People cannot live alone.

      Истерика подступала всё ближе. Глаза, скрытые пеленой слёз, начали щипать. Влага коснулась светлых ресниц. Хрустальные капли скатываются по щекам и падают на белую наволочку подушки, впитываясь и оставляя мокрый след.       По комнате раздавались приглушённые вздохи, переходящие в тихие всхлипы. Плечи и всё тело мелко дрожали. Харучиё переворачивается с бока на спину, кровать под ним слегка скрипит, а он вытирает слёзы руками. Но что толку, если поток их кажется бесконечным?       Санзу и правда не думал, что дойдёт до такого. И как вообще чёртовы мысли смогли оказать такое огромное давление? Вот же блять.       В голове всё ещё крутился вопрос, ставший причиной его почти убитого состояния: почему?       И это «почему?» включало в себя многое. Почему он одинок? Почему никто не смотрит на него влюблённым взглядом, не хочет обнять, не радуется его улыбке? Почему никто не любит его просто за то, что он есть?       Официально — Харучиё Санзу заебался. В этом холодном, жестоком и беспощадном мире судьба наградила его гордым одиночеством, преследующим его повсюду. Кажется, что все вокруг счастливы. Их руки, сплетённые в замок, милые улыбки друг другу и глаза, наполненные преданностью и верностью, давно вызывали у Санзу отвращение. Хотелось плюнуть в лицо их счастью. Сорваться, накричать и пальцами впиться в глотку, сжимая до тех пор, пока не перестанет поступать кислород. И трясти. Трясти, умоляя объяснить, почему они, а не он. Почему любят всех, кроме него? Почему все заслуживают внимания и ласки, а он — нет?       А хотя…       За что его любить?       За уродливые шрамы в уголках губ, портящие красивое лицо? За бледную кожу? За убитые нежно-розовой краской волосы, похожие на спутанную мочалку? За небесно-голубые глаза, красиво переливающиеся при свете солнца, словно драгоценные камни? Жаль только, что в последнее время погода солнцем не радует, вечная пасмурность и дожди. Кто вообще выпустил в мир погоду, отражающую то, что творится в душе у Санзу? За тощее тело, покрытое, кажется, никогда не заживающими ранами и синяками? За руки, испачканные кровью многих жертв? Или за чрезвычайную верность, честность, прямолинейность и искренность?       Может, за синяки под глазами из-за бессонницы? За случайно порезанный палец в попытке приготовить себе еду? За громкий смех от удачной шутки? За проведённые часы под ливнем без зонта, которым Харучиё закрывал коробку с котёнком у чужого подъезда? Тот слишком жалобно мяукал. Или за всё ещё доброе сердце, ведь он не оставил животное на улице. Принёс его домой, вымыл от грязи и напоил молоком из нового шприца, потому что сам котёнок есть не собирался. А после свозил к ветеринару, который рассказал о нюансах здоровья малыша.       Сейчас Трюфель, — окрас у него оказался шоколадным, и почему-то именно трюфельные конфеты пришли в голову, когда Харучиё увидел его шёрстку, — сладко посапывал под столом на кухне. А Санзу захлёбывался слезами в закрытой комнате. Даже шторы не пропускали свет. Подушка насквозь промокла, как и рукава рубашки от пижамного комплекта.       Горло заболело, организм требовал свою дозу никотина. Несколько попыток встать с кровати оказались бесполезными. Тело тяжёлое, его трясёт, ноги ватные и не слушаются.       Санзу снова попытался подняться. Голова будто раскалывалась на части. Нос забит, приходилось дышать через рот. Сглотнув, Харучиё поплёлся к балкону, на ощупь находя пачку дешёвых сигарет на тумбочке у кровати.       Ночной Токио встречал его морозным ветром, бьющим прямо в лицо. Недовольно морщась, Акаши ступает босиком по холодной керамической плитке. Неприятная прохлада пробирает тело до костей, но Харучиё будто это и нужно.       