difficultly easy

Майк может умереть, если не уснет сегодня ночью. Время едва перевалило за полдень, но сердце Майка, по ощущениям, собиралось остановиться и оборвать его жизнь, прежде чем это сделает его мозг. Прошло четыре дня с тех пор, как он вернулся в Хокинс. Четыре дня после того, как его родной город стал одним целым с Изнанкой, и четыре дня, в течение которых он спал не более двух часов. Четыре дня с тех пор, как Эл рассталась с ним. И, также, четыре дня с момента осознания того, что Уилл солгал ему. Майк закрывает глаза. Солгал о картине. О том, что Эл всегда будет нуждаться в нем. Буквально обо всем, и кто знает, о чем еще? Эл сама ему сказала. Она не понимала ничего из того, что он говорил, ни единого слова. Майк чувствовал себя идиотом, распинаясь о том, о чем Эл понятия не имела. Уилл расположился в подвале Майка с Джонатаном и Аргайлом, но последний раз они разговаривали во время уборки в хижине Хоппера. Не говоря уже о том, что каждое утро Уилл уезжает куда-то на велосипеде Майка. Майк не знает, куда, да он и не спрашивал. Уилл просто продолжает исчезать, а Майк даже не может проглотить гордость, чтобы что-то с этим сделать. Уилл едва удостаивает его взглядом, когда они, бывает, проходят мимо друг друга. Легкий взмах руки, тихая улыбка, и Майк чувствует, как сходит с ума. Затем, всякий раз, когда Майк, наконец, набирался смелости, когда в нем вспыхивала маленькая искра и небольшая тоска по своему лучшему другу, который всего на два этажа ниже его спальни, Майк мог, в своем туманном и лишенном сна сознании, выбраться из постели, чтобы пойти и разыскать Уилла. А Уилла в это время даже не окажется дома. Велосипед Майка так же будет отсутствовать. Велосипед, который Майк не использовал с момента переезда Уилла в Калифорнию. Уилл же так часто им пользуется, что его практически не бывает дома, но Майк все равно сомневается, что смог бы находиться с ним лицом к лицу, так что без разницы. И он точно не смог бы видеть его сейчас. Ненависть и замешательство, которым он позволил бурлить внутри, вышли из-под контроля из-за отсутствия сна. Что бы он сказал ему? Что он вообще может сказать? Майк снова ворочается в кровати, и бьющий в окна дождь больше раздражает его, чем успокаивает. Он смотрит на картину Уилла, которую он повесил в своей комнате. Сердце на щите Майка, кажется, светится в темноте. "Видишь, как ты возглавляешь Партию здесь? Ты направляешь нас, вдохновляешь..." Майк поднимается в сидячее положение, как только этот момент вспыхивает в его памяти. Одеяло соскальзывает на пол, и Майк обхватывает голову руками. Глупый Уилл. Глупое всё. Он должен страдать из-за Эл. Из-за того, что только неделю назад он расстался с кем-то, кому признался в любви и без кого, по его словам, он не может жить. Но он страдает из-за того, что Уилл солгал ему. Почему? Почему он так поступил? Сердце Майка бешено колотится в груди, и он чувствует, как его охватывает усталость, которую он не в силах побороть. Он может умереть, если не уснет сегодня ночью. Он снова смотрит на картину и в нем вспыхивает тихая ярость. Цвета сливаются в темноте его комнаты, жалюзи на окнах опущены, потому что от вида дождя на улице его тошнит. "...без сердца мы бы развалились на части. Даже Эл, особенно Эл." Желудок скручивает, когда он поднимается с кровати, направляясь к стене, где, как награда, висит картина. Какой бы глупой наградой она ни была. "Ты заставляешь ее чувствовать себя так... будто она и не ошибка вовсе. Будто то, что она отличается, делает ее лучше. И это дает ей храбрость сражаться дальше." Майк снимает булавку с верхнего уголка холста. "Она боится потерять тебя." Ложь. Майк кипит от злости, на этот раз высвобождая верхний правый угол. "Ты нужен ей, Майк." Что-то вскипает в животе Майка, когда он закрывает глаза, роняет все булавки, которые он успел снять, на пол. Несмотря на их маленький размер, в ушах разносится грохот, когда они отскакивают от дерева под его ногами. Все ощущения словно обострились. Все, включая злобу Майка. "И всегда будешь нужен." Майк даже не отсоединяет оставшиеся углы, когда в бешенстве срывает картину со стены. Нижние уголки немного порвались, но Майк не останавливается, чтобы взглянуть на принесенный ущерб и оплакать его. Он просто злится, и он не