброшено. Ни звука. Тэхён встал, прошелся по квартире, растягивая одеревеневшую шею. — Чон? Тишина в ответ. На кухне — следы вчерашнего ужина: две пустые миски, банка из-под энергетика, пепельница с окурками. И на столе — красная зажигалка. Рядом — смятый листок. «Звони, если проблемы.» Тэхён взял зажигалку, провел пальцем по царапинам на корпусе. — Вот же, бля, упрямый.

***

A month later

Если вы считаете, что тишина — хуже всего на свете, я бы непременно согласился.

Ноябрь. Город жил как обычно: торопливые прохожие, гудки машин, запах кофе из кафе. Тэхён зашел в магазин по яблоки и сигареты. После ухода Чона ничего не изменилось: дни сливались в монотонную полосу — работа, сигареты, пустая квартира. Ким просыпался, заваривал кофе покрепче, выходил на улицу, где город дышал одним и тем же смогом, шумел одними и теми же гудками. Ни звонков. Ни сообщений. Зажигалка все так же лежала на тумбочке, красная, потертая — как шрам, который не заживает. Он начал чистить яблоки спиралью. Нож скользил по кожуре, снимая ее длинной лентой. Как делал Чонгук — медленно, методично, будто в этом был смысл. Первый раз получилось криво. Второй — лучше. Теперь он мог снять кожуру целиком, не порвав. Но некому было это показать. А ведь он не звонил. Не потому, что гордился — просто знал: если Чонгук молчит, значит, ему не нужна помощь. А если нужна — придет сам. А в беде Тэ не был. Но проходили недели, а улицы оставались пустыми. Бар на углу, лестница в подъезде, ванная, где когда-то спал идиот с окровавленными руками — всё напоминало. Всё было пустым. Иногда ночью Тэхён слышал шаги — тяжелые, неровные, как у раненого зверя. Просыпался, хватал пистолет — но в квартире никого не было. Только тишина и красная зажигалка на тумбочке, глядевшая на него как упрек. Он не скучал. Просто привык, что где-то есть человек, который не боится умереть. И теперь, когда его не было, мир казался слишком серым. Он вспомнил, как тащил его под дождем, как тот спал в ванной, как сказал "спасибо" сквозь зубы. Все напоминало его.

Точка невозврата

Тишина. Она глушила громче любых выстрелов.

Чонгук лежал на матрасе без простыни, в комнате, которую снимал по поддельному паспорту. Стены — голые, окно — заклеено газетами, чтобы не видеть этот проклятый город. Он не скучал. Вранье. Но иногда, когда ночь давила особенно сильно, а раны ныли тупой болью, он вспоминал. Сигареты Тэхёна — крепкие, горькие, как сам он. Его раздражающее фырканье, когда что-то не нравилось. Теперь тишина звучала иначе. Чонгук достал нож, провел пальцем по лезвию. Если Тэхён позвонит — он не возьмет трубку. Если придет — не откроет дверь. Но. Но каждый раз, проходя мимо телефона, он замедлял шаг. На всякий случай. Вдруг. Просто. Чонгук не мог спать. Сон — это слабость, а слабость — это смерть. Он сидел на подоконнике, когда приезжал в дешевый мотель, курил, вглядываясь в ночь. Город мерцал внизу — грязный, лживый, жирный от огней и пота. Ему было плевать. Но иногда, когда сигарета догорала до фильтра, а пальцы начинали неметь от холода, он вспоминал тепло той проклятой квартиры. Запах дешевой еды, сигарет. Скрип кресла, в котором ворочался Тэхён. Тихий смешок, когда он бросал ему полотенце в лицо. Чёрт. Он резко раздавил окурок о подоконник. Слабость. Шрамы болели перед дождем. Особенно тот — длинный, неровный, на ребрах. От того дня, когда якудза пытались разрезать его на части. Он выжил. Они — нет. Но иногда, когда боль становилась слишком острой, он вспоминал руки Тэхёна, перевязывающие раны. Грубо. Без жалости. Но крепко. Чонгук не нуждался ни в ком. Но иногда, в тишине, он ловил себя на мысли, что ждет звонка. Одного единственного звонка.

Предел

Чонгук не помнил, когда в последний раз ехал так быстро. Город мелькал за окном — размытые пятна фонарей, тени переулков, внезапные вспышки рекламных вывесок. Он давил на газ, пока стрелка спидометра не уперлась в крайнюю отметку. Двигатель ревел, как раненый зверь. "Идиот. Идиот. Идиот" — стучало в висках в такт дворникам. Он сжал руль так, что кожаный чехол затрещал по швам. Всего час назад он сидел в мотеле, пялясь в догоравшую сигарету, и убеждал себя, что все правильно. Что так надо. Что Тэхён — слабость, которую нельзя себе позволять. Но потом... Потом он вдруг понял. Понял, что если сейчас не развернется, не доедет, не вломится в ту хренову квартиру с кривыми обоями — то завтра уже не сможет. Завтра он навсегда останется тем, кем был. Тем, кого боялись. Тем, кто никому не верит. И это испугало его больше, чем любой ствол у виска. Чонгук резко дернул руль, подрезая грузовик. В ответ прогремел клаксон — долгий, яростный. Он даже не моргнул. "Всего два квартала". Машина взвыла на повороте, шины визжали по мокрому асфальту. Где-то вдалеке мелькнул знакомый подъезд — облупленная дверь, разбитый фонарь, окно Тэхёна на третьем этаже... Ночь. В салоне пахнет сигаретным дымом, оружейной смазкой и дешёвым автомобильным освежителем. “Бестрашный. До сих пор не повесил шторы. Стоит у окна, как мишень в тире, режет яблоки. Тонко. Как делал я. Он даже не догадывается, что Сэм уже отправил двоих своих ублюдков, чтобы нашли его. “ Тэхён подносит дольку ближе к лицу. В свете кухонной лампы его пальцы кажутся полупрозрачными. Чонгук затягивается сигаретой до хруста в лёгких. Пепел падает на джинсы — он не стирает его. На заднем сиденье лежит "Беретта" с притёртым номером и папка с компроматом на директора — фотографии, распечатки звонков, медицинское заключение о всех сотрудников. «Достаточно одного звонка. Одного слова. И Сэм получит эту папку. А я — свои деньги. И этот дурак...» Вспоминает, как Тэхён вырывался у него на складе месяц назад. Не как все — не молил, не рыдал. Скрипел зубами, но не издал ни звука. Впервые за пять лет Чонгук готов разбить человеку лицо не из-за дела. А потому что тот посмотрел на него так, будто видел насквозь. “Ненавижу эти глаза. Как у того пса, которого пристрелил в четырнадцать. Он тоже не боялся. Просто... ждал.” Телефон вибрирует. Сообщение от наёмника: «Готовы. Ждём сигнала. 39 минут.» Чонгук стирает его. Тянется к пистолету — холодная сталь успокаивает — но вдруг хватает папку. Швыряет её на сиденье. Конверт рвётся, фотографии рассыпаются. «Чёрт. Чёрт. Он должен был сбежать. Уехать. Исчезнуть. Но он всё ещё здесь.» Резко открывает дверь. Ночной воздух обжигает лёгкие. Шаги к подъезду гулкие, как выстрелы. Он бежал по лестнице, перескакивая через ступени. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Не звонит. Бьёт кулаком в дверь три раза — два быстро, один с паузой. Старая привычка. У Тэхена в пальцах вертится небольшой нож, холодный и тонкий, как хирургический инструмент. Окно распахнуто настежь, даже несмотря на ноябрьский ветер. Занавески так и нет, забывается, или просто не хочет. Тэ прижимает зеленое яблоко с восковым отблеском большим пальцем к ладони, спираль врезается в кожуру — и длинная, чуть липкая лента падает в раковину. Один виток. Два. Три. Бледная мякоть обнажается, и он уже знает, что не станет ее есть. В зубах — сигарета без фильтра. Пепел растет, изгибается, но не падает. Он вдыхает, и дым смешивается с запахом яблочной кислоты — горьковато-сладкий диссонанс. Правой рукой — чистит. Левой — стряхивает пепел на подоконник, где уже лежат три окурка, аккуратно придавленных большим пальцем. Где-то внизу, во дворе, хлопает дверь подъезда. Он замирает, прислушивается — но шаги уходят в другую сторону. Не те. Никогда не те, которые ждёт. Спираль доходит до сердцевины. Лента кожуры — теперь уже почти прозрачная — рвется. Он бросает огрызок в раковину, где он глухо стукается о металл. Затягивается последний раз. До хрипоты. До головокружения. На улице темнеет, и окно превращается в мутное зеркало. Парень захлопывает створку, когда сигарета догорает в мойке, шипя под струей воды. Но в двери стучат, не используют звонок. Ким нахмурился, ведь гостей не ждал. Вытер руки о кухонное полотенце и подошел к двери. Дверь открывается мгновенно. Тэхён стоит босиком, в растянутом свитере — Я не звонил, — тихо, не моргая. — Вот потому ты и идиот, — входя, хрипло ответил он. Чонгук прошел мимо в сторону кухни, случайно задев плечом. В кармане — холод металла. Тэхён стоял на месте. Ждал. Поднял взгляд в потолок. Всего на секунду. Хватило. Нож лег на стол беззвучно. Клинком к двери. Рукоятью — к тому месту, где Тэхён увидит. "Ч.Ч." — гравировка блеснула в свете лампы. Гук делает все быстро, так, чтобы Тэ сразу не понял. Но из коридора послышалось: — Герой сериала сдался? Чон развернулся и быстрыми шагами дошел к младшему. Он схватил его за воротник, прижал к стене. Чонгук не бьёт. Просто смотрит. Вдыхает его запах — пахнет яблочным шампунем и мятной жвачкой. И понимает, что проиграл ещё тогда, на складе, когда впервые отвёл глаза. Пальцы впились в свитер, сминая ткань. Дыхание Чонгука — неровное, горячее, пахло ментолом от сигарет и железом от прикушенной губы. Он должен был ударить. Должен был запугать до скрипа зубов. Но что-то внутри дрогнуло, когда Тэхён даже не моргнул. — Ты же не сделаешь мне больно, — тихо, выдыхая слова прямо в его лицо. Губы Чонгука дрогнули, обнажив клык. Казалось, сейчас перережет горло зубами. Но рука, сжимавшая ткань, вдруг ослабла — будто костяшки сами разжались против его воли. Тэхён медленно поднял ладонь. Не для удара. Не для защиты. Просто кончики пальцев скользнули по выбившейся чёрной прядке у виска Чонгука — мягкой, неожиданно шёлковой. — Руку сломаю, — резко, но не отстраняясь, ответил парень Но не сломал. Не оттолкнул. А Тэхён уже водил пальцами ниже, по шраму у виска — старому, белесому, похожему на трещину в фарфоре. Чонгук вдруг вспомнил, как получил его: в четырнадцать, от осколка бутылки. Тогда даже кровь с губ не вытер. А сейчас... сейчас кожа под прикосновениями горела, как свежий ожог.

Flashback

Темнота кладовки впивается в кожу липким холодом. Бетонный пол леденит колени — Чонгук поджал ноги, обхватив их руками, но дрожь не прекращается. Где-то в трубах булькает вода, отсчитывая секунды. Из-под двери — жёлтая полоска света. В ней мечется пыль, поднятая недавней дракой. — Где пацан? — прозвучал мужской голос. — Не трогай его. Он ничего не видел, — быстро и тихо сказала женщина. Раздался глухой хруст— костяшки по рёбрам. Чонгук знал этот звук. Потом — мягкий шлёпок тела о линолеум. Не дыши, — приказывает себе Чонгук, впиваясь зубами в костяшки пальцев. Во рту — вкус крови. В кармане — перочинный ножик. Подарок деда. «Настоящий мужчина всегда носит оружие», — сказал тот, плюя на асфальт. «Не двигайся. Не дыши. Они тебя не найдут.» Но дверь распахивается. Отец хватает его за волосы, тащит в кухню. На столе — бутылка, окровавленная тряпка. Мать не встаёт. — Запомни: слабые — это мусор. «Ты либо выносишь их сам, либо они сгниют у тебя на глазах», — шепотом, прямо в ухо. Чонгук не плачет. Сжимает ножик в кармане. Через три года он воткнёт его отцу в сонную артерию. Но сейчас он просто смотрит, как умирает мать.

End flashback

— Ты же не монстр, — шёпотом, губы в сантиметре от его рта. И Чонгук понял страшное: он проиграл. Не своим принципам. Не улице. А этому идиоту в растянутом свитере, который осмелился прикасаться к нему, будто имел право. Он резко отшвырнул Тэхёна, но было поздно. Тот уже видел. Видел, как зрачки Чонгука расширились чёрными дырами. Как кадык затрясся при глотке. Как кулак, всегда каменный, бессильно разжался. — Если ты расскажешь кому-то, — стиснув зубы, сказал Гук. Тэхён перебивает, внезапно улыбаясь во весь рот — солнечно, нагло: — Что? Убьёшь? Тишина. Чонгук замер. Потом резко развернулся, пнув по пути мусорное ведро — пластик треснул, обрывки бумаг разлетелись по полу. Дверь захлопнулась так, что задрожали стены. Но они оба знали: это не конец. Потому что слабость — это не когда тебя держат. А когда ты сам возвращаешься будто ничего и не было.

***

Асфальт под ботами влажный — не от дождя, а от промозглого тумана, что оседает на кожу липкой плёнкой. Парень идёт, сжимая кулаки до хруста в суставах, но боль не перекрывает тупой гул в висках. «Ты — провал. Ты — слабость. Ты — ошибка, которая сейчас стоит между рёбер, как тупой нож. Он коснулся тебя. Коснулся. А ты не раздробил ему пальцы. Не прижал его лицо к стене так, чтобы щека треснула по штукатурке. Ты просто… стоял. Как будто ждал. Как будто ему можно. Как будто эти тонкие пальцы могли что-то исцелить. Как будто его синие глаза видели в тебе что-то, кроме грязи.» Он резко останавливается у ржавого забора, плюёт на землю. Слюна смешивается с граффити под ногами — чьё-то кривое «ЖИВИ БЫСТРО». Где-то в переулке воет собака — долгий, тоскливый вой, будто зовёт свою стаю. «Помнишь того пса? Рыжего, с перебитой лапой? Он тоже не боялся. Смотрел тебе в глаза, когда ты целился. Ждал. И ты выстрелил. Потому что слабость — это когда даёшь шанс. А потом получаешь нож между рёбер.» Его пальцы сами нащупывают в кармане складень — сталь холодная, знакомая. Он щелкает клипом, и лезвие выскакивает с тихим звоном. В свете уличного фонаря оно блестит, как чей-то зрачок в темноте. «Он не боится. Ни тебя, ни твоих «дел», ни этого дерьмового города, что перемалывает таких, как он, за пару месяцев. Наивный идиот. С такими не дружат — их используют. Ломают. Выбрасывают. И ты должен был просто наблюдать. Но пошел к нему.» Лезвие дрожит в его руке — не от холода, а от чего-то другого. «Ты вошёл в его квартиру. Ты оставил ему свой нож — тот самый, с которым прошёл через всё. Почему? Чтобы проверить? Чтобы он наконец испугался? Или…» Ответ приходит внезапно, обжигая горло, как глоток дешёвого виски: «Чтобы, если он возьмёт его в руки… если повернёт остриё не в твою сторону, а в сторону других… тогда ты поймёшь. Что он не очередной трус. Что он стоит того. Что ты не ошибся.» Чонгук резко захлопывает нож. Сталь щёлкает, будто смеётся над ним. Он делает шаг, другой — и вдруг оборачивается. Вдали, в одном из окон, мерцает свет — тусклый, жёлтый, как огонёк в пепле. «Слабость? Да. Но пока только моя. Только до тех пор, пока он не возьмёт в руки нож. А там посмотрим.» Он поворачивается и уходит в ночь, но образ Тэхёна — его улыбки, его пальцев на своём лице — не исчезает. Он остаётся, как шрам. Как обещание. Как вызов. И Чонгук уже знает: он вернётся. Потому что слабость — это не когда тебя держат. А когда ты сам хочешь, чтобы держали.