В привычной тишине раздаётся звук чирканья зажигалкой, и Санзу подносит кончик сигареты к огню. Едкий дым проникает в лёгкие, оседает там, пока его не выдыхают.       В покрасневших глазах с синяками стояли хрустальные слезы, готовые хлынуть рекой. Душу разъедала тоска и боль, а в мыслях царил оглушительный хаос. Осознание и принятие боролись друг с другом, и это сводило с ума.       Харучиё настолько погрузился в себя, что не заметил, как от сигареты остался лишь жалкий окурок, грозя обжечь пальцы. Очередная затяжка пошла не в то горло, и Акаши согнулся пополам от приступа кашля, задыхаясь от нехватки воздуха. Ноги ослабели, и он рухнул на колени, ощущая, как твердый пол балкона болезненно врезается в кожу. Даже крепко сжатые перила не могли облегчить его состояние. Он позволил соленым дорожкам беспрепятственно течь по лицу. Кашель перешел в надрывные хрипы и вздохи. Дышать становилось все труднее.       «Может, так и лучше, — промелькнула мысль. — Умру здесь тихонько, никому не нужный.»       — Санзу, мать твою за ногу!       Резкий окрик вырвал его из оцепенения. Чьи-то сильные руки легли на плечи, похлопывая по спине. Приступ кашля неожиданно отступил, но легче не стало.       — Дыши, слышишь меня? Санзу, вдох… выдох… — Бархатный голос звучал прямо над ухом, в нем слышалась тревога. — Вот так, молодец. Теперь давай, поднимайся. Здесь холодно, идиот. Я помогу.       Дома было тепло и тихо. Больше не было пронизывающего ветра, обжигающего лицо и сушащего губы, и ледяного кафеля, от которого стыли ноги. Ран почти силой усадил его на кровать.       — Спасибо.       Харучиё потер глаза тыльной стороной ладони и попытался что-то сказать, но не успел — в затылок прилетело что-то мягкое. Плед. За этим последовало недовольное цоканье Хайтани.       — Коко, блять, можно поаккуратнее?       — Слишком много чести. Обойдется.       — Не будь сукой.       — К сожалению, я уже.       Хлопая ресницами, Акаши переводил взгляд с одного на другого. Эта перепалка показалась ему забавной, хотя между этими двоими такое случалось постоянно. «Какого черта они здесь делают?»       — Что вы двое здесь забыли?       Хаджиме и Хайтани одновременно посмотрели на Харучиё. Ран вздохнул, что-то пробормотал себе под нос и подошел ближе. Подхватив плед, он развернул его и накинул на плечи все еще ничего не понимающего Санзу.       — Если бы одна мразь не удосужилась ответить на звонки и не забыла о существовании телефона, мы бы сейчас мирно спали у себя в кроватях.       Акаши выгнул бровь, кутаясь в плед.       — Ты серьезно?       — Нет, блять, шучу, — закатил глаза Коконой, приближаясь и садясь на край кровати. — Договор помнишь? «Больше десяти часов игнора — значит, валяюсь дохлый в канаве». По геопозиции ты был дома, вот мы и решили проверить, не отбросил ли ты коньки.       — Пиздец.       — Не то слово, — раздался голос из дверного проема.       Взгляд Харучиё метнулся туда и замер. На пороге стоял Риндо, прижимавший к себе спящего Трюфеля.       — Вы с ума сошли?       — Это ты нас с ума сводишь, — отозвался Ран и усмехнулся. — Честное слово, дурдом какой-то.       Наступила тишина. Санзу опустил голову, Ран и Коко переглянулись, а Риндо продолжал нежно гладить котенка за ушком.             — Ты напугал нас до усрачки, — наконец нарушил молчание младший Хайтани. Он прошел в комнату, опустил Трюфеля на пол и приблизился к кровати.       — Звонки игноришь, сообщения не читаешь, в сети не появляешься, дверь не открываешь… Как думаешь, какие мысли лезут в голову в такой ситуации? — подхватил Ран, глядя на брата.       — Самые мрачные, — подытожил Хаджиме, глядя прямо в глаза Харучиё.       — Не поверю, что моя смерть вызвала бы у вас такую бурю эмоций, — Санзу фыркнул, сплевывая слова, словно яд.       — Не верь, сколько хочешь. Но, — Риндо запнулся, переводя взгляд с Коко на старшего брата. Лишь получив от них едва заметный кивок, он продолжил: — Терять тебя нам не хочется.       — Без шуток, — пробормотал Коконой, отводя взгляд и сглатывая ком в горле.       Харучиё молчал, закусив губу. Сердце колотилось так бешено, будто он только что пробежал марафон. Незнакомое, трепетное чувство разливалось по телу, обволакивая каждую клеточку души.       Сводишь с ума… Напугал… Терять тебя не хочется…       Эти слова, обращенные к нему, звучали как что-то нереальное. Неужели он действительно способен вызывать такие чувства? По коже пробежали мурашки, а он, сам того не замечая, прокусил губу до крови. Металлический привкус моментально заполнил рот.       — Хару, блять, — Ран вздохнул и, заметив тонкую струйку крови, коснулся пальцами его подбородка, заставляя поднять взгляд. Бережно стёр кровь большим пальцем и, словно повинуясь внезапному порыву, невесомо коснулся его губами ранки. Лёгкий, мимолетный поцелуй.       — Нихуя себе ты разогнался, — прокомментировал Риндо, вызвав взрыв хохота у Хаджиме и старшего Хайтани.       — Заткнись, прошу.       — Погоди, что за хрень вообще?       Харучиё отшатнулся к спинке кровати, пытаясь прийти в себя. Он смотрел на Рана, переводил взгляд на Коко и украдкой наблюдал за Риндо, который снова возился с шоколадным Трюфелем, уютно устроившимся на его руках.       — Раз начал, сам и объясняйся, — Хаджиме ткнул пальцем в сторону Рана, расплываясь в улыбке.       — Точно, — поддакнул младший Хайтани.       — Да вы…       — Твои любимые?       — Мои любимые, да, — Ран устало выдохнул, прикрыл глаза на мгновение и, словно собравшись с духом, посмотрел на Харучиё.       — Я вообще не понимаю, почему я должен за всех отдуваться, но если вкратце… Мы, — он обвёл рукой их троицу, — тобой дорожим. Возможно, даже слишком. Возможно, мы даже… любим тебя. И нам бы хотелось попробовать построить что-то вроде отношений, но мы, честно, понятия не имеем, что ты об этом думаешь. Поэтому, в последнее время, осознав весь пиздец ситуации, мы сидим как на иголках.       В комнате повисла тишина. Санзу нервно усмехнулся, несколько раз открыл и закрыл рот, словно пытаясь что-то сказать, но слова так и не сложились в связную речь.       — Вы ебанутые, знаете?       — Это стоило понять еще в первый день нашего знакомства, — отозвался Риндо.       — Больные ублюдки.       — Какие уж есть, — Хаджиме пожал плечами.       — Да не может этого быть…       — Увы, такова суровая реальность, — Хаджиме усмехнулся и махнул рукой. — Ладно, Рану точно нельзя доверять важные разговоры, он ни черта не умеет.       С этими словами он нагло завалился на кровать, устраиваясь рядом с Санзу.       — На самом деле, нам просто нужно обсудить один деликатный момент под названием «чувства». Но, думаю, ни у кого из нас сейчас не получится мыслить трезво. Предлагаю забить на всё это и лечь спать. А утром уже решим, что делать дальше.       — Погодите, что за ебучий балаган? Вы не слишком ли обнаглели?       — Серьезно, не понимаю, о чем ты, — Ран невинно захлопал ресницами и тут же устроился с другой стороны Харучиё, заключая его в кольцо своих рук.       — Охренеть, да? — Риндо расхохотался, глядя на тщетные попытки Санзу выпихнуть с кровати Хайтани и Хаджиме. — А мы с тобой возвращаемся на кухню, — обратился он к Трюфелю, — тебе пора спать.       Харучиё Санзу казалось, что эта ночь — самая безумная в его жизни. Но, возможно, он был не так уж и одинок.