Баланс

***

Пьер де Сенье раскинулся в кресле с королевской небрежностью. Его длинные тонкие пальцы лениво барабанили по папке с вытисненным гербом Франции. Взгляд скользил по запотевшему окну, где осенний дождь выписывал на стекле серебристые узоры. Голубые кресла поскрипывали при каждом движении, а полированный центральный стол был уставлен бутылками с минеральной водой, будто нарочито безупречными, как и всё в этом переговорном зале. Француз расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, обнажив мелкую ямочку у основания горла, почти девичью.   Напротив Берхард Шпрее сидел с прямой спиной, не поднимая глаз от бумаг. Его грубоватые пальцы перелистывали страницы с методичной точностью.   — Подписано и заверено, — хрипло проговорил Берхард, протягивая листы.   Пьер медленно потянулся за документом, намеренно задев кончиками пальцев запястье немца.   — Как трогательно видеть немецкую пунктуальность в действии, Mon cher.   Берхард поднял глаза. Его радужки холодного серо-голубого оттенка сузились.   — Зато французская ирония всегда вовремя. Особенно когда за неё платят американскими облигациями, да, Пьер?   Француз прикусил нижнюю губу, розовую, слегка потрескавшуюся.   — О, мы просто сохраняем баланс.   За дверями переговорной кучковались столицы ЕС, обсуждая курсы валют и новые санкции. Пьер потянулся, обнажив бледную полоску кожи над ремнём. Свет упал на его скулу, подчеркнув синеву под глазами. «Явно не досыпал последние дни. Странно. Не в его характере», — размышлял немец.   — Пьер, останьтесь на десять минут.   Француз недовольно закатил глаза. Дверь закрылась с мягким щелчком или звуком капкана.   Берхард медленно снял часы, положил их на стол с преувеличенной аккуратностью. Сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Пьера. Де Сенье рассмеялся, звук вышел хрипловатым и нервным.   — Mon Dieu, что ты собираешься делать?   Удар по коленям был молниеносным. Пьер рухнул на паркет, ладони рефлекторно впились в полированную древесину.   — Putain, Spree! Берхард довольно оскалился, схватил француза за волосы, дёрнул голову назад, обнажив горло.   — Ты совсем спятил? — Голос Пьера сорвался в хриплый шёпот, когда Берхард резко прижал его голову к спинке кресла. Ладонь немца, тяжёлая и горячая, впилась в его шею, пригвоздив к месту.   — Schweig. Шпрее расстегнул пряжку ремня одной рукой, не ослабляя хватки. Брюки соскользнули на бёдра, обнажая полутвёрдый член, уже влажный от возбуждения. Капля прозрачной жидкости дрожала на головке. Пьер резко дёрнулся, но Берхард лишь сильнее сжал его волосы, заставив вскрикнуть.   — Я сказал - не двигайся.   Мокрый кончик скользнул по губам француза, оставляя липкий, солоноватый след. Пьер моргнул, ресницы вздрогнули, но он не отстранился. Его дыхание участилось, губы слегка приоткрылись, то ли в протесте, то ли в ожидании.   — Покажи мне свой грязный язык, — прошипел Берхард, проводя головкой по его подбородку, оставляя влажную дорожку.   Пьер замер на секунду, словно колеблясь. Но затем, с едва заметным вздохом, медленно высунул язык. Розовый, влажный, слегка дрожащий. Послушался. Не потому что хотел, а потому что знал: сопротивление только разозлит немца ещё больше.   Шпрее усмехнулся, довольный. — Gut gemacht. Он провёл по языку Пьера головкой, медленно, чувственно, наблюдая, как веки француза непроизвольно дрожат, как его зрачки расширяются, несмотря на ярость в глазах.   — Ты же любишь внимание, не так ли, Пьер? — Берхард надавил чуть сильнее, заставив того глубже принять себя.   Пьер сглотнул, горло сжалось, но он не отстранился. Его пальцы впились в подлокотники кресла, суставы побелели от напряжения.   Берхард приподнял его подбородок, наслаждаясь видом:   — Теперь скажи «спасибо».   — Merci bien. — Сухо прошептал француз. Голос Пьера прозвучал хрипло, сдавленно, будто вырванный силой. Он тут же закусил губу, словно ненавидя себя за эту покорность.   Берхард провёл пальцами по его скуле, ощущая под кожей мелкую дрожь. Он начал двигаться медленно, почти нежно, давая Пьеру привыкнуть к каждому сантиметру. Но стоило тому расслабиться, и Шпрее резко вгонял себя до основания, заставляя захлёбываться. Пальцы в волосах сжимались всё сильнее, направляя ритм.   — Возьми ещё глубже.   Пьер попытался отстраниться, но Берхард тут же прижал его, заставив принять всю длину.  