***

Темнота в коридоре была густой, как смола, хоть свет был включен. Прошел по коридору, нащупывая стены, будто боялся споткнуться. В дверном проеме кухни замер — на столе, в луже лунного света, лежал нож. Его нож. Тот самый, с гравировкой "Ч.Ч." на клинке — острые угловатые буквы, выведенные кислотой. Чонгук никогда не расставался с ним. Он поднял клинок. Металл был ледяным, будто впитал в себя всю ночную сырость. На лезвии — едва заметные пятна. Не кровь. Следы от яблочного сока. Парень провел пальцем по гравировке. Шероховатости оставили на подушечке тонкую белую полосу — царапину. Он оставил его. Специально. Как вызов. Как вопрос. Как единственную ниточку, за которую он мог потянуть, если решиться. Тэ сжимает рукоять — дерево трещит под пальцами. — Ублюдок, — прошептал. Где-то во дворе взревел двигатель — грубый, не выспавшийся звук. Его машина. Тэхён положил нож обратно. Точнее, швырнул. Но лезвие лишь мягко звякнуло о стол, не оставив и царапины. В коридоре пахло табаком и чем-то чужим — городом, улицей, свободой. Он вдруг понял, что стоит босиком на холодном линолеуме. — Вернись и забери свое дерьмо, — сказал в темноту. Но ответом был только скрип лифта за стеной. Нож лежал ровно посередине стола. Как граница. Как вызов. Как единственное доказательство, что это не сон. Кофе в кружке остывает. Он пьет его залпом — горький, как его последний взгляд. На дне — осадок. Как и в груди.

***

Причина, по которой Тэхён решил забить на всё. Он не помнил точного момента, когда принял это решение. Возможно, это случилось тогда, когда он в пятый раз за ночь просыпался от ощущения, что кто-то хочет с ним связаться — и снова не увидел ничего. Ни сообщений. Ни пропущенных. Даже спама. Экран оставался чистым. А может, когда он случайно услышал по радио песню — ту, что могла описать общение с ним. Неважно. Главное — он понял, что больше не может. Не может: просыпаться и первым делом смотреть на нож, который Чонгук оставил на столе, как вызов; дышать этим воздухом, который всё ещё пахнет им — табаком, металлом, чем-то острым и чужим; притворяться, что ему всё равно. Поэтому он вышел из квартиры даже не заперев дверь. "Пусть зайдут. Пусть обчистят. Пусть заберут всё." Первый бар встретил его равнодушно — никто не оглянулся, никто не подал виду, что заметил, как его руки дрожат, когда он подносит стакан ко рту. И это было идеально. Потому что, если мир не замечает твоего падения — значит, ты уже на дне. А на дне — тихо. Там нет: его голоса, который звучал как скрежет металла по стеклу; его рук, оставляющих синяки на своей и его коже; этого взгляда, который прожигал насквозь, будто видел все те мысли, что Тэхён никогда не озвучивал. Там только алкоголь. И зависимость, которая наконец перестала болеть. Хотя... Нет. Она просто онемела. Как рука после пореза. Как сердце после удара. Как он сам — после того, как Чонгук ушёл, не оглянувшись. Зависимость. Тэхён ненавидел себя за это. Он стискивал зубы, когда ловил себя на том, что в сотый раз за день тянется к телефону — проверить, не позвонил ли он. Рука будто жила своей жизнью: пальцы сами набирали номер... только чтобы снова стереть. Особенно ночью, когда в голове всплывали глупые детали: как Чонгук прикуривал, прикрывая пламя ладонью, будто берег его от ветра. Как работал с ножом, когда чистил паршивые яблоки. Он знал. Знает и сейчас. Наверное, где-то там, далеко, пьет дешевое пиво и даже не вспоминает. А Тэхён ненавидел, как тело предательски вздрагивало от каждого похожего голоса в толпе. Как желудок сжимался в комок, если в новостях мелькало что-то о убийствах, пожарах, задержаниях. Где-то между дном и точкой невозврата Поэтому Тэхён пьёт. Не так, как пьют обычные люди — чтобы расслабиться, чтобы забыться. Он пьёт методично, как будто выполняет важную миссию: уничтожить себя по частям, растворить в алкоголе каждую мысль, каждую вспышку памяти, которая жжёт изнутри. Первый бар — "Калифорния". Вонь перегара и дешёвого табака въелась в стены, в потрескавшийся ламинат, в липкие от пива скатерти. Тэхён сидит в углу, где обои отклеиваются пузырями, и размазывает пальцем конденсат по стакану. Водка смешивается с чем-то оранжевым — соком? Лимонадом? Ему всё равно. — Ещё, — говорит он бармену, даже не поднимая глаз. Тот вздыхает, наливает, ставит стакан так, чтобы он дребезжал о стол. На экране над стойкой — футбол. Пиксельные игроки бегут по выцветшему полю. Где-то за спиной хохочут, чокаются, кто-то роняет стакан — звон бьющегося стекла тонет в гомоне голосов. Тэхён достаёт телефон. Проверяет. Ничего. Экран слепит глаза. Второй бар — "Бункер". Подпольное место за химчисткой, куда ведёт узкий коридор с облезлыми стенами. Здесь темно, пахнет плесенью, перестоявшим виски и чем-то ещё — может, кровью, может, потом. Он заказывает сразу бутылку. — Один будешь? — ухмыляется девушка с пирсингом в брови. Её голос звучит, как скрип ржавых качелей. Тэхён молча наливает себе в стакан. Потом — сразу в горло. Горит. Как его взгляд. Как его руки на своей шее. Третий бар — даже не бар. Просто стойка в круглосуточном магазине, где продают алкоголь ночью. Он покупает две банки джин-тоника и пакет чипсов со вкусом, которого уже не чувствует. Садится на лавочку у подъезда возле себя. Где-то на третьем этаже — его тёмное окно. Тэхён открывает первую банку. — За что? — спрашивает он у ночи. Ночь не отвечает. Только фонарь через дорогу мерцает, как подмигивая. Четвёртая точка. Просто скамейка в парке, где осенние листья прилипают к мокрому дереву. Ветер. Холод. И странная мысль: "А что, если...”. Но нет. Он достаёт фляжку. "За "если".” Утро застаёт его на той же скамейке. Во рту — вкус блевоты и крови. В кармане — нож с гравировкой "Ч.Ч.", который он носит с собой, как проклятие. Он идёт домой. Ноги заплетаются. Голова раскалывается. Телефон молчит. А нож в кармане — тяжелеет с каждым шагом.

Зима без голоса

Тэхён больше не ждёт звонков. Телефон лежал на дне ящика с кухонными ножами — там, где ему и место. Он вынул сим-карту, разломил пополам, но сам аппарат не выбросил. "Мало ли", — думает он, хотя это "мало ли" уже ничего не значит. Декабрь приходит с ледяным ветром, который гудит в щелях окон. Отопление в хрущёвке работает плохо, и Тэхён спит в свитере и носках, накрывшись двумя одеялами. Тем самым одеялом, под которым спал… Нет. Он больше не додумывает эти мысли. Иногда, ночью, когда алкоголь уже не греет, а только оглушает, он открывает ноутбук. Ищет все, где он мог попасться: новости. Может, где-то мелькнет фамилия. Может, его задержали. Или убили. Или... Соцсети. Чонгук не пользовался ими, но вдруг? Вдруг есть страничка? Фото? Хотя бы намёк? Форумы. Тёмные, полузакрытые, где обсуждают "работу". Где-то же должны знать. Но всё, что он находит — это тишина. Как будто Чонгук никогда не существовал. Как будто он — просто плод больного воображения. Каждый день как день сурка. Одно и то же. Просыпается не от будильника, а от холода – батареи еле теплые, а окна покрыты узорами мороза. Иногда, если ночью пил, просыпается с головной болью, но уже не ищет таблетки. Привык. Встаёт, не глядя на стол, где лежит нож и зажигалка. Но знает, что они там. Всегда. Кипятит воду в деформированной кастрюльке (однажды уронил её, но так и не выбросил). Заваривает самый дешёвый кофе – чёрный, без сахара, который Чонгук не переносил. Если в холодильнике есть еда – ест. Если нет – жуёт вчерашний хлеб, пока не размокнет во рту. Если есть работа – идёт. Если нет – лежит на диване, уставившись в потолок. Иногда включает телевизор, но звук убирает. Просто смотрит на немые губы дикторов, как будто пытается угадать, о чём они говорят. Не готовит. Если ест – то консервы прямо из банки или яичницу, которую жарит на одной и той же сковородке, не отмывая её. Курит на балконе, даже если там -20. Стоит босиком на ледяном бетоне, пока пальцы не синеют. Иногда, если очень скучно, берёт нож и чистит им яблоко. Тонко. Как научил Чонгук. Но не ест. Просто смотрит, как мякоть темнеет на воздухе, а потом выбрасывает. Если сил нет – спит. Если сил слишком много – идёт в бар или сидит дома. Дома – водка из стопки с трещиной. Пьёт медленно, растягивая, будто боится, что когда-то закончится. В баре – заказывает виски, но не тот, что стоял у Чона. Дешёвый. Чтобы не вспоминать. Если напивается сильно – берёт нож в руки. Не режет. Просто проводит пальцами по гравировке "Ч.Ч." и ждёт, пока алкоголь не затопит память. Или поджигает бумагу от красной зажигалки. Ложится поздно. Перед сном стоит у окна, смотрит на тёмные улицы. Иногда кажется, что внизу останавливается знакомая машина. Но это никогда не она. Засыпает под вой ветра в щелях рамы. Не видит снов. Новый год Тэхён встречает один. На столе – бутылка дешёвого шампанского и консервированные оливки, которые он так и не открывает. В полночь за окном взрываются фейерверки, а он сидит на кухне, сжимая в руках нож с гравировкой. Наутро бросает пить. Не потому что решил «завязать». А потому что алкоголь больше не глушит боль – только делает её острее. Делает его жалким до крайностей. Теперь он просыпается до рассвета, варит кофе и пьёт его горячим, обжигая язык. Ходит на работу (если есть), возвращается, чистит снег у подъезда, хотя никто не просит. Вечером стоит на балконе, курит одну за другой, пока пальцы не теряют чувствительность. Иногда берёт нож, чтобы порезать хлеб – но останавливается. Кладет его обратно ровно на то же место. Однажды ночью ему кажется, что в подъезде раздаются шаги. Тяжёлые. Знакомые. Он вскакивает, прижимает ладонь к двери – ждёт звонка. Стука. Хоть чего-то. Но тишина. Утром находит следы сапог на лестничной площадке. Не его размер. 31 января. Самый холодный день зимы. Тэхён выбрасывает пустые бутылки, которые копились с декабря. Моет пол. Проветривает квартиру, впуская морозный воздух. А потом садится за стол, напротив ножа, и впервые за месяц – разрешает себе подумать о нём. Январь – это не конец. Это пауза. За окном – День всех влюбленных. В кафе напротив зажигают гирлянды, ставят пластиковые сердечки на столики. Тэхён наблюдает из окна, курит, вдыхая горький дым вместо чужого праздничного воздуха. Он так и не завел ни одного знакомства с осени. Даже соседи перестали кивать ему в лифте – слишком долго не отвечал на их "здравствуйте". Сейчас даже перестает включать телевизор. Даже без звука – слишком много фальшивых улыбок, слишком много ненужных слов. Иногда говорит вслух – проверяет, не забыл ли как звучит его голос. Нож на столе покрывается тонким слоем пыли. Он не трогает его. Но и не убирает. Одной из ночей за долгое время снится что-то странное: Чонгук стоит в дверях. Не заходит. Не уходит. Просто смотрит. Тэхён просыпается с ощущением, что что-то забыл. Но вспомнить не может. Утро встретило метелью. Он выходит на улицу – стоит под снегом, пока волосы не промокают насквозь. Почему? Не знает. 28 февраля. Парень просыпается рано. Впервые за месяцы – без головной боли. Он подходит к столу. Берет нож. Проводит пальцем по гравировке, всё ещё не выбрасывает его. Потому что зима когда-нибудь кончится. А значит – всё ещё может измениться.

