Точки моих опор

      Любовь делает из нас дураков.

      Сиэль, сколько себя помнит, был тенью брата. О нём забывали, оставляли вне разговоров. О нём не заботились и не любили.       Был Танака, который иногда делал больше, чем ему было поручено - заботился о мальчике.       Была Мадам Рэд, которая находила отражение себя в племяннике.       Но эти два человека были переменной в уравнении, которое никогда не могло найти свой икс.       Сиэль мало просил от жизни — месть за собственную семью, за себя, за то, что какие-то помешанные фанатики сделали с ним, а что будет дальше ему было всё равно.       Гуляй душа, твоё поле да раздолье.       Когда в его жизни появился Себастьян, Сиэль впервые поверил, что он стал именно тем, вокруг чего крутится мир для... кого-то.       Себастьян всегда был рядом, всегда знал, что и как понравится Сиэлю и тот не заметил как привык к этому.       Теперь, когда ему приходилось оставаться самому или отправляться по какому-либо делу в одиночестве, он, бывало, забывал об этом и периодически бросал себе за спину вопросы вроде: «как считаешь, Себастьян?», «ты что-нибудь об этом знаешь, Себастьян?» — и всё в таком роде и, когда Сиэль оборачивался, чтобы спросить, почему Михаэлис не отвечает, то озадачивался и потуплялся.       «Неужели он так важен для меня?» — рассуждал Фантомхайв, когда дела кончались и заняться больше было не чем.       Неужели Сиэль настолько стал зависим от двух ложек сахара в чае определённой выдержки, от хитрой улыбки и самодовольной шутки о том, что он прекрасно исполняет «ждать» и «апорт», от «да, мой лорд», от «да, мой господин» и от насмешливого излома бровей, когда Себастьян в хорошем настроении.       Неужели Сиэль от всего этого зависим?       Неужели это хоть как-то важно? В чём смысл всей этой привязанности и потребности?       Разве она не смешна — любить человека просто за то, что он есть?       Хотеть его увидеть, просто потому, что ты скучаешь по его улыбке или голосу, говорить ни о чём часами, потому что это получается само собой и просто сидеть и молчать вдвоём, потому что так приятно.       Это бессмысленно.       Так же, как и делать человека точкой своей опоры. По всё той же простой, но смешной причине: ты был достаточно глуп, чтобы полюбить.       Однако, Сиэль бесспорно находит что-то неимоверно приятное в мысли о том, что Себастьян запомнил все его предпочтения в еде, до грамма сахара в чае и торте или пироге, до последней шляпки гвоздики и палочки корицы, которые делали глинтвейн просто прекрасным, до последнего миллилитра молока, что делало картофельное пюре самым пышным и нежным.       Он также находит неимоверно приятной мысль, что иногда, когда Себастьян не знает, что Фантомхайв наблюдает за ним, он обращается к невидимому «господину» и спрашивает, что бы понравилось ему больше — кроны деревьев в виде шара или квадрата, белые или красные розы, утка или кролик на ужин.       Сиэль также находит приятным тот факт, что иногда Себастьян подолгу смотрит на него, когда вновь не думает, что Фантомхайв следит за ним и, погружаясь в свои мысли, улыбается чему-то, всё так же не отрывая взгляд от своего господина.       Сиэль не может также игнорировать теплоту в душе от того, что хитрые улыбки, насмешливые заломы бровей и добрые искры в глазах бывают у Себастьяна только тогда, когда они вместе. Когда же они порознь Михаэлис — совершенно другой человек.       Сиэль предпочитает тешить себя мыслью, что ему не кажется, когда он думает о том, что мир Себастьяна крутится только вокруг него и предпочитает опускать факт того, что, вероятно, после того, как Михаэлис поглотит его душу, то быстро найдёт себе новый центр вселенной.       Однако месть свершается, а время тикает, а Себастьян всё также кладёт одну ложку с горкой и другую без сахара в чай, всё также заламывает брови и шутит про «ждать» и «апорт».       Сиэль перестаёт поднимать бровь и спрашивать, на что Михаэлис намекает, он начинает поднимать уголок губ в ответ и говорить, что «может и так, я хорошо это делаю, но лишь один из нас знает, как делать это правильно».       Михаэлис смотрит на него искрящимся взглядом и не позволяет себе улыбаться.       Он уходит на кухню и вновь задаётся вопросом, чего бы сегодня хотел на ужин его прелестный господин.       Сиэль утыкает перо в бумагу, оставляя слово не дописанным и улыбается, качая головой.       Возможно, глупость бывает более заразительной, чем чума.       Однако, обнаруживает Сиэль, он совсем не против такой «болезни».       Как оказалось, иметь кого-то в качестве точки своей опоры, означает быть ей для кого-то в ответ.       И он совсем не против, даже счастлив, быть центром для кого-то. Как счастлив и тому, чтобы его центром являлся Себастьян.