***

Француз бесил Берхарда. Бесил немыслимо. Каждый случайный взгляд через стол, каждое касание пальцев над документами, каждая язвительная шутка, всё это разжигало в нём огонь, который он тщетно пытался потушить годами.   Но сегодня что-то было не так.   Когда Пьер послушно открыл рот, Берхард вдруг увидел в его глазах не привычный вызов, а что-то другое, покорность. Не ту, что рождается от желания, а ту, что идёт от усталости. Его пальцы, ещё секунду назад впившиеся в тёмные локоны, ослабли хватку. Пьер почувствовал это мгновенно. Он рванулся в сторону, ладони с силой упёрлись в колени немца. Кожа кресел заскрипела под их борьбой.   — Nein, — прошипел Шпрее, сжимая подбородок француза. — Ты останешься там.   Его ногти впились в запястье Берхарда, оставляя красные полосы.   — Ты думаешь, я твоя шлюха?   Дыхание прерывистое, губы дрожали, но в глазах огонь.   — Именно так и думаю, причём не только для меня — для всей Европы, Mon cher. — Передразнил Берхард. — Будь хорошим мальчиком.   Резким движением он протолкнул себя ему в горло. Пьер закашлялся, тело напряглось, пытаясь отстраниться, но ладонь на затылке держала железно. Слёзы выступили на глазах, он явно не ожидал такой грубости.   Шпрее дышал тяжело, наблюдая, как горло француза сжимается вокруг него.   — Наконец-то ты полезен.   Пьер всё ещё пытался сопротивляться, его пальцы впились в бёдра немца, оставляя синяки. Француз резко начал использовать язык, скользя кончиком по скользкой головке.   — Ah, тебе уже это нравится? — усмехнулся Берхард.   Француз хрипло застонал, слюна капала на расстёгнутую рубашку.   — Глаза на меня.   Пьер поднял взгляд, тушь размазалась, превратив его обычно насмешливый взор в нечто беспомощное и развратное одновременно.   Берхард почувствовал, как волна нарастает, и резко вдавил его голову в последний раз.   — Глотай.   Пьер закашлялся, но не отстранился. Его горло сжалось, веки дрогнули, но он сделал то, что от него требовали. Когда Шпрее наконец отпустил его, француз рухнул на колени, вытирая рот тыльной стороной ладони. Дыхание сбивчивое, губы красные, опухшие. Берхард поправил рубашку, глядя сверху вниз.   — Вот видишь, и ты можешь быть послушным.   Пьер резко поднял голову, в глазах снова вспыхнул огонь.  

***

Пустой зал, приглушённый свет, только они двое. Все давно ушли. Лишь тяжёлое дыхание Пьера да тихий стук капель на паркете, то ли дождь за окном, то ли слёзы. Он откашлялся, медленно вытер губы, будто стирая следы унижения. Но первая слеза всё равно упала. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с размазанной тушью, слюной и горьковатым вкусом спермы на губах. Берхард опустился перед ним на одно колено. Неожиданно мягко, почти по-рыцарски, неуместно. Его пальцы, те самые, что минуту назад так грубо держали Пьера, теперь лишь слегка коснулись его плеч.   — Пошёл ты. — выплюнул Пьер, но его голос дрогнул.   Берхард не ответил. Не стал оправдываться, не стал издеваться. Просто притянул его к себе, прижал эту кудрявую голову к груди, где под тонкой тканью рубашки стучало сердце, учащённо, неровно. Его ладонь медленно скользила по взъерошенным волосам, сглаживая непослушные локоны.   — Тише, всё хорошо. — Прошептал он, и это прозвучало почти как извинение.   Пьер не ответил. Но его пальцы, ещё минуту назад сжимавшиеся в кулаки, теперь вцепились в подол рубашки Берхарда. Шпрее перехватил его запястья, тонкие, изящные, с голубыми прожилками вен под прозрачной кожей. Они выглядели хрупкими в его грубых ладонях, будто он мог сломать их одним неосторожным движением. Пьер дёрнулся, но Шпрее лишь сильнее сжал пальцы, ощущая подушечками биение пульса, частого, неровного, как у загнанного зверька. Его пальцы провели по внутренней стороне запястий, там, где кожа особенно нежная. Пьер замер, его дыхание участилось, зрачки расширились.   Берхард наклонился ближе, губы почти касаясь его уха:   — Такие тонкие.   Его голос звучал странно грубо, но с какой-то новой нотой, нежности.   — Я мог бы сломать их одним движением.   Пьер резко вдохнул.   — Но не сделаю этого. И, к собственному удивлению, Берхард действительно разжал пальцы всего на немного, ровно настолько, чтобы его большие пальцы могли погладить эти хрупкие косточки. Пьер не отстранился. Они замерли так в странном перемирии, где угроза и нежность переплелись так тесно, что уже невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое. А его запястья всё так же лежали в ладонях Берхарда, тонкие, беззащитные, но почему-то больше не пытавшиеся вырваться. Пьер вдруг обмяк всем телом, как подкошенный, и тяжело прижался к Берхарду, лбом уткнувшись в его плечо. Колени подкосились, руки беспомощно повисли, вся его обычно горделивая осанка разом рассыпалась. Берхард крепче обхватил его за талию и поцеловал в висок. А завтра Пьер будет снова привычно язвить и пререкаться.