***

Город, застыл в зимнем оцепенении. Чонгук шагает по безлюдным улицам, где фонари отбрасывают длинные синие тени. Снег хрустит под ботинками, а изо рта вырываются клубы пара, смешиваясь с сигаретным дымом. Он курит "Мальборо" – те самые, что всегда курил при Тэхёне. Он не чувствует холода. Не чувствует ничего. Кроме этого – навязчивого, как шум в ушах после взрыва. — Зачем я ушёл? — звучало у него в голове, — Потому что боялся? Не смерти, не боли – того, что будет после. Что, если останется, то сломается окончательно? Или потому что видел, как Тэхён смотрел на него – не как на угрозу, а как на человека. А он не человек. Он – оружие, оставшееся без хозяина. Он до сих пор в его голове. Потому что Тэхён был первым, кто не испугался? Потому что, оставил ему часть себя? Он не знал. Чонгук бросает окурок под ноги, давит его каблуком. Вариантов нет. Только эти улицы. Только этот холод. Только эта бесконечная ночь, в которой он так и останется – призраком, тенью, человеком без имени. Но хотя бы... Он не тронул Тэхёна. Не сломал. Не превратил в себя. И это – единственное, что ещё хоть что-то значит. Он идёт дальше. Снег продолжает падать. Город спит. А он – нет. Темнота комнаты казалась ему безопасной. Здесь, в четырёх стенах, где никто не мог дотянуться до его мыслей, Чонгук наконец позволял себе дышать. Но даже в тишине его преследовал шёпот сомнений, навязчивый и безжалостный. Он сжимал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была отвлекающей, почти успокаивающей — хоть что-то реальное в этом мире, где каждое слово рано или поздно оборачивалось пустотой. Он хотел верить. Боже, как он хотел. Но каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко, внутри поднималась старая, изъеденная страхом стена. "Не подпускай. Не доверяй. Иначе будет больно." И он отступал. Медленно, незаметно, пока не оказывался снова один. Гораздо проще уйти первым, чем ждать, пока предадут. Чонгук закрывал глаза, но даже в темноте видел их — лица тех, кому когда-то доверял. Их слова теперь казались чужими, далёкими, будто и не ему вовсе сказанными. Грудь сжимало так, что не хватало воздуха. Он привык к этому чувству — будто падаешь в пропасть, а на дне только тишина и одиночество. И снова он выбирал бегство. Потому что доверять было страшнее, чем остаться одному. Так и с Тэхеном. Чон идет к старому и доброму другу, единственному человеку, с которым он мог бы посидеть и расслабиться. Зима выдалась холодной и суровой, как и десять лет назад. Чонгуку тогда было семнадцать, и он уже знал три вещи: 1. Ножи острее, чем слова. 2. Доверие — это слабость. 3. Выживает только тот, кто не ждёт милости. Той ночью он грабил склад — не от голода, от принципа. И тогда его впервые заметили. Двое здоровяков с монтировками загнали его в тупик между контейнерами. Чонгук уже приготовился драться на смерть, когда с крыши упало что-то большое и вонючее. — Эй, пацаны, — раздался хриплый голос. — А ну нахуй пошли отсюда. В темноте показался стройный, жилистый парень с загорелой кожей, покрытой смуглым загаром. Его волосы были светлыми, почти соломенными, спутанными и непослушными, словно он никогда не причесывался как следует. В глазах читалась смесь дерзости и мечтательности, будто он постоянно видел где-то за горизонтом то, что другим было не разглядеть. Руки — крепкие, с мозолистыми ладонями. На скуле — небольшой шрам. Одет был просто: потертая рубаха с закатанными рукавами, штаны, заправленные в грубые сапоги. На шее — медный кулон с изображением волка. В его ухмылке было что-то бесшабашное, а в движениях — ловкость и неугомонность. Это был Юнги, но тогда, как позже оказалось, его все звали "Кит" — за то, что в драке давил противников всем весом. Вместе они смогли уйти оттуда, захватив с собой небольшую добычу: пачку сигарет и ящик консервов. Юнги повел парня к себе на “базу”, где они развели костер и начали беседу. — Ты какой-то ебанутый, — сказал Юнги, глядя, как Чонгук прижигает рану на руке зажигалкой. — Без страха. Чонгук не ответил. Просто бросил ему свою запасную пачку сигарет. Так началась их дружба: никто не спрашивал о прошлом, пока сами не захотят рассказать. Никогда не обещали помочь, но всегда оказывались рядом, когда нуждались в помощи. Когда-то Юнги сказал: — Если видишь, что я в дерьме — проходи мимо, я тебя не позвал. Чонгук на это лишь кивнул. И сейчас ночью, когда угли почти потухли, Чонгук крутил в руках бутылку виски, а Кит разгрызал консервную банку. — Есть один парень, — внезапно, сквозь зубы, произнес Чон. — Мертвый или пока живой? — не поднимая глаз, жуя тушёнку, ответил. — Сам не пойму. Но он не из наших дел. А дальше лишь пауза. Кит медленно достал сигарету, прикуривая от угля. — Понятно. Значит, личное, — вдыхая дым. Чонгук молча отхлёбывает из горлышка. Глаза слезятся от дыма. — Я оставил свой нож. Сейчас он чистит им яблоки. Спиралью, блять, как делал я для него, — внезапно, но тихо, — Даже до волос дотронулся, гладил. — И ты ему разрешил? — подняв взгляд, внимательно рассматривая. — Первый раз хотел палец отрубить. А в последний…, — сжимая бутылку, ответил Чон. Голос срывается. Юнги пристально смотрел: — Продолжай. — Потом он смотрел мне в глаза. Когда я его прижал к стене. Не боялся. Не отводил взгляд, как будто видел меня насквозь, — сжимая челюсть. — Как твой пёс в детстве, да? Чонгук резко встаёт. Бутылка разбивается о камень, а Юнги даже не моргает. — Ты что, влип по уши, что ли? — спокойно, без резких звуков. В ответ молчание. Где-то слышен вой. Чонгук встал и развернулся спиной, чтобы уйти. — Эй! Он хотя бы знает, что ты дышишь им как наркоман? Чонгук не оборачивается. Идёт в темноту. Утром они встретятся у грузовиков — как ни в чём не бывало. Но Кит теперь иногда будет спрашивать: "Ну что, твой смельчак ещё жив?" И получать в ответ только молчание. Всю зиму Чонгук так и жил с гнетущей мыслью о собственной слабости. Она сидела в нем, как ледяной осколок под ребрами, колола при каждом вдохе. Он ненавидел себя за то, что не мог вырвать Тэхена из головы, за то, что снова и снова возвращался мыслями к нему, будто пьяница к бутылке — зная, что это губит, но не в силах остановиться. Чонгук сжимал кулаки, чувствуя, как гнев и тоска клубятся у него в груди, но стоило прийти к Киту— и все мысли на минуту стихали. — Ты слишком много думаешь, — смеялся Юнги, откидывая со лба выгоревшие пряди. — Жизнь проще, чем ты её делаешь. Но Чонгук знал: это не жизнь проста, а он сам слаб. Слаб, потому что не может забыть. Слаб, потому что даже сейчас, глядя в чужие, насмешливые глаза, он чувствовал — это не то, что ему нужно. И каждый раз, он клялся себе, что это в последний. Что больше не позволит мыслям влиять на него, не даст им снова разворошить старые раны. Но проходило несколько дней, и он снова ловил себя на том, что ищет в толпе знакомый силуэт, слушает, не раздастся ли за спиной тот самый хрипловатый смех. Зима тянулась бесконечно, а мысли грызли его изнутри, оставляя на сердце кровавые следы. И вот снова, он сидит у Юнги. Вечер. Портовая зона. Снег, смешанный с дождём, хлопьями прилипает к ржавым контейнерам. Чонгук сидит на перевёрнутой бочке, греет руки над жестяной банкой с тлеющими щепками. Рядом — Юнги, который курил, щурясь от дыма. С ним последние две недели делит ночлеги под открытым небом. — Слушай, мне надо кое-что, — Чонгук не смотрит на него, голос низкий, как скрежет металла. — Опять про твоего "не нашего дела"? — Кит усмехается, но тут же сплевывает, видя его взгляд. — Сходи к его дому. Посмотри, как он. — Зачем? Чонгук не отвечает, но пальцы сжимают рукоять так, что кожа белеет. Кит вздыхает, давит окурок: — Ладно. Но если он меня увидит — я не буду объяснять, чей я гость. Чонгук кивает. Тем же вечером. Подъезд Тэхёна. Кит стоит в тени, жмётся к стене, курит, наблюдает. В окне свет. Тень Тэхёна медленно движется по комнате. Он ходит из угла в угол нервно, как зверь в клетке. На столе стоит бутылка, а в руках — знакомый ему нож Внезапно Тэхён останавливается, смотрит в окно — прямо в темноту, где стоит Кит. Он замирает. Парень резко вертит головой, сжимает кулаки, поднимает голову — смотрит в небо, как будто может разглядеть кого-то — где-то там, за снегом, за ночью, за всеми этими месяцами молчания. И когда Юнги пришел обратно, его встретил нервный Чон. — Ну? — Он тебя ждет, — произнес, закуривая новую сигарету. Чонгук снова молчит. Но ножик в его руке вдруг останавливается. Впервые за долгое время. Глаза Тэхена. Именно с них всё началось. Чонгук вдруг вспомнил тот момент — резкий, как вспышка света в темноте. Он тогда был на грани, в очередной раз готовый сказать что-то колкое. Его руки дрожали, а в голосе звучали нотки чего-то дикого, испуганного, будто он вот-вот бросится в нападение. И тогда Тэхен просто посмотрел. Не так, как смотрят на бомбу, которую боятся разорвать. Не так, как на больного, от которого ждут агрессии. А так, будто видел его. Насквозь. Без жалости. Без страха. Без этой вечной, удушающей осторожности, которая всегда была в глазах других. "Ты не пугаешь меня," — словно говорил этот взгляд. Чонгук замер тогда, почувствовав, как что-то внутри дрогнуло. Он ждал — ждал, когда Тэхен отведёт глаза, сменит тему. Но Тэхен не отступил. Он стоял. Смотрел. И впервые за долгое время Чонгук почувствовал… Что что-то меняется. Теперь, в тишине, он сжимал кулаки, пытаясь удержать это воспоминание. Оно обжигало. Потому что напоминало, что на самом деле доверять — возможно. Но от этого было ещё страшнее. Ведь если поверить снова — а вдруг это тоже окажется иллюзией? Лед под ногами уже не хрустел, а чавкал — грязной, предательской кашей. Чонгук ненавидел этот звук. Он шел по задворкам города, воротник куртки поднят, руки в карманах, пальцы сжаты в кулаки. Ветер бил в лицо — уже не колючий, а мокрый, тяжелый, как дыхание больного зверя. Зима кончалась, но не уходила. В подворотнях еще лежали островки грязного снега, похожие на старую вату. Чонгук пинал их носком ботинка, разбрасывая в стороны. В голове — та же каша. Воспоминания о квартире Тэхёна, о нем самом, о том, как не надо было уходить. Слабость. Он достал сигарету, чиркнул зажигалкой — пламя дрожало на ветру. Теперь город вонял оттепелью — тухлой водой из водосточных труб, мокрым асфальтом, чем-то кислым, что пробивалось из-под земли. Он стоял у заброшенного завода, курил, смотрел на почки на голых ветках. Они лезли наружу, зеленые и наглые. Как дети, которые не понимают, в каком дерьме родились. Он сжал сигарету так, что пальцы заныли. Весна. Новая жизнь. Чушь. Ему хотелось, чтобы снова ударил мороз, закрыл все это льдом, заставил замолчать. Но город оживал, шумный, липкий, чужой. Между зимой и весной не было его места. Он оставался там, где все замерло — в том переулке, в той квартире, в том моменте, когда повернулся к двери. Телефон молчал. Чонгук шел дальше, не зная, ждет ли его что-то впереди, или он уже остался позади. Он помнит каждый их диалог. Особенно тот, где Тэхён сказал: "Ты ведь не сделаешь мне больно" - и оказался прав. Это бесило больше всего. Он ненавидит себя за то, что помнит. Тембр его голоса, как пахли его волосы яблочным шампунем. Чонгук усмехается в темноте. "Привязанность к тому, кто должен был быть жертвой? Да я скорее...". Мысль обрывается. Потому что он точно знает - если бы хотел, мог бы забыть. Но не забывает. — Опять мысли точишь? —за спиной голос Юнги, спокойный. — Как девка с депрессией. Чонгук разворачивается и внимательно смотрит на него, разглядывает пустым взглядом. — Тебе тот паренёк до сих пор снится? — Кит внезапно говорит, выплёвывая мокроту в оставшийся снег. — Видно же, что сдохнуть без него боишься. В голове была лишь одна мысль: "Не реагировать". Но тело уже движется — мышцы спины напрягаются, как стальные тросы. Удар. Костяшки встречаются с хрящом носа. Ощущение — будто пробиваешь тонкий лёд. Прозвучал хруст, не громкий, как в кино — приглушённый, словно ломается мокрая ветка. Кит оседает на колени, кровь стекает по щеке. Он не ругается — улыбается, понимает, что ему это нужно. — Вот ты какой, — хрипло говорит он, вытирая лицо рукавом. — Живой. Чонгук смотрит на свою руку, а потом на парня. Снова вспылил из-за ничего. И боль в кулаке — единственное, что он чувствует за три месяца. Уходит, не оборачивается, но сжимает руки в кулаки. Когда Юнги смеётся сквозь кровь после удара, Чонгук вспоминает ту первую ночь. И понимает — он единственный, кто мог сказать ему правду. Потому что все остальные либо боялись, либо уже мертвы. Кит кричит ему вслед: — Эй, ножевой! Ты хоть понял, что проиграл? Он не отвечает, идёт подальше от этого места. И впервые за много месяцев — кричит. Без слов. Без смысла.

Ты — моя слабость

19:17. Тэхён просыпается с ощущением, будто череп залили свинцом. В комнате холодно — батареи ещё не отключили, но тепло из них шло какое-то декоративное, для галочки. Он садится на край кровати, проводит рукой по лицу, ощупывает двухдневную щетину. Неважно. Сигарет нет. Он шаркает босиком по липкому линолеуму, находит джинсы, сваленные в кучу у кресла. Натягивает, не застёгивая. Футболка — вчерашняя, пропитавшаяся дымом и потом. Куртка — кожаная, потертая на локтях. Парень подбирает со стола чужой нож с гравировкой, кладет в карман, и идет за телефоном. Он лежит на столе, разряженный в ноль. Тэхён берёт его, ковыряет ногтем лоток для SIM-карты. В ящике стола — одна. Он аккуратно берет, вставляет, ждёт. Ни звонков, ни сообщений. Для чего все это берет? Сам не знает, но внутри что-то подсказывает что он делает все правильно. На улице темный март кашляет последними заморозками. Солнце слепит, но не греет. Лужи у подъезда ещё с коркой льда по краям. Тэхён закуривает последнюю сигарету из смятой пачки, закидывает пустую в урну. Магазин — через два квартала. "Круглосутка", синяя вывеска, буква "У" отвалилась. Дошел сюда быстро, сам того не ожидая. Внутри пахнет дешёвым вином и запахом микроволновки, в которой грели пельмени неделю назад. — "Парламент", — бросает Тэхён, постукивая костяшками по прилавку. Продавец — женщина за пятьдесят, волосы цвета пережаренной гречки, синяки под глазами, достаёт пачку, шлёпает её на стойку. — Что-то ещё? —Ничего. Тэ отошел от кассы и повернул голову в сторону техники, которые издавали громкие звуки. На витрине — телевизор с новостями: "В районе порта произошел пожар… Подозревают поджог…" Кадры — знакомый бордель, обугленные стены, полицейская лента, хлопающая на ветру. Там, где когда-то тускло горел красный неон, теперь только черные балки, торчащие, как сломанные ребра. Тэхён замедлил шаг, прикусил губу до боли. Вспомнил, как несколько месяцев назад Чонгук вместе с ним выбирались оттуда. Теперь от того дерьма остался только пепел. Он резко дернул куртку выше, будто мог скрыться от этого кадра, но новости продолжали бубнить: "Пострадавших нет, здание было заброшено…" — Уже некого находить, — прошипел Тэхён себе под нос. Он сунул руки в карманы, сжал руки в кулак — и зашагал быстрее к выходу. Ветер с порта нес запах гари. И где-то в этом дыму, наверное, уже зажигалась новая сигарета. Как только он вышел на улицу, то достал телефон. Палец замер над экраном, отбрасывая синеватое отражение на неровные сухожилия кисти. Номер не сохранен, но извилистые цифры врезались в память как ножом по коре дерева. Сейчас он не думает о последствиях, о прошлом. Он волнуется, хоть казалось, что стало легче. Один гудок. Где-то в трубке щелкнуло, будто взвели курок. Два. — Тэхен-и. Голос Чонгука звучал тихо, как будто он спрашивал, точно ли он? Фоном скрежетали шаги по мокрому асфальту, где-то далеко взвыла сирена, растерянная в вечернем городе. Тэхён не осознавал, что дыхание застряло в груди, как пуля в бронежилете. В ушах ещё гудело, пальцы пахли липкой колой и табаком. — Ты где, кретин? — тихо, шепотом. Молчание. Потом — резкий вдох, будто Чонгук набирался смелости. — Далеко. Пауза. В трубке зашуршало, словно куртка зацепилась за колючую проволоку. — Зажигалку вернёшь, — бросил он, и линия разорвалась с хрустом, будто перекусили провод. Тэхён усмехнулся, сунул телефон в карман. Вспомнил ту самую зажигалку — дорогую, с потёртым драконом, которую Чонгук подарил, перед тем как исчезнуть. Она валялась теперь где-то между бычками и пустыми пачками в ящике стола, рядом с гильзами. Голова запрокинулась назад, глаза щурятся от тусклого света фонаря, который мигал, как пьяный. Может, где-то за городом, на трассе или в промзоне, Чонгук сейчас закуривал — резким движением, как всегда, прикрывая пламя ладонью, будто ветер мог украсть огонь у него из-под носа. И, возможно, даже ухмылялся в темноту, зная, что Тэхён стоит сейчас под фонарём, сжимая телефон, как дурак. А Тэхён стоял и думал, что больше не сможет услышать его голос. Но сейчас в груди снова что-то перевернулось, ожило. Возникла надежда на будущее, вдруг, не все кончено? Он идет домой, зевает, потягивается. В кармане — смятая пачка купленных сигарет. Зажигает, делает первую затяжку — и вдруг замечает черную машину, которая стоит слишком близко. Фары не горят, но двигатель работает. Он зажмурился от резкого порыва ветра — и в этот момент услышал шаги. Быстрые. Тяжёлые. Знакомые. Он даже не успел обернуться. Удар в спину — ладонью, не кулаком, но с такой силой, что он впечатался в стену. Чья-то рука впилась в его волосы, резко запрокинула голову назад, обнажив горло. — Не кричи. Или кричи — мне всё равно, — голос Чонгука. Тихий, спокойный, но с той самой ржавой ноткой, от которой по спине пробежали мурашки. Тэхён не кричал. Он задышал чаще, почувствовав, как грубая ткань мешка натягивается у него над головой. Запах пыли, машинного масла и чего-то ещё — его запах, тот самый, что оставался в квартире после его ухода. — Ты... что, серьёзно?! — Тэхён не сопротивлялся, но его голос дрогнул — не от страха, от ярости. Чонгук приблизился, его дыхание обожгло шею Тэхёна сквозь ткань: — А ты как думал? Что я приду с цветами? Грубый толчок — и Тэхён полетел вперед, ударившись коленом о порог машины. Дверь захлопнулась с глухим звуком, блокировка щёлкнула. Внутри пахнет кожей и бензином, слышен тихий гул двигателя и его дыхание где-то рядом. Тэхён не видел, но чувствовал — Чонгук смотрит на него. Как тогда. Как будто ничего не изменилось. Но всё изменилось. И теперь обратного пути не было.

