Лед и уголь

      Филипп иногда чувствовал, как задыхается. Среди ночи, днем, утром, во время очередного мероприятия- неважно. Горло сжимало и саднило от удушья контроля и холода, исходящего от родного отца. Юный Малфой никогда не был таким, каким был Драко почти с рождения: блондин был ужасен в Квиддиче, ему не давалось зельеварение так, как давалось младшему брату и вообще… он, кажется, не был по-настоящему Малфоем.       Эта мысль окончательно настигла его, когда он, на удивление самому себе, позволил чужим рукам стирать слезы с его щек в туалете после падения с метлы во время игры против Пуффендуя. А главное, это были ладони Уизли- Чарли пришел сюда на звук чужих слез и, кажется, ему было плевать на форму Слизерина и отчетливо говорящие блондинистые волосы и серые глаза. Филлип с удивлением и ужасом заметил, что прикосновение его согрело, согрело больше, чем когда-либо родные материнские руки.       Он лишь один раз ощущал тепло от отца. Это казалось чем-то далеким и выдуманным- когда отец впервые обнял его, мальчику было чуть меньше 5ти лет. И на этом родительская любовь закончилась.       Именно поэтому прикосновения, такие нежные и теплые, вызвали именно такую реакцию; по крайне мере, Малфой пытался убедить себя в этом. С самого детства отец твердил, что “не чистокровные” не заслуживают его внимания, а Уизли- тем более… но он не ощущал себя так.       Именно поэтому частым местом обитания блондина в свободные часы были “слепые зоны” Северуса Снейпа- ему не хотелось, чтобы профессор увидел их с Чарли Уизли, свободно разговаривающих или даже держащихся за руку вместе.       Прошло, наверное, три года. Филипп никогда не чувствовал себя так свободно на грани с адреналином, как когда скрывал от отца письма от Чарли, посылая ответные исключительно через сову семейства Уизли. Основное внимание родителей частично переключилось на недавно появившегося младшего брата Филиппа- Драко, но его это не так волновало, как возможность провести лишние пару минут за чтением очередного аккуратно написанного письма, скрывая его среди учебников. Стыдно ли ему? Очень. Продолжит ли он это делать? Определенно. Блондин мог поклясться, что никогда не ощущал такого тепла, как при общении со старшим из сиблингов Уизли. Рассказы про драконов его, конечно, не завораживали так, как “рыцарь”, почти в каждом письме спустя два года их близкого общения предлагающий спасти свою “блондинистую принцессу из башни ужасного колдуна”.