***

Чон ведёт машину. Руки на руле сжаты так, что кости белели под кожей. В зеркале заднего вида — мешок на голове Тэхена. Парень стискивает зубы. В голове — белый шум ярости и чего-то ещё... чего он не хочет называть. «Идиот. Должен был испугаться. Но нет— позвонил, курил вонючие сигареты, как будто у него нет врагов. Как будто Сэм не узнал о его положении, не поставил на него ценник. Как будто я…» Чон резко давит на тормоз на красном свете. А младший врезается головой в сиденье. И вот, парень ловит себя на мысли, что хочет развернуться, проверить, не больно ли. Сразу же давит на газ, почти выезжая на встречную. «Нет. Ты не для этого его похитил. Ты должен был забыть, не срываться к нему. Но вместо этого везёшь в свой тайник. Почему? Потому что он посмотрел на тебя тогда? Потому что не испугался? Чёрт. Чёрт!» Гук бьёт по рулю. Машина виляет. В салоне пахнет пылью и чем-то чужим — шампунем Тэхена. Дешёвым. Яблочным. «Он должен бояться. Должен ненавидеть. Должен выть от боли, когда я прижал его к стене. Но он… коснулся. Как будто имел право. Как будто видел сквозь все эти годы грязи и крови. И теперь ты везешь его не к смерти. А к спасению. Самому слабому поступку в твоей жизни.» И внезапно вспоминает: маленький мальчик прячется в шкафу. Снаружи — крики, удары. Кто-то скребётся в дверь. Не мать. Тот пёс, которого он потом пристрелит. Тот, что смотрел ему в глаза и не винил. «Прекрати. Ты не ребёнок. Он не пёс. Это работа. Просто… другая работа.» Машина останавливается у особняка. Парень глушит двигатель. Сидит в тишине, слушая, как Тэхен дышал на заднем сиденье. Потом резко хлопает дверью — так, чтобы тот вздрогнул. Мешок на голове. Темнота. Душно. Тэхен слышал, как Чон бил кулаком по рулю, чувствовал, как машина резко ускорялась. Его сердце колотится — но не только от страха. От чего-то другого. От понимания: он злится на себя. А не на него. «Он не связал мне руки. Не заткнул рот. Мешок — грубый, но сухой, без запаха крови или плесени. Он готовился. Но к чему?» Машина тормозит. Дверь распахивается. Тэхен ловит запах сигарет. Чон вытаскивает его из машины резким движением, но в последний момент сдерживает силу, словно боясь оставить следы. Аккуратно снимает мешок. — Шагай, — говорит он низко, голос грубый, но в нем проскальзывает что-то еще — усталость? Сожаление? Тэ спотыкается о неровный асфальт, подошвы скользят по насту. Старший мгновенно ловит его за плечо — пальцы впиваются в ткань куртки, но не сжимают, а фиксируют, будто выравнивая хрупкий баланс. На секунду становится тихо. Парень чувствует: тепло его ладони сквозь толстый материал. Легкую дрожь в его пальцах — от холода? От напряжения? Как тот не сразу отпускает, будто проверяя, точно ли он стоит "Почему он пришел снова?" Мысль обжигает. Чон отводит руку, но не отстраняется. Стоит ближе, чем нужно, и другой чувствует его дыхание — неровное, как после долгого бега. — Ты... — начинает Ким, но Гук перебивает, резко повернувшись: — Не сейчас. И снова: "Шагай", но уже тише, почти сдавленно. И он идет. Потому что в этой грубости — столько же правды, сколько в том, как Чон только что не дал ему упасть. Потому что, если бы он действительно хотел причинить боль — уже сделал бы это. А он просто шагает рядом, изредка подправляя его курс легким толчком, будто ведет сквозь метель, которую только он видит. И где-то между резкими командами и молчаливой поддержкой — теряется ответ на главный вопрос. Не уйдет ли снова? Не оставит? Потому что, если бы хотел — не вернулся бы. «Ты хочешь, чтобы я выбрал. Но ты уже выбрал за нас обоих.» Вместе они заходят в дом. Первый Тэ, а за ним следом и Чон. Хозяин дома включает свет. Лампочка мигает, выхватывая из темноты: Шрам над бровью — старый, белесый, с неровными краями, будто зашитый наспех. Тэхен вдруг представляет, как кто-то точно так же, как он сейчас, разглядывал эту рану при свете, и ему становится плохо от этой мысли. Чон морщится, когда свет падает прямо на него, но не отворачивается. Глаза — пустые. Слишком пустые. Как окна заброшенного дома. Но если приглядеться — в уголках собралась усталость, густая, как гарь. Тэхен неосознанно тянется рукой — остановиться, проверить, действительно ли это Чон— но замирает в сантиметре от его лица. Он не отстраняется. Молчит. Чон вдруг закрывает глаза — на секунду, будто не может больше выдерживать этот взгляд. Когда открывает — что-то в них сдвинулось. Не стало мягче. Но появилось... Сожаление? Признание? Тэхен не успевает понять — тот резко отворачивается, хватает его за рукав, тянет за собой. — Пошли в гостиную, — говорит он, и голос ломается на этом слове. И младший понимает главное: Чон не просит прощения. Потому что не знает, как это делать. Но он вернулся. И теперь шагает — медленнее, чем нужно, будто давая ему время осмотреться, понять, решить. И в этом — больше правды, чем в любых словах. Тэхен замирает на пороге. Комната словно выточена из ночи — глухие черные стены с мягкой фактурой, будто поглаженный бархат тьмы. На одной из них — мраморная плита с золотыми прожилками, подсвеченная так, что кажется, будто сквозь трещины в камне просачивается расплавленное золото. Пол — зеркально-черный, настолько гладкий, что на нем отражаются огни. В центре — ковер из мягкой кожи, темно-вишневого оттенка. Низкий, угловатый, обтянутый матовой кожей диван. На нем разбросаны подушки из черного шелка. Посередине — журнальный стол из цельного куска черного мрамора. Освещение приглушенное, свет дрожит на стенах, создавая ощущение, будто комната дышит. Воздух пахнет дорогим табаком, кожей и едва уловимыми нотами ванили — как послевкусие крепкого виски. Чонгук стоит возле дивана, не подходит ближе, будто боится нарушить невидимую границу. Его пальцы теребят сигарету — не зажигают, а просто крутят её между указательным и средним пальцем. Бумага уже помялась от этих бесцельных движений. Глаза — тёмные, беспокойные. Они скользят по стенам, по полу, по потолку, цепляются за любую деталь — за трещину в штукатурке, за пылинку на лампе, за тень от вазы на подоконнике — лишь бы не встретиться с чужим взглядом. Всё его тело напряжено, но не как у хищника перед прыжком, а как у того, кто готов в любой момент отпрянуть назад. Он дышит чуть чаще, чем нужно. Губы слегка подрагивают — будто он мысленно проговаривает что-то, но так и не решается озвучить. И самое странное — дверь. Она открыта. Никто не перекрывает выход, не опирается о косяк, не занимает весь проём своей обычно такой уверенной позой. Нет, он стоит в другой стороне, оставляя пространство. Как будто даёт выбор. Он не говорит. Не двигается. Просто стоит. И в этой неестественной неподвижности — больше напряжения, чем в любой готовности к бою. — Ты забыл забрать своё, — делая несколько шагов к Чону, прошептал парень. Тэ замирает, чётко выдерживая дистанцию - ровно два шага, расстояние броска. Его рука плавно скользит за пазуху, к внутреннему карману куртки. Движение неспешное, демонстративное: "Смотри, я не прячусь". Пальцы обхватывают рукоять. Нож появляется в лунном свете - матовый клинок ловит отблески по всей длине, от острия до гравировки "Ч.Ч.". Он приседает ровно настолько, чтобы положить нож на землю, не сгибая колен. Рукоять повёрнута к Чону - одновременно и вызов, и странное доверие. — Не мой, — не поднимая глаз. — Врёшь. Чон не шевелится. Глаза упорно смотрят в точку где-то за спиной Тэхена. Но когда звучат его слова, его пальцы непроизвольно сжимаются в знакомом спазме – Тэ узнаёт эту судорогу, тот самый хруст костяшек. Голова Гука вздёргивается резко, будто дёрнули за невидимую нить. Глаза - сначала на ноже, затем на Тэхене. И вот оно - то самое выражение: зрачки расширены, веки напряжены, в уголках собираются морщины. Взгляд раненого хищника, загнанного в угол, но не сломленного. Тэ не отступает. Его тень чётко ложится на нож между ними, соединяя их чёрной линией. — Ты вообще понимаешь, куда попал? Сэм собирал «коллекцию». Разных. Красивых. Сломанных. Ты уже в списке, — говорит быстро, но четко. Делает два шага вперёд, так, чтобы они чувствовали дыхание друг друга. Пальцы непроизвольно дёргаются. — А ты? — спокойно, но зрачки расширяются — Заткнись, — шёпотом, губы дрожат. — Боишься, что я прав? — тише, наклоняясь ближе. — А теперь скажи мне зачем я тебя спас? Его вопрос о спасении звучит хрипло, будто вырван клещами из горла. Тэхен опускается. Поднимает нож плавно, демонстративно медленно. Когда протягивает, лунный свет скользит по гравировке. — Потому что ты не он. Чонгук смотрит на нож, потом на запястье парня. Его пальцы тянутся к нему, когда обхватывают, сначала едва касаются кожи - холодные и неуверенные. Потом сжимаются. Хватка твёрдая, но не болезненная. Больше похоже на то, как держат за руку любимого, боятся отпустить. — Ошибаешься, —звучит почти нежно. Как признание поражения. Как начало чего-то нового. Пальцы Тэхена разжимаются медленно — сначала мизинец, потом безымянный, как будто он отпускает не нож, а что-то большее. Металл соскальзывает с ладони, переворачивается в воздухе, и на мгновение гравировка вспыхивает, как сигнал. Нож втыкается в землю под углом, чуть покачиваясь. Чон смотрит на него, потом на Тэхена. Его рука всё ещё сжимает запястье — но теперь это не хватка, а скорее... вопрос. — Скучал, — голос ломается на середине слова. Это не признание. Это что-то грубее — вырванное из груди. Ким чувствует, как под его пальцами пульс Чона бьётся чаще — где-то под тонкой кожей запястья. Тэхен свободной рукой касается его локтя — сначала кончиками пальцев, потом всей ладонью. Проводит вверх по рукаву, пока не находит рубец под тканью и задерживается там — не гладит, просто чувствует жар под кожей. Чонгук сделал резкий вдох, будто обжёгся. Глаза закрываются на секунду — слишком много. Но не отталкивает. Наоборот — пальцы на запястье младшего слабеют, превращаясь в просто прикосновение. Где-то внутри падает камень — они оба вздрагивают, но не разрывают контакт. Нож между ними теперь просто часть пейзажа. — Я тоже, — тихо, глядя на их руки. Это всё, что нужно сказать. Луна прячется за тучей, но они уже не прячутся от темноты. От друг друга. Чонгук наклоняется медленно – так, чтобы Тэхён успел отстраниться, если захочет. Но тот стоит неподвижно, лишь веки слегка опускаются, когда их дыхание смешивается в холодном воздухе комнаты. Сначала просто соприкосновение губ: губы Чонгука – суховатые, с едва заметными трещинками от мороза, а губы Тэхёна – мягче, слегка влажные, пахнут мятной жвачкой. Когда их губы соприкоснулись, по спине Кима пробежал холодный ток — не от страха, а от того, как грубо-нежно пальцы Чонгука впились в его шею, будто боялись, что он рассыплется в дым. Чонгук чувствовал, как Тэхён задерживает дыхание, пальцы непроизвольно сжимаются на его куртке. Он отвечает легким нажимом – не поцелуй, а вопрос. Ответ приходит через секунду, когда Тэхён приоткрывает рот. Его язык осторожно касается шершавой губы Чонгука. Вкус – табак, что-то сладковатое и подлиннее – что-то неуловимо знакомое. Он чувствует мурашки под ладонью — кожа Тэхёна вздыбилась мелкой рябью, когда он провел рукой. Дрожь — не свою, а его, который вдруг вцепился в него так, будто падал в пропасть. Чонгук глубже погружается в поцелуй, одна рука в его волосах, другая на пояснице, притягивая ближе. Тэхён отвечает – уже без осторожности, пальцы впиваются в плечи Чонгука, оставляя морщины на ткани. Горячие точки там, где ладонь Чонгука прижимала его за талию — будто через одежду прожигали кожу. Сердце билось так, что отдавало в горле, а в ушах стоял звон, как после удара. Все тело вдруг напряглось, будто его ударили током, когда Чонгук прикусил его язык — слабо, но достаточно, чтобы вскрикнуть в его рот. Где-то падает верхняя одежда– никто не обращает внимания. Сейчас были только они вдвоем, как будто ничего не случалось. Ни похищения, ни колкостей, ни ударов, ни молчания. Когда они наконец разорвали поцелуй, губы Тэхёна покалывало, они покраснели, слегка опухли. На подбородке Чонгука – едва заметный блеск. И дыхание было сбито у обоих. Они дышали в одно место — лоб ко лбу, и каждый вдох словно подбрасывал новые искры в уже горящий между ними костер. — Черт, — прошептал Чонгук, и его голос дрогнул — не от злости, а от напряжения, что бежало по его жилам. Тэхён не ответил. Просто притянул его снова, потому что искры — это единственное, что не давало им исчезнуть в темноте. Потому что некоторые вещи не требуют слов. Они вместе передвигаются к дивану. Медленно, но уверенно. Руки блуждают по каждому участку кожи, вызывая у обоих разряды молний. Минута и Тэхен лежит, прижатым к дивану. — Ты ведь не за этим пришёл, а за тем, чтобы снова попробовать, — шепчет в губы в сантиметре от его. И Чонгук набрасывается на него, как шторм на хрупкий берег. Его поцелуй — это не ласка, а нападение. Зубы сталкиваются болезненно, губы прижимаются так сильно, что Тэхён чувствует вкус крови — то ли своей, то ли его. Руки Чонгука впиваются в его бёдра, оставляя синяки сквозь тонкую ткань свитера, прижимая его к мебели, что пружины трещат под весом их тел. Он передал через поцелуй всё: Я предал своих. Я сжёг всё. Ты теперь мой крест. Тэхён отвечал с той же яростью, вцепляясь пальцами в его чёрные волосы, дергая так, чтобы было больно. И когда они разъединяются, на губах у обоих кровь. Тэхён улыбается именно так — с вызовом, с безумием, с чем-то, что заставляет сердце Чонгука биться как у затравленного зверя. — Заткнись, — прошипел Чон, вытирая рот тыльной стороной ладони, оставляя кровавый след. Но его руки уже снова тянутся к Тэхёну, срывают с него свитер, обнажая бледную кожу. «Слабый», — думает Чонгук, впиваясь зубами в шею Тэхёна, чувствуя, как тот вздрагивает, но не отталкивает. Но впервые за двадцать семь это не звучит как приговор. Потому что Тэхён смеётся — хрипло, срывающеся — и тянет его за волосы, заставляя встретиться взглядом: — Докажи, что не слабый. И Чонгук доказывает. На диване. На столе. На осколках своего прежнего "я". Диван скрипел под их весом, пружины сдавленно стонали, когда Чонгук прижал Тэхёна к подушке. Воздух между ними был густым, наполненным прерывистым дыханием и запахом кожи, нагретой желанием. Чонгук провел ладонью по бедру Тэхёна, пальцы скользнули под пояс его штанов, нащупывая застежку. — Дай, — прошептал Тэхён, его голос звучал хрипло, почти неразборчиво. Он сам потянулся к поясу Чонгука, дрожащие пальцы расстегнули пуговицу, крючок ремня соскользнул с металлическим шепотом. Чонгук не торопился. Его движения были медленными, намеренно тягучими — он снимал с Тэхёна штаны, словно разворачивал что-то хрупкое, бесценное. Ткань соскользнула вниз, обнажив белые полоски белья, уже слегка влажные от возбуждения. Тэхён закусил губу, когда пальцы Чонгука зацепились за резинку его трусов, сдвигая их вниз по бедрам. — Ты... — он не договорил, потому что Чонгук наклонился, его горячее дыхание обожгло кожу Тэхёна где-то между пупком и пахом. — Я что? — Чонгук приподнял голову, его глаза блестели в полумраке. Тэхён не ответил. Вместо этого он резко дернул Чонгука за ремень, стягивая с него штаны одним движением. Они упали на пол с глухим стуком, а Чонгук рассмеялся — низко, хрипло, почти беззвучно. Теперь между ними не было ни ткани, ни расстояния, только жар кожи и тяжелое, прерывистое дыхание. — Ну вот, — прошептал Чонгук, его губы скользнули по шее Тэхёна, — теперь ты совсем мой. Тэхён закрыл глаза, его пальцы впились в плечи Чонгука, оставляя следы, которые завтра станут синяками. Он не возражал. Чонгук поднялся и переложил Тэхёна на диван, а затем на спину одним движением — его ладонь скользит под лопатки, пальцы впиваются в напряженные мышцы, чувствуя, как под кожей дрожит каждый нерв. Диван глухо стонет, когда Тэхён опускается на него, его спина прилипает к прохладной коже. — Ноги, — Чонгук хрипит, и его руки обхватывают бедра Тэхёна, разводя их шире. Тэхён повинуется, но не сразу — сначала он напрягается, инстинктивно сжимая колени, и Чонгук чувствует это сопротивление. — Я же сказал, — он наклоняется, его зубы впиваются в нежную кожу внутренней поверхности бедра, оставляя красный полумесяц. Тэхён вздрагивает, его тело выгибается, но колени все же размыкаются. А Чонгук не торопится. Его пальцы скользят вниз, обводят контур колечка мышц, но не касаются напрямую — только огибают, чувствуя, как Тэхён сжимается в ожидании. Большой палец проводит по нижней губе, собирая влагу, затем возвращается, надавливая — не внутрь, а вокруг, растягивая, разминая. Тэхён хватает его за запястье, но не останавливает — просто держит, как за спасательный круг. — Дыши, — Чонгук целует его в живот, чуть ниже пупка, и Тэхён вдруг понимает, что действительно задерживал дыхание. Когда палец наконец входит, это не больно — но непривычно. Тэхён зажмуривается, когда ногти впиваются в плечи Чонгука. — Смотри на меня, — Чонгук командует, и Тэхён повинуется, открывая глаза. Они оба видят: как палец исчезает внутри, как живот Кима вздрагивает, как Чонгук прикусывает губу, наблюдая за этим. Гук двигал пальцами сначала медленно — ввод-вывод, каждый раз на миллиметр глубже. Потом быстрее, когда тело Тэхёна начинает само тянуться навстречу. — Еще, — он хрипит, и Чонгук добавляет второй палец. Теперь уже больно — но приятно, и Тэхён не может решить, хочет ли он, чтобы это прекратилось, или продолжалось вечно. Чонгук наклоняется, его губы прилипают к шее Тэхёна, пока пальцы внутри находят то, что нужно. — Вот же... — Тэхён выгибается, его голос срывается. Чонгук ухмыляется. — Готов? Тэхён не отвечает. Он просто тянется вниз, хватает Чонгука за бедра и притягивает к себе. Ответ ясен. Чонгук чувствует, как пальцы Тэхёна впиваются в его бёдра, дрожа от нетерпения. Его собственные руки скользят под колени Тэхёна, приподнимая их выше, открывая полностью. — Смотри на меня, — снова говорит он, и на этот раз его голос звучит нежно. Чон пару раз водит ладонью по стволу, а после входит. Медленно — первые несколько сантиметров, давая Тэхёну время привыкнуть. С остановкой — когда Тэхён резко вдыхает и замирает, его ногти впиваются в кожу Чонгука. А дальше глубже — пока их животы не соприкасаются, а дыхание не станет общим. Тэхён закидывает голову назад, обнажая шею, и Чонгук не может удержаться — его зубы впиваются в пульсирующую вену, язык чувствует быстрый стук сердца под кожей. Первый толчок заставляет Тэхёна вскрикнуть — не от боли, а от неожиданности. Второй — вырывает у него прерывистый стон. К третьему они находят ритм. Чонгук входит глубоко, задерживается на секунду, чувствуя, как Тэхён сжимается вокруг него. Тэхён поднимает бёдра навстречу, когда пятки скользят по спине Чонгука. Их потные лбы соприкасаются, дыхание смешивается — мятное и табачное, сладкое и горькое. Никакие фантазии не передадут каково это — прикасаться к Чонгуку, когда он позволяет. Его кожа под пальцами — горячая, почти обжигающая, будто под тонким слоем плоти скрывается не кровь, а расплавленный металл. Тэхён водит руками по его спине, чувствуя каждый шрам, каждую выпуклость давно сросшихся переломов, и они словно прожигают ему кожу, оставляя невидимые отметины. Чонгук тяжело дышит ему в шею, зубы впиваются в ключицу — ласка, нежность, что-то вроде проверки: выдержит ли? Тэхён выдерживает. Он чувствует, как буквально плавится под его прикосновениями, как воск от свечи, оставленной на солнцепёке. Его резкие движения становятся медленнее, прерывистее, тело теряет жёсткость, и Тэхён понимает — он растекается. Не исчезает. Не разрушается. А растекается, чтобы дать Чону возможность слепить из него что-то новое. И это пугает больше, чем любой нож у горла. Потому что он не знает, что получится в итоге. Не знает, кем станет после его рук. И останется ли Чон всё тем же жёстким, колючим, опасным — или превратится во что-то хрупкое, что разобьётся при первом же ударе? Но Чонгук, будто чувствуя его мысли, вдруг приподнимается, смотрит в глаза — тёмные, почти чёрные, с золотистыми искрами где-то в глубине. — Не думай, — хрипит он, и его голос звучит так, будто рвётся изнутри. И Тэхён перестаёт думать. Он просто лепит. Губами. Пальцами. Дыханием. А Чонгук также плавится, растекается, но не исчезает — нет, он становится другим, и Тэхён уже не может остановиться, потому что должен увидеть, каким он будет в конце. Каким они будут. Внезапно Чонгук переворачивает Тэхёна на живот, прижимая грудью к дивану. — Так лучше? — он шепчет на раскалённое ухо, одной рукой фиксируя бедро, другой — запястье. Тэхён не отвечает — он просто подаётся назад, навстречу каждому толчку, его голос рвётся на срывающихся стонах. Диван скрипит в такт, пружины протестуют под их весом. Чонгук чувствует, как Тэхён напрягается под ним, его тело сжимается, и это последняя капля — он впивается зубами в плечо, заглушая собственный крик, пока волны удовольствия накрывают их обоих. Тэхен медленно переворачивается набок, чтобы они легли вместе. И теперь они лежат, сплетённые, не в силах разъединиться. Чонгук проводит пальцами по красным полосам на бёдрах Тэхёна — следы от его ногтей. — Больно? Тэхён поворачивает голову, его губы приподнимаются в улыбке: — Спроси завтра. За окном пошел мелкий дождь. В комнате пахнет кожей, солью и чем-то неуловимо своим. Они не говорят о том, что это значит. Просто дышат. И этого достаточно. Тэхён лежит на боку, его спина прижата к груди Чонгука. Пальцы Чонгука медленно скользят по его животу, рисуя невидимые узоры на влажной коже. Он внезапно прижимает его ладонь к своей груди — прямо над сердцем. — Всё ещё бьётся, — говорит он, и в его голосе что-то вроде удивления. Тэхён закрывает глаза. Он не знает, что они сделали. Не знает, что будет дальше. Но сердце Чонгука бьётся. И пока оно бьётся — всё не зря. — Я думал, ты не вернешься, — Тэхён говорит тихо, не оборачиваясь. Чонгук не отвечает сразу. Его рука останавливается, ладонь полностью прижимается к Тэхёну, как будто проверяя, что он настоящий. — Я тоже, — наконец выдыхает он. Тэхён переворачивается, теперь они лицом к лицу. Их ноги сплетаются под общим одеялом, колени соприкасаются. И теперь глаза у Чонгука — темнее обычного, зрачки все еще расширены, но теперь в них читается усталость. У Тэхёна — блестят, ресницы слиплись от пота. Он поднимает руку, касается щеки Чонгука. Тот закрывает глаза на секунду, прижимаясь к его ладони. — Эти три месяца... — начинает Тэхён. — Знаю, — перебивает Чонгук. — Ты не знаешь. Тишина. Чонгук открывает глаза, смотрит прямо в него. — Расскажи. Тэхён вдыхает: — Я пил. Почти каждый день. Потому что трезвым было хуже. Спал в одежде, постоянно смотрел на тот нож и зажигалку. Каждый раз, когда за окном останавливалась машина, я... Он не договаривает. Чонгук понимает и без слов. Его пальцы сжимаются на талии Тэхёна. — Я стрелял в зеркало, — вдруг говорит Чонгук. — В том же подвале, где мы и познакомились. Потому что увидел в отражении тебя. Тэхён замирает. — И? — И убежал. Как трус. Они смотрят друг на друга. Потом Тэхён вдруг улыбается — по-настоящему, впервые за эти месяцы. — Зато сейчас здесь. Чонгук притягивает его ближе, лоб касается лба. — Да. Здесь. За окном ветер гонит капли дождя, но в комнате тепло. Они больше не говорят. Наслаждаются касаниями и нахождением друг друга рядом. Так они и засыпают в нежных объятиях. Они всегда считали слабостью то, что можно сломать. То, что заставляет дрожать пальцы перед выстрелом, сбивает прицел. Но сейчас, когда они лежат, прижавшись лбом к его плечу, понимают: Слабость — это не дыра в броне. Это то, ради чего броня больше не нужна. Потому что это не признание. Это открытие. Что слабость может быть тёплой — как его дыхание на своей коже или тихой — как эта ночь, когда они просто спят, а не прячутся от выстрелов. Или крепкой — как пальцы Тэ, вцепившиеся в Чонгука во сне, будто говоря "ты никуда" Ведь иногда слабость сильнее любой брони.

Путь без возврата

Свет весеннего утра пробивался сквозь незанавешенное окно, рисуя золотые полосы на сплетённых телах. Чонгук проснулся первым – его веки дрогнули, прежде чем открыться, привыкая к непривычному теплу другого тела рядом. Его правая рука онемела – Тэхён спал, прижавшись к ней щекой. На груди – следы от ногтей, тонкие красные линии, будто нотный стан. В воздухе всё ещё стоял их общий запах – секса, пота и чего-то глубоко личного Чонгук осторожно провёл пальцами по позвоночнику Тэхёна, ощущая подушечками: мелкие родинки на пояснице, шрам от старой травмы между лопаток, мурашки, бегущие вверх по коже в ответ на прикосновение Тэхён зашевелился, его дыхание изменило ритм. Он потянулся, не открывая глаз, и неожиданно улыбнулся: — Ты не сбежал... Голос был хриплым от сна, но в нём не было ни капли сомнения. Чонгук почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — Даже не собирался, — тихо засмеялся. — Ты что-то сжёг вчера, — говорит Тэхён голосом, хриплым от ночи. Чонгук внимательно рассматривал его лицо. — Машину, — бросает он. — И? — Бордель. — И? Чонгук резко щуриться. Глаза горят, как угли, но в них уже нет вчерашней ярости. Есть что-то другое. Что-то, от чего Тэхёну хочется выть. — И себя, — выдавливает Чонгук. Тэхён улыбается. Потом скидывает одеяло и встаёт. Босые ноги касаются холодного пола, но ему всё равно. Он подходит к бутылке с водой, которая лежала на барной стойке. — Неплохо получилось. Тэ наливает воду в стакан и пьёт, пока горло двигается медленно и глаза полуприкрыты. Они меняются – теперь Тэхен наблюдает, как Чонгук пьёт из того же стакана. Они вместе готовят завтрак. Заваривают чай и садятся за стол. Тэхён ловит взгляд Чона через мебель: — Ты останешься? Чонгук откладывает вилку. Его пальцы стучат по столу – не нервно, а задумчиво: — Да. Одно слово, но оно звучит как клятва. Тэхён кивает. Ему больше не нужно ничего спрашивать. Они встали со стола и подошли к окну – Чонгук сзади, обняв Тэхёна за талию. На улице мартовский мороз, но в комнате тепло. Чонгук целует его в шею, прямо под ухом, и чувствует, как Тэхён расслабляется в его объятиях. Никто не произносит лишних слов и обещаний. Но когда Тэхён поворачивается и их губы снова встречаются – в этом поцелуе есть всё: обещание, прощение, дом. За окном прошла зима и они наконец-то согрелись. Теперь Чонгук больше не плавится. Он просто горит. А Тэхён — его кислород. В полумраке комнаты, освещённой лишь одной тусклой лампой, Чонгук стоял, упёршись ладонями в стол. Его пальцы медленно скользили по карте, отмечая маршруты, словно дирижёр, продумывающий каждый аккорд предстоящего действа. Тэхён сидел напротив, переворачивая в руках тот самый нож. Лезвие ловило свет, оставляя блики на его лице — то появляясь, то исчезая, как их шансы на успех. — Значит, заходим через склад? — спросил Тэхён, проводя пальцем по рукояти, где гравировка "Ч.Ч." давно стёрлась от частых прикосновений. Чонгук не поднял глаз, продолжая изучать схему: — Ты — через склад. Я — через крышу. Тэхён приподнял бровь, нож замер в его руке: — Разделяемся? Только тогда Чонгук оторвал взгляд от бумаги. Его глаза в этом свете казались бездонными — чёрными, как ночь перед рассветом. — Ты хочешь передумать — сейчас самое время, — его голос звучал ровно, но в глубине этих слов пряталось что-то ещё. Предложение. Испытание. Тэхён перестал вертеть нож. Медленно поднялся, подошёл так близко, что их тени слились в одну. — Я уже сделал выбор, — прошептал он. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Чонгук почувствовал лёгкий аромат яблок — его шампунь, его запах. Что-то тёплое и нежное в этом холодном мире планов и опасностей. Чонгук резко отвернулся, снова уткнувшись в карту: — Тогда слушай. Его палец, покрытый старыми шрамами, ткнул в схему: — Сэм будет в кабинете до девяти. Охрана меняется в 20:45. У нас 15 минут. Тэхён кивнул, затем неожиданно положил нож на карту. Лезвие легло ровно поверх изображения кабинета Сэма, перечеркнув его своим отражением. — А потом? — спросил Тэхён, глядя прямо на Чонгука. Тот посмотрел на нож, потом поднял глаза. В его взгляде читалось что-то новое — не привычная холодная решимость, а тёплый отблеск чего-то давно забытого. — Потом — живём, — сказал Чонгук, и в этих словах было обещание, клятва, молитва. Он повернулся к доске с фотографиями охранников, скрывая лицо. Но Тэхён всё равно увидел — как дрогнул уголок его губ, как чуть смягчились жёсткие линии лица. Тэхён сделал шаг вперёд, его пальцы осторожно коснулись спины Чонгука: — Впервые за долгое время у меня есть ради чего жить. Чонгук замер. Не обернулся. Не отстранился. Тишина растянулась на несколько ударов сердца. — Теперь и у меня, — наконец ответил он так тихо, что эти слова могли быть просто шумом вентиляции. Но Тэхён услышал. И когда их пальцы сплелись над картой, поверх лежащего ножа, в этом жесте было больше правды, чем во всех их прошлых сражениях. Ночью будет битва. Но сегодня — было это. Молчание. Тепло. И нож между ними — уже не как угроза, а как обещание: "Мы выживем. Потому что теперь у нас есть за что бороться."

***

Тёмный склад гипермаркета дышал запахом картона и застоявшегося воздуха. Аварийные лампы лили кроваво-красный свет, превращая ряды коробок в лабиринт теней. Тэхён скользил между стеллажами, каждый шаг отдавался глухим эхом под сводами потолка. По плану, охрана должна была быть в другом конце - их подкупленный человек обеспечил график. Внезапно - яростный щелчок рубильника. Яркий свет врезался в зрачки, больнее ножа. — Тэхён. Наконец-то. Голос Сэма лился из динамиков — сладкий, как испорченный мёд. Тэхён замер. По спине побежали мурашки — не от страха, от осознания. Ловушка. Из-за поворота вышел их "подкупленный" охранник. В руках — "Глок", в глазах — холодный расчёт. — Прости, парень, — ухмыльнулся он, поднимая ствол, — но за твою голову дали втрое больше. Тэхён увидел, как палец охранника плавно сжимается на спусковом крючке. Чонгук не знает. Он один. Выстрел грохнул, эхом раскатившись по складу. Но Тэхён не упал. Охранник рухнул на колени, глаза остекленели - из его спины торчала рукоять ножа. Того самого. Из тени, как кошмар, выплыл Чонгук. Его лицо было искажено яростью, но, когда их взгляды встретились, в глазах мелькнуло что-то другое. Страх. Не за себя. — Я же говорил — люди — это мусор, — прошипел он, выдёргивая клинок. Кровь брызнула на рукав, но он не обратил внимания. Тут же раздался металлический скрежет - двери склада заблокировались. — Чонгук... — голос Сэма стал слаще, — Как трогательно. Ты вернулся за своим щенком? Или пришёл отдаться? На мониторах над дверьми вспыхнуло изображение: кабинет Сэма. И.… мать Тэхёна, привязанная к стулу. — Нет... — голос Тэхёна разбился о тишину. Чонгук резко развернулся к нему. В глазах — не ярость, а решимость. — Это ловушка. Он ждал этого, — его пальцы впились в плечо Тэхёна, — Меняем план. Бежим через вентиляцию. — А мама?! — Тэхён попытался вырваться. Чонгук дёрнул его за куртку, притянув так близко, что их лбы почти соприкоснулись: — Сначала — ты. Потом — она. Его дыхание обожгло Тэхёну щёку. В этих словах не было приказа — была просьба. — Доверься мне, — прошептал Чонгук так тихо, что это услышали только они двое. И в этом моменте, под кровавым светом аварийных ламп, с криками Сэма в динамиках, Тэхён понял: Чонгук не боялся умереть. Он боялся потерять его. И когда их пальцы сплелись в беге к вентиляции, это было крепче любой клятвы. "Сначала - ты." "Всегда - ты." Узкая вентиляционная шахта скрипела под их весом, каждый сантиметр продвижения вперёд сопровождался приглушённым звоном металла. Кровавый свет аварийки пробивался сквозь решётки, рисовал на их лицах полосатые шрамы — то исчезая, то появляясь вновь, как пульс умирающего зверя. Чонгук полз первым, его плечи едва помещались в тесном пространстве. Каждое движение мышц спины было видно сквозь мокрую от пота ткань. Тэхён — в двух метрах позади. Слышал, как его собственное дыхание смешивается с тяжёлым дыханием Чонгука. Внезапно Чон замирает. Его рука резко вскидывается: "Стоп". — Что? — прошептал Тэхён, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Чонгук не оборачивался: — Левая ветка ведёт к парковке. Правая — в котельную. Его голос звучал странно — не привычная холодная уверенность, а что-то... новое. Тэхён услышал, как дыхание Чонгука участилось. Не от страха. От ярости. — Ты же сказал — план поменяли, — напомнил Тэхён, чувствуя, как что-то холодное ползёт по спине. Чонгук резко обернулся. В красном свете его глаза казались наполненными кровью: — Котельная заминирована. Тэхён застыл. — Это мой старый план, — продолжил Чонгук, стиснув зубы так, что стали видны вены на шее. — На случай, если Сэм меня предаст. Пауза. Тэхён увидел то, чего никогда не видел раньше: Чонгук не контролировал ситуацию. Его пальцы дрожали. Словно он боялся. — Значит, идём налево, — твёрдо сказал Тэхён. Чонгук не двигался. Тэхён подполз ближе. Теперь их лица разделяли сантиметры. Он почувствовал запах крови, пота и чего-то неуловимое Чонгука. — Ты боишься, что он предугадал и это? — прошептал Тэхён. Чонгук внезапно вцепился в его куртку. Дышал часто, неровно. Глаза горели безумием. И поцеловал. Грубо. Отчаянно. Как будто хотел передать через этот контакт всё, что не мог сказать словами. Отстранившись, Чонгук прошипел: — Я не боюсь. Я знаю. Где-то снизу раздались шаги. Охрана. Чонгук прижался к стенке шахты, увлекая Тэхёна за собой. Их тела слились в темноте — одно целое, один пульс. Тэхён вдруг понял: — Ты... не для Сэма это планировал. Ты для себя. Чтобы сжечь всё. Чонгук не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. — Почему передумал? — спросил Тэхён, чувствуя, как губы ещё горят от того поцелуя. Шаги приближались. Чонгук внезапно повернулся. Их лица снова оказались в сантиметрах друг от друга. Его шёпот обжёг: — Потому что ты полез в эту чёртовую вентиляцию за мной. Тэхён замер. — А теперь заткнись и ползи, — бросил Чонгук, разворачиваясь. Он резко дёрнул решётку влево. Открылся проход. Но прежде чем нырнуть в темноту, Чонгук последний раз обернулся. — Если умрёшь — умру и я, — сказал он тихо. Но он знал. И когда исчезал в темноте вслед за Чонгуком, на его губах играла улыбка. Потому что в этом чудовищном мире, где все предают, один человек только что поклялся умереть за него. И для Тэхёна этого было достаточно. Подземная парковка дышала запахом бензина и сырости. Тусклые фонари мерцали, отражаясь в масляных лужах, как кровавые блики. Где-то в глубине коридоров эхом разносились крики охраны. Чонгук и Тэхён вывалились из вентиляционного люка прямо перед дулом пистолета. Охранник взвёл курок. Чонгук уже двигался — нож в его руке сверкнул, как серебряная молния. Тэхён инстинктивно нырнул за колонну Выстрел. Пуля ударила в металл, осыпая их искрами. Чонгук бросил в него ножом — лезвие просвистело в сантиметре от головы. Охранник выстрелил в ответ — Чонгук упал, притворившись раненым. И когда тот подошел к нему Чон в последний момент подрезал ему ноги — тот рухнул, как подкошенный дуб. Пальцы Тэхена нащупали гаечный ключ в луже масла, когда он увидел второго охранника. Вместо того чтобы стрелять, он швырнул банку краски — белая взвесь ослепила врага. И сразу же произошел удар ключом по руке — пистолет упал с металлическим лязгом — Ты... мёртв! — хрипел охранник. Тэхён впервые за вечер почувствовал настоящую ярость: — Не сегодня. Рукоятка ключа опустилась на голову охранника. Из-за тьмы вырвался чёрный внедорожник. Юнги высунулся из окна: — Садитесь, если жить хотите! Чонгук схватил Тэхёна за руку — его пальцы были тёплыми и липкими от крови: — Мой человек. Они прыгнули в салон. Раненый охранник поднял пистолет. Выстрел. Стекло разлетелось на осколки — но Чонгук уже накрыл Тэхёна своим телом. Кровь на рукаве. Не его. Дождь хлестал по лобовому стеклу. Тэхён потянулся к окровавленному рукаву — Чонгук уклонился. — Не твоя кровь, — прошептал он. Тэхён понял без слов — Чонгук вернулся и добил того охранника. — Ты же мог просто... — начал Тэхён. Чонгук перебил, его глаза в темноте горели, как угли: — Он видел твоё лицо. Пауза. Машина вылетела на поверхность. Тэхён тихо спросил: — Значит... теперь мы в доле? Чонгук не ответил. Но через минуту достал сигарету. Первую затяжку он отдал Тэхёну. И когда их пальцы соприкоснулись в полумраке салона — это было больше, чем просто передача сигареты. Это было обещание. Дождь за окном не стихал. А они — наконец-то — могли дышать. Дом на окраине дышал сыростью и тишиной. В полупустом холодильнике стояла бутылка дешевого пива и три яйца с потрескавшейся скорлупой. На кухонном столе – разобранная "Беретта", каждая деталь начищена до блеска. Радио шипело, вылавливая обрывки полицейских переговоров. Дождь стучал по крыше, как незваный гость. Чонгук сидел на краю эмалированной ванны, покрытой сетью линий. Его пальцы расстегивали пуговицы окровавленной рубашки - медленно, будто разминируя бомбу. Тэхён стоял в дверном проёме. Его глаза скользили по глубоким шрамам от ножевых ранений, по ожогам в форме сигаретных кончиков и свежим царапинам сегодняшнего боя. — Это сделал Сэм? — голос Тэхёна звучал тише шелеста дождя. Чонгук замер. Его плечи напряглись, обнажив мышцы спины, похожие на стальные тросы. — Нет, — он резко швырнул рубашку в раковину. Ржавые пятна сразу начали расползаться по белой эмали. Повернулся. На груди - свежий синяк цвета грозового неба. Глаза - пустые. — Это было до него. Тэхён хотел спросить ещё что-то, но Чонгук перебил, резко сменив тему: — Ты вообще понимаешь, что теперь ты в розыске? — Знаю, — Тэхён взял аптечку с полки, — Но главное - что мы живы. Его пальцы касались кожи Чонгука: Сначала обработал антисептиком, а Чонгук даже не дрогнул. Потом – бинт, руки Тэхёна дрожали сильнее, чем у раненого. — Снимем дом в другом городе, — прошептал Тэхён, завязывая узел, — Можем уехать. Чонгук хрипло рассмеялся: — Мы? Тэхён не отвёл рук. Продолжал перевязку, хотя давно закончил. — С тобой везде... — голос сорвался. Радио внезапно ожило: *"...нападение на гипермаркет. Подозреваемые - двое мужчин. Один ранен..."* Чонгук встал так резко, что повязка соскользнула. Его руки вцепились в плечи Тэхёна - не чтобы причинить боль, а, чтобы... Обнять. — Потом мы вместе, — он прошептал это прямо в губы Тэхёну, смешивая дыхание с его дыханием. Тэхён не моргнул. Чонгук вдруг ослабил хватку, провёл пальцем по его щеке: — Ты не для этого мира. Отошёл к окну. За его спиной дождь рисовал слепые узоры на стекле, фонари мерцали, как умирающие звёзды и город лежал во тьме. Тэхён подошёл сзади. Положил руку на плечо Чонгука. Тот не оттолкнул. — А ты? — спросил Тэхён. Молчание. Капли дождя стекали по стеклу, как чьи-то слёзы. Чонгук резко обернулся. В его глазах горело нечто большее, чем решимость. — Собирайся. Через час едем за твоей матерью. Тэхён кивнул. Не спрашивал, что потом. Потому что теперь "потом" значило только одно - вместе. И когда Чонгук взял его за руку, чтобы вывести во двор, Тэхён почувствовал - это не цепь. Это нить. Та самая, что связывает души, а не тела. Дождь хлестал им в лица, когда они бежали к машине. Но внутри - было тепло. Как в том доме, которого нет на картах.

***

Заброшенный автопарк дышал смертью. Ржавые скелеты фургонов стояли как немые свидетели, их остекленевшие фары отражали пламя начинающегося пожара. В центре ангара - мать Тэхёна, привязанная к металлическому стулу, её седые волосы слипались от пота на лбу. Сэм поправлял перчатки, его костюм выглядел нелепо среди ржавчины и масляных пятен: изумрудный галстук с золотой заколкой, лакированные туфли, отражающие пламя, пистолет в руке - изящный "Вальтер", будто сошедший с витрины бутик. Тэхён задрожал всем телом, увидев синяк под глазом матери. Чонгук вцепился ему в плечо: — Это ловушка, — его голос звучал как лезвие, скользящее по стали. — Я вижу! — Тэхён попытался вырваться, но Чонгук резко дёрнул его вниз. — Думай. Он хочет, чтобы ты побежал. Из темноты раздался смех. Сэм аплодировал: — Чонгук... Ты научил щенка кусаться? Чонгук медленно поднялся во весь рост. Его тень растянулась по ржавому полу, сливаясь с тенями мёртвых машин. Тэхён встал рядом - их плечи почти соприкасались. Сэм рассматривал их, как коллекционер - редких бабочек: — Мамаша волновалась, — он кивнул на женщину в белом халате. Та открыла чемоданчик - блеснули хирургические инструменты. — Мы даже... поиграли в доктора. Тэхён рванулся вперёд: — Сука! Охранники подняли ружья. Но Чонгук был быстрее - два выстрела, два тела на земле. Сэм вздохнул, как уставший учитель, и приставил "Вальтер" к виску старушки: — Стоп-стоп-стоп. Давайте... поговорим. Тишину нарушал только звук капающего бензина. — Чонгук, ты знаешь правила, — Сэм говорил ласково, как к ребёнку. — Вернись — и я отпущу их. Тэхён посмотрел на Чонгука. Тот стоял недвижимо, но в его глазах бушевал ад. — Ты же помнишь, как мы исправляли тебя в прошлый раз? — прошептал Сэм. И тогда Чонгук улыбнулся. Эта улыбка заставила Сэма на мгновение замереть. — Я помню, — сказал Чонгук и бросил нож. Не в Сэма. В бензобак ближайшего грузовика. Огненный смерч осветил ангар. И с этого момента начался хаос. Тэхён рванул к матери, начал развязывать ее, но пальцы дрожали на узлах. Чонгук к Сэму, пока их тела сшибались с металлическим лязгом. Тэхен поднял взгляд и увидел, как раненый охранник поднял ружьё. Он не успел среагировать как его мама бросилась под выстрел. Пуля вошла ей в грудь с мокрым хлюпом. В этот момент раздался хруст — Чонгук ломал Сэму шею. Он видел все, что произошло. Тишина. Только треск пламени и прерывистое дыхание Тэхёна, прижимающего умирающую мать. Чонгук подбежал, его тень накрыла их обоих. В глазах - не ярость. Не боль. Скорбь. Он опустился на колени, его окровавленные руки осторожно коснулись заплаканного лица Тэхёна: — Всё кончено, — прошептал он, стирая пальцами слёзы. — Спокойно, родной. Его губы коснулись лба Тэхёна — легче, чем падающий пепел. А вокруг горел мир, который больше не имел над ними власти.

***

Машина с выбитым стеклом, вся в копоти и крови, тяжело осела на убитые пружины, остановившись во дворе. Дверь скрипнула, и Чонгук вышел, его сильные руки бережно держали бездыханное тело матери Тэхёна. Он нёс её, как ребёнка - одна рука под согнутыми коленями, другая поддерживала голову, где седые волосы смешались с запёкшейся кровью. Тэхён шёл следом. Его лицо было белее простыни, в которую они потом завернут мать. Глаза - два тёмных озера, в которых медленно тонуло последнее детство. В доме Чонгук положил тело на кровать, поправил выбившиеся пряди волос. Его пальцы, обычно такие жёсткие, сейчас дрожали, когда он закрыл ей глаза. Тэхён стоял в дверях, сжимая в кулаке окровавленный подол её платья. Ткань хрустела от засохшей крови. — Дай мне нож, — голос Чонгука прозвучал как выстрел в тишине. Тэхён не реагировал. Чонгук резко подошёл, взял его за подбородок, заставил поднять глаза. — Нож. Сейчас. Механически, словно во сне, Тэхён достал из кармана тот самый нож с гравировкой "Ч.Ч.". Лезвие блеснуло в тусклом свете - оно видело столько смертей, но эта была особенной. Чонгук принялся за работу. Без анестезии, без стерильности. Его руки были твёрдыми, когда лезвие входило в плоть, извлекая пулю. Все-таки ранили. Кровь текла по его пальцам, заполняя линии на ладони - линии судьбы, которые привели его именно сюда. Тэхён смотрел, как алая жидкость капает на пол. Внезапно его тело содрогнулось - он упал на колени, и его вырвало в угол, будто пытался извергнуть всю боль наружу. Ночью тело было уже завернуто в простыню. Чонгук сидел у окна, сигарета дымилась между пальцами. Пепел падал на пол, как слёзы, которых он не мог пролить. Тэхён сидел в противоположном углу, его зубы были стиснуты так сильно, что челюсти ныли. — Она умерла из-за меня, — его голос разбился о тишину. Чонгук не стал отрицать. Сделал последнюю затяжку, раздавил окурок. — Нет. Из-за меня. Тэхён вскочил, как зверь. Пустая бутылка полетела в Чонгука, разбившись о стену в сантиметре от его головы. — Ты обещал! — его крик разорвал ночь. Чонгук медленно поднялся. Подошёл ближе. Тэхён ударил его — раз, другой. Кулаки впивались в лицо, но Чонгук даже не попытался защититься. Кровь из его носа капала на рубашку, смешиваясь со слезами Тэхёна. — Готов? — спокойно спросил Чонгук, когда Тэхён остановился, дрожа всем телом. Он взял его за запястья - нежно, как тогда в вентиляционной шахте, когда их жизни висели на волоске. — Теперь слушай. Сэм мёртв. Его люди будут охотиться за нами. У тебя один путь — исчезнуть, ради своей же безопасности. Тэхён выдохнул. Слёзы катились по его лицу, смешиваясь с кровью Чонгука на костяшках. — Да пошёл ты. Чонгук отпустил его. Тэхён повернулся к двери. Его шаги эхом разнеслись по дому, когда он выходил в ночь - один, с разбитым сердцем и пустотой в глазах. А Чонгук остался стоять посреди комнаты, его окровавленные руки медленно сжимались в кулаки. Он знал - это не конец. Потому что там, где есть боль - там есть и любовь. А значит, они встретятся снова. Если позволит судьба.

Билет в один конец

Тэхён существовал в каком-то промежуточном состоянии — не живёт, но и не мёртв. Города сменяли друг друга, но везде было одинаково: кровати с продавленными матрасами, на которых он лежал, уставившись в потолок, окна с грязными стёклами, через которые он наблюдал рассветы, не чувствуя их тепла, зеркала, в которые он больше не смотрелся — не узнавая собственное лицо. Его тело помнило каждое прикосновение. Шершавость тех ладоней, тяжесть того тела. Он помнил и запах — табак, сталь, что-то неуловимо своё Он не пытался забыть. Он не мог. Каждая сигарета — та марка, что курил Чонгук. Каждый поворот головы — поиск в толпе знакомого силуэта. Каждая ночь — бесконечный диалог с тем, кого нет рядом. Иногда он клал руку на грудь, как бы проверяя — живо ли ещё то, что когда-то билось так бешено. И находил там только пустоту да ненависть к самому себе — за то, что не смог ни удержать, ни забыть. Где-то в этом мире ходил человек, который разбил его жизнь. И Тэхён ненавидел его. Ненавидел за то, что до сих пор ищет его глаза в толпе. Ненавидел за то, что до сих пор помнит, как тот шептал "родной" в темноте. Ненавидел за то, что даже сейчас, через сто восемьдесят дней, его руки помнят тепло той кожи. А сердце — боль той потери. И ничто в этом мире не могло это изменить. Тэхён больше не носил свитера. Он выбрал серое — цвет пепла, цвет пустоты, цвет дней, которые тянулись, как верёвка на виселице. Он хотел найти похожего на Чона. Попытка первая: Мужчина с такими же широкими плечами. Такая же стрижка. Даже голос похож — низкий, хрипловатый. Тэхён купил ему виски. Но когда тот коснулся его руки — пальцы оказались слишком мягкими. Без шрамов. Без той грубой силы, что так сводила с ума. Тэхён извинился и ушёл. Попытка вторая: Парень в кожаном пальто. Так же курил "Мальборо". Так же отбрасывал голову назад, выпуская дым. Они целовались в туалете. Но его губы были слишком сладкими. В них не было того самого, что заставляло сердце биться чаще. Тэхён оттолкнул его так резко, что тот ударился о раковину. Попытка третья: Дальнобойщик с такими же шрамами на костяшках. Они провели вместе ночь. Но когда тот заснул, Тэхён сбежал и заплакал. Его спина была слишком гладкой, без тех ожогов, что он помнил на ощупь, он храпел, а Чонгук дышал тихо, как хищник. Попытка четвёртая: он сдался Теперь Тэхён просто сидел на краю кровати в новых съёмных квартирах и курил те же сигареты, смотрел на свои руки, которые больше никого не касались. Иногда ему казалось, что в толпе он видит Чонгука. Но когда оборачивался — там был никто. И тогда что-то внутри умирало снова. Потому что тело помнило. Пальцы помнили вес того ножа. Губы помнили вкус его поцелуя. Сердце помнило боль той последней ночи. И ничто в этом мире не могло это заменить. Даже через шесть месяцев. Даже через сто лет. И сейчас Тэхен проснулся с тихим стоном, его губы шептали одно имя — Чонгук. Сон еще не отпускал его, оставляя на коже следы прикосновений, которых не было. В темноте комнаты он чувствовал жар, разливающийся по телу, будто пальцы Чонгука все еще скользили по его талии, оставляя ожоги. Ему снилось... Снилось, как Чонгук прижимал его к стене, горячее дыхание обжигало шею, а губы — настойчивые, требовательные — заставляли Тэхена терять рассудок. Он чувствовал, как их тела сливались в одном ритме, как Чонгук шептал ему что-то низким, хриплым голосом, от которого дрожали колени. А потом — пустота. Тэхен открыл глаза, и реальность ударила его, как ледяная вода. Рядом никого не было. Простыни были холодными, подушка — пустой. Он сжал кулаки, чувствуя, как по щекам катятся слезы. — Чонгук... Это имя срывалось с губ с такой болью, будто оно было вырвано из самой глубины души. Он закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти остатки сна — тепло, страсть, этот взгляд, полный желания. Но чем сильнее он цеплялся за эти мгновения, тем острее становилось осознание: Чонгука здесь нет. И, возможно, не будет никогда. Тэхен лежал, уставившись в потолок, сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Воздух в комнате казался густым, обволакивающим, как будто даже пространство знало, что здесь должен был быть кто-то ещё. Он медленно провёл ладонью по простыне рядом — место было холодным. Но во сне... Во сне оно было тёплым. Чонгук прижимался к нему, его губы скользили по шее Тэхена, оставляя влажные следы поцелуев, которые теперь, наяву, казались почти реальными. Он чувствовал, как сильные руки обвиваются вокруг его талии, как голос Чонгука, низкий и немного хриплый, шепчет ему прямо в ухо: "Тэхен-а.…" И он слышал этот шёпот так чётко, будто Чонгук действительно был здесь. Но когда он протягивал руку, чтобы прикоснуться к нему — там не было никого. Только пустота. Тэхен сжал зубы, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Он закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти этот сон — запах Чонгука, его смех, его прикосновения. Но чем сильнее он цеплялся за эти воспоминания, тем быстрее они ускользали, оставляя после себя только холодную, невыносимую реальность. Он сжал кулаки, ногти впиваясь в ладони. Имя сорвалось с губ шёпотом, полным отчаяния. Потом — тишина. Только тиканье часов на стене, только собственное предательское дыхание. Тэхен перевернулся на бок, прижав подушку к груди, как будто она могла заменить того, кого ему так не хватало. Но подушка не пахла Чонгуком. Она не была тёплой. И она не шептала его имя в ответ. Он снова закрыл глаза, надеясь, что сон вернётся. Но сны — предатели. Они приходят, когда их не ждёшь, и уходят, когда ты отчаянно цепляешься за них. А наутро остаётся только пустота. И имя на губах, которое уже никто не услышит. Тэхен поднялся с кровати и подошел к шкафу, пальцы дрожали, когда он срывал с вешалок рубашки, свитера, джинсы — всё, что попадалось под руку. Он складывал их в чемодан небрежно, комкая ткань, будто это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме одного: Он не мог оставаться здесь. Не в этой квартире, где каждое утро он просыпался с именем Чонгук на губах. Не в этом городе, где тени на улицах напоминали его походку, а случайные смехи в толпе заставляли сердце сжиматься. Он нашел телефон, экран ослепительно яркий в полумраке комнаты. Пальцы привычным движением открыли приложение — Билет в один конец. Сегодня. Вечерний рейс. Куда? Неважно. Главное — подальше. Главное — снова начать искать. Потому что, может быть... может быть в другом городе он найдет того, кто будет похож. Хотя бы немного. Хотя бы тенью улыбки, углом бровей, тембром голоса. Он уже делал это раньше — находил в незнакомцах черты Чонгука, цеплялся за них, как утопающий за соломинку. Иногда ему везло: чей-то взгляд, чьё-то случайное движение — и на мгновение казалось, что он здесь. А потом — разочарование. Но Тэхен снова и снова бросался в эту погоню. Потому что лучше ложная надежда, чем эта пустота. Чемодан щёлкнул, закрываясь. Тэхен взглянул на часы — до выезда оставалось четыре часа. Достаточно, чтобы передумать. Но он не передумает. Он уже заказал такси. Он уже почти чувствовал этот момент — когда шагнёт в вагон поезда, когда город останется позади, когда в новом месте, среди новых лиц, он снова начнёт всматриваться в толпу. Искать. Надеяться. Снова обжигаться. Сейчас — только дорога. Только бегство. Только поиски того, чего уже нет. Тэхен вышел из квартиры, не оглядываясь. Чемодан колесиками постукивал по плитке подъезда, звук отдавался эхом в пустом коридоре. Лифт ехал слишком медленно, и он ловил себя на том, что притопывает ногой — быстрее, быстрее, пока не передумал. Улица встретила его холодным вечерним воздухом. Закат только начинал растекаться по небу грязновато-розовыми разводами, фонари еще горели, но уже блекли. Такси ждало, водитель, хмурый мужчина в кепке, молча кивнул и открыл багажник. — На вокзал, — бросил Тэхен, не глядя ему в глаза. Осенний город проносился за окном, смазанный и невнятный. Тэхен прижал лоб к холодному стеклу, пытаясь не думать. Но мысли лезли в голову, цепкие и ненужные: А что, если он просто убегает от самого себя? А что, если ни в одном городе мира нет того, кто сможет заменить... Он резко дернул головой, словно отгоняя навязчивый голос. Вокзал встретил его шумом и суетой. Люди спешили, толкались, смеялись — обычная жизнь, в которой не было места его призракам. Тэхен купил кофе из автомата, слишком горький и обжигающий, но он жадно глотнул, надеясь, что горечь перебьет ком в горле. Платформа пустынна. Фонарь мигает, будто на последнем издыхании, отбрасывая желтые пятна на бетон. Тэхен сидит на чемодане, локти на коленях, сигарета догорает между пальцев. Дым стелется в холодном воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. Мальборо. Красная пачка. Он знает — это слабость. Но слабости — единственное, что напоминает ему, что он еще жив. Где-то в темноте скрипнула дверь. Шаги. Медленные. Уверенные. Знакомые. Тэхен не оборачивается. Но мышцы спины напрягаются сами собой, сердце бьется так громко, что, кажется, его слышно даже в тишине вокзала. Он делает последнюю затяжку, выпускает дым кольцом. — Пачка «Мальборо». — Голос из темноты низкий, чуть хриплый. — Нашёл замену? Тэхен нервно усмехается. Бросает окурок, давит каблуком. В груди — тишина. — Ты же знаешь — я не люблю менять привычки. Тень шевелится. Из мрака выходит Чонгук. Чёрное кожаное пальто, руки в перчатках, лицо — старше, жестче. Но глаза... Глаза всё те же. Они стоят друг напротив друга. Поезд не придет еще час. Чонгук кивает на чемодан: — Уезжаешь? Тэхен не моргает: — Возвращаюсь. Где-то вдалеке кричит сова. Чонгук закуривает свою сигарету. Тэхен протягивает зажигалку. Их пальцы не соприкасаются. — Люди Сэма всё ещё ищут тебя. Тэхен ухмыляется: — А тебя — тем более. Молчание. Дым стелется между ними, как завеса. Тэхен вдруг говорит, не глядя на него: — Я нашёл её могилу. Чонгук замирает. Пепел падает на перчатки. — Ты поставил крест. Вырезал «Прости». Чонгук резко поворачивается, но Тэхен хватает его за запястье. Впервые за полгода — касается первым. — Почему ты пришёл тогда? Чонгук не отрывает взгляда от рельс. Говорит в пустоту: — Чтобы увидеть, стал ли ты тем, кем должен был. Тэхен стискивает зубы: — И? Чонгук поворачивается. Улыбается. По-настоящему. — Хуже. Ты стал мной. Гудок. Где-то в темноте завывает поезд. Они расходятся без объятий, без рукопожатий. Только Чонгук бросает ему в карман смятый конверт. Тэхен не проверяет его. Не сейчас. Поезд вздрагивает, срывается с места. Тэхен прижимает лоб к ледяному стеклу — холод проникает в кожу, но не может заглушить жар в висках. В пальцах — фотография. Края вмятины, будто её много раз сжимали в кулаке. Но когда поезд трогается, а платформа остается позади, он достает фото. Молодой Чонгук. Собака. Солнечный свет. На обороте: «Если передумаешь, ты знаешь, куда ехать...» Тэхен закрывает глаза. А Чонгук остаётся на перроне. Не машет. Не кричит вслед. Просто стоит. Смотрит. Как будто запоминает. Тэхен чувствует, как в груди что-то ломается — остро, по живому. «Ты мог бы остановить меня. Один шаг. Одно слово. Но ты знал — что я уеду. Ты всегда знал.» Проводница в синей форме останавливается рядом, улыбается устало: — Чай, кофе? Он качает головой, даже не глядя. В кармане — зажигалка. Старая, с царапинами. Достаёт её, щёлкает. Огонёк дрожит, как тогда, в подвале у Чона, когда тот впервые протянул ему сигарету. «Ты оставил мне фото с собакой. Надеялся, что я пойму? Что это твой способ сказать: «Смотри, я был человеком до тебя. Попробую быть им после»». Поезд врезается в тоннель. В стекле — только его отражение. Лицо без синяков, без следов кулаков, без крови. Почти чужое. Почти — нормальное. За окном вспыхивает свет. Тэхен закрывает глаза. И тогда — только тогда — позволяет себе. Первая слеза скатывается по щеке, оставляет горячий след. Потом вторая. Третья. Он не всхлипывает, не дрожит. Просто сидит, сжав фото в руке, а слёзы текут сами — тихие, безмолвные, как дождь по оконному стеклу. «Я стал тобой. И теперь мне тоже нужно научиться жить с этим.» Поезд мчится вперёд. А он — остаётся здесь. С фотографией. С зажигалкой. С болью, которая наконец вырвалась наружу. Дождь стучит по перрону монотонно, как метроном. Чонгук стоит неподвижно, пока красные огни поезда не растворяются в серой пелене дождя. В кармане пальто лежит ключ - холодный, тяжелый, знакомый. Он не проверяет его. Просто знает. "Ты ошибся. Я всегда хотел быть твоей тенью, твоим щитом..." Прохожий, спешащий под зонтом, толкает его плечом. Мышцы спины мгновенно напрягаются, пальцы сжимаются в кулак - старый рефлекс, глубоко въевшийся в подкорку. Но он разжимает руку. Больше нет. Больше никогда. Капли дождя стекают по его лицу, как чужие слезы. "Ты забрал с собой Рона. Оставил мне пустую конуру у двери и это... одиночество. Справедливо." На мокром асфальте - смятый окурок "Мальборо". Чонгук наклоняется, подбирает его мокрыми пальцами. Сигарета размокла, табак высыпается. Глупо. Он все еще собирает то, что ему не принадлежит. Он бросает окурок и идет. Не оглядывается. Не считает шаги до укрытия. Не проверяет, не следит ли кто. Просто идет - сквозь дождь, сквозь время, сквозь боль. Ключ в кармане тяжелеет с каждым шагом. "Если вернешься... если осмелишься вернуться... ты найдешь дверь незапертой." Где-то вдали грохочет гром. Чонгук не ускоряет шаг. Пусть дождь смывает следы. Пусть холод проникает в кости. Он заслужил это. За все. За них.

***

Поезд замедляет ход, подъезжая к крошечной станции где-то посреди бескрайних полей. Тэхен сидит, сжимая в руках фотографию, и вдруг понимает — он не может дышать. Воздух в вагоне становится густым, как сироп. Легкие отказываются работать. "Что я делаю?" Проводница объявляет остановку. Всего пять минут. Тэхен вскакивает с места, чемодан падает на пол с глухим стуком. Он хватает его и бежит к выходу, толкая пассажиров. — Пропустите, пропустите, я должен... Двери открываются. Холодный ветер бьёт в лицо. Он выскакивает на перрон, и первое, что делает — вдыхает. Полной грудью. Как будто все это время забывал, как это — дышать по-настоящему. Чемодан стоит рядом, забытый. Тэхен смотрит на фото в руках. Молодой Чонгук. Собака. Солнечный свет. И вдруг — осознание, резкое, как удар ножа: "Я не могу жить в мире, где тебя нет." Неважно, сколько крови между ними. Неважно, какие демоны шепчут по ночам. Он достаёт телефон, дрожащими пальцами набирает номер. Тот самый. Тот, который ровно год назад он оставил для него. Гудки. Раз. Два. — Возьми трубку, чёрт возьми, возьми... Три. — Алло? — голос Чонгука. Грубый. Усталый. Живой. Тэхен закрывает глаза. — Я.… — голос срывается. Он начинает сначала: — Я высадился. На первой же остановке. Тишина. Только прерывистое дыхание в трубку. — Зачем? — наконец спрашивает Чонгук. Тэхен сжимает телефон так, что трещит пластик: — Потому что я понял, что не хочу искать тебя в других, — голос дрожит от слез, которые скатываются по щекам. "Потому что никто не пахнет, как ты. Никто не смеётся так, как ты. Никто не злится так, как ты." "Потому что ты — мой дом." — Где ты сейчас? — голос Чонгука стал тише. Тэхен оглядывается. Крошечная станция. Осенние поля. — В середине нигде. — Останься там. — Чон... — Останься. Щелчок. Тэхен опускается на скамейку. И ждет чего-то. Пока сам не знает. Чонгук стоял посреди кухни, сжимая треснувший телефон в дрожащих пальцах. Капли дождя стучали в окно, сливаясь с бешеным стуком его сердца. "Он высадился. Он остался." Грохот опрокинутого стула оглушительно прозвучал в тишине, когда он рванулся к двери. Ключи выпали из рук, упали на пол с металлическим звоном. Чонгук даже не наклонился поднять — просто выбежал в тапочках во тьму, к машине. "Держись. Держись, я уже еду." Шевроле взревел, когда он впихнул ключ в замок зажигания с такой силой, что чуть не сломал его. Грунтовка под колёсами взметнулась гравием, когда он вынесся на трассу. Спидометр давно перешагнул за 140. Дождь хлестал по лобовому стеклу, превращая дорогу в размытое полотно. Чонгук даже не включил фары — ему не нужны были свидетели этого безумия. Он сжал руль так, что кожа на костяшках побелела. Машину занесло на повороте. Резина завизжала, запах гари заполнил салон. Чонгук ловил управление, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Тэхен сидел, сгорбившись, локти на коленях, сигарета дымилась между пальцев. Лицо — бледное, под глазами — тени, губы сжаты в тонкую ниточку. Чонгук резко ударил по тормозам. Машина подпрыгнула, едва не встав на дыбы. Он даже не выключил двигатель — просто распахнул дверь и выбежал. Тэхен поднял голову. Их взгляды встретились сквозь пелену дождя — два израненных сердца, две души, которые слишком долго тонули во тьме. Дождь превратился в ледяную завесу между ними, но Чонгук уже ничего не видел - только его. Тэхен стоял, дрожа, в промокшей насквозь рубашке, и капли воды стекали с его ресниц, словно он плакал. "Настоящий. Это не мираж." Чонгук сделал шаг. Асфальт ледяной под босыми ногами, но он не чувствовал боли — только бешеный стук крови в висках. — Ты... — его голос сорвался, стал грубым, чужим. Тэхен поднял голову. Глаза - красные, опухшие. — Я не смог, — прошептал он, и голос его треснул посередине. — Я сел в этот чёртов поезд, смотрел на фото... и понял. Чонгук сжал кулаки. Гвоздями впивался в ладони, проверяя - не сон ли. — Что понял? — выдохнул он. Тэхен вдруг засмеялся — горько, сдавленно: — Что я не могу дышать без тебя. Буквально. — Он прижал руку к груди. — Вот здесь... пустота. Как будто кто-то вырвал лёгкие. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами. Чонгук видел, как Тэхен дрожит - мелкой, неконтролируемой дрожью. — Ты идиот, - прошептал Чонгук. — Полный идиот. И шагнул вперёд. Первое прикосновение — ладонь на мокрой щеке. Тэхен аж вздрогнул от него, как от удара током. — Полгода, — Чонгук говорил сквозь зубы, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается. — Полгода я ждал этого звонка. Тэхен закрыл глаза. — Я боялся... — Знаю. — Они найдут нас... — Пусть попробуют. И тогда Тэхен рухнул в его объятия — всем весом, с рыданием, которое вырвалось из самой глубины груди. Чонгук поймал его, вжал в себя так сильно, что кости затрещали. — Прости... — Тэхен уткнулся лицом в его шею, слова тонули в мокрой ткани. — Прости, прости, прости... Чонгук вцепился пальцами в его спину, чувствуя под руками рёбра, позвонки — слишком чётко, слишком много кости. — Замолчи, ты не виноват, — он прижал губы к мокрым волосам Тэхена. — Просто... не убегай больше. Я больше не выдержу. Они стояли так, пока дождь не начал стихать. Пока дрожь в теле Тэхена не сменилась ровным дыханием. Пока Чонгук не осознал, что плачет — тихо, беззвучно, слезами, которые никто не увидит. Тэхен первым разжал объятия. Посмотрел в лицо Чонгука. — Ты... плачешь? Чонгук фыркнул, вытирая лицо рукавом: — Дождь. Тэхен слабо улыбнулся. Потом потянулся и прижал ладонь к его груди - прямо над сердцем. — Всё ещё бьётся? — Для тебя — всегда.

***

Дождь стучал по крыше "Шевроле", когда Чонгук завёл мотор. Тэхен сидел на переднем сиденье, мокрый и дрожащий, его пальцы нервно перебирали край фотографии — той самой, с собакой. "Это реально. Он здесь." Чонгук бросил взгляд на его мокрые ноги, на тонкие пальцы, сжатые в кулаки. — Тебе холодно? — спросил он, голос всё ещё хриплый. Тэхен покачал головой, но дрожь выдавала его. Чонгук вздохнул, снял свою кожаную куртку и набросил её на плечи Тэхена. — Надень. Тэхен уткнулся лицом в воротник, вдыхая знакомый запах — табак, кожа, что-то неуловимо чоновское. — Спасибо, — прошептал он. Машина тронулась. Дворники монотонно смахивали воду со стекла, а радио играло какую-то старую песню — тихо, словно боясь нарушить хрупкую тишину между ними. Чонгук сжал руль. — У тебя... было жилье? — спросил он осторожно. Тэхен усмехнулся. — Отель. Чемодан. Ничего особенного. — А вещи? — Что вещи? — Тэхен посмотрел в окно. — У меня никогда не было дома, Чон. Только временные остановки. Грусть в его голосе заставила Чонгука стиснуть зубы. — Тогда... — он сделал глубокий вдох. — Тогда точно едем ко мне. Тэхен повернулся к нему, глаза расширились. — Ты уверен? Чонгук не ответил. Вместо этого он протянул руку, накрыл ею холодные пальцы Тэхена. — Мой дом — не дворец, — пробормотал он. — Диван, микроволновка, один стакан, ты сам когда-то видел. Тэхен перевернул ладонь, сцепил их пальцы. — Зато с тобой. Машина ехала сквозь ночь, и ни один из них не отпускал руку другого. Потому что дом — это не место. Это — ты. Мотор урчал в такт дождю, когда они выехали на пустынную трассу. Чонгук одной рукой держал руль, другой - все еще сжимал пальцы Тэхена, как будто боялся, что тот испарится, стоит ему отпустить. Тэхен сидел, завернувшись в кожаную куртку Чонгука, и вдыхал его запах - смесь табака, кожи и чего-то неуловимого, что всегда было только его. "Он здесь. Это не сон." —Печку включить? — спросил Чонгук, заметив, как Тэхен поежился. — Нет, — Тэхен прижал ладонь к стеклу, оставляя мокрый отпечаток. — Мне нравится этот холод. Он... настоящий. Чонгук кивнул, не отпуская его руку. Машина проезжала мимо уличных фонарей, и их свет мелькал на лицах - то освещая, то снова погружая в темноту. — Я не брал никого к себе, — вдруг сказал Чонгук. — После всего... там был только я. Тэхен повернулся к нему, изучая профиль в полумраке - резкую линию скулы, тугую ниточку губ. — А я, — он усмехнулся. — Я жил в чемодане. Чонгук резко сжал его пальцы. — Больше нет. Тишина. Только шум дождя и дыхание — общее, неровное. — У тебя есть, — Тэхен осторожно начал. — Одеяло? Хотя бы одно? Чонгук хмыкнул: — Одно. Старое. — Подушка? — Одна. И та плоская, как блин. Тэхен засмеялся — тихо, сдавленно: — Боже, мы как два бродяги. Чонгук наконец посмотрел на него. В глазах — что-то теплое, почти незнакомое. — Зато теперь, — он провел большим пальцем по костяшкам Тэхена. — Одеяло будет на двоих. Машина свернула на знакомую улицу. Впереди - дом. Не дворец, не убежище. Просто аккуратный дом. Там не было его вещей. Не было его зубной щетки в стакане, его футболок в шкафу. Но когда Чонгук наконец заглушил двигатель и повернулся к Тэхену, он понял, что вещи не важны. Важно только то, как Тэхен смотрит на него сейчас — будто видит впервые. Будто нашел то, что искал всю жизнь. — Пошли, — прошептал Чонгук. И Тэхен пошел за ним — без чемодана, без сомнений, навстречу тому, что они наконец-то могли назвать домом.