понимает. Так что, без причины, без обдумывания плана, Майк распахивает дверь и в спешке направляется вниз. Уже на середине ступеней, ведущих в подвал, он видит Уилла. Уилл смотрит на него с удивлением, шквал эмоций проносится по его лицу, когда он видит, с какой уверенностью и быстротой Майк движется. Голос Уилла мягкий, когда он встречает его: — Майк... — Почему ты соврал? Уилл замолкает, его лицо заметно каменеет, когда он смотрит на него. Ярость Майка все еще на месте, он делает шаг, становясь прямо перед лицом Уилла. Джонатана и Аргайла нет в подвале, и Майк даже не останавливается чтобы подумать, где бы они могли быть. Уилл улыбается, страх и непонимание пробегает в его глазах. — Что? О чем ты вообщ… — Об этом, Уилл, — выплевывает Майк, впечатывая картину, которую он захватил с собой, Уиллу в грудь. Уилл, спотыкаясь, отступает на пару шагов от силы толчка. — А что с ней? Что ты имеешь в виду? — спрашивает Уилл, но один только взгляд в его глазах подтверждает для Майка всё, что было нужно. Каким чертовски глупым был Майк, что повелся на его ложь. — Я спросил Эл об этой чертовой картине, Уилл, она не имела ни малейшего представления, о чем я, пока не бросила меня. Так что, скажи мне, с чего ты решил, что можешь так просто соврать обо всем этом! Обо всех ее чувствах! Уилл даже не слушает его, когда наконец разворачивает картину в своих руках. Его глаза приклеены к двум нижним уголкам, а точнее, к их отсутствию. Оторвано оказалось больше, чем Майк запомнил. Бурлящая кровь в его венах и полное отсутствие сна пробуждают в нем желание вырвать свои волосы. — Ты… — Уилл бледнеет, его голос становится тише. — Ты порвал ее? Майк кипит от злости. Как давно Уилл начал врать ему? Как давно Майк доверчиво слушает своего лучшего друга, пока тот врет ему о чем-то настолько… важном для него. Его лучшего друга сейчас гораздо больше волнует глупая бумажка, чем человек, который так долго был рядом с ним. — Какая, нахуй, разница?! — Майк не глядя выхватывает картину из рук Уилла, и его хватка сильно мнет центр картины, перед тем как она оказывается выброшенной на пол. Отчетливо слышно, как от этого картина рвется больше, и у Уилла перехватывает дыхание. Майк моментально трезвеет от своей усталости и гнева. Неужели он… Уилл молча смотрит на пол, где картина лежит «лицом» вниз. Она на половину разорвана по середине и практически разваливается на части из-за того, как сильно Майк смял ее. Прежде, чем Майк успевает открыть свой рот, Уилл бросается вперед, резко толкая его в плечо и убегая вверх по лестнице. Его имя почти срывается с языка Майка, но он останавливает себя, когда спина Уилла пропадает за дверью подвала, и, сразу после, Майк бежит за ним. Когда Уилл оказывается в поле его зрения снова, он хватает с вешалки свою куртку и агрессивно натягивает рукава. — Уилл, хватит, — умоляет он. — Ты даже не ответил на мой… Уилл распахивает гаражную дверь, и Майк чувствует, как его охватывает приступ ностальгии, когда он слышит стук дождя по тротуару снаружи отчетливее, чем когда-либо. — Уилл, — пробует он снова, и, когда Уилл даже не оборачивается, пропадая за деревянной дверью, он чувствует укол страха и бежит за ним. Он повышает голос, когда добирается до гаража: — Уилл! Уилл не смотрит на него, пинком убирая подножку с велосипеда Майка, и он чувствует закипающую внутри злость. — Ты можешь, блять, посмотреть на меня?! Уилл с раздражением останавливается, вытирает лицо грубой тканью своей куртки, и следом, потому что он всегда слушает своего дурацкого лучшего друга, оборачивается к нему. Сердце Майка падает в бурлящий в животе гнев. Уголки глаз Уилла опухли, щеки красные от того, как жестоко были вытерты его слезы, и в чертах его лица есть такое смятение, что Майку хочется выколоть себе глаза, только бы укрыться от факта того, что Уилл выглядит так из-за него. За спиной Уилла погода безжалостна. Струи дождя стекают с крыши гаража, как небольшой водопад. И, потому что Майк идиот, который говорит прежде, чем включить голову, он произносит, его голос мрачный и безразличный: — Я не разрешал тебе брать мой велосипед. Кажется, словно дождь только усиливается под конец его фразы, и растерянность Уилла сменяется равнодушием. Убийственный взгляд на его лице заставляет Майка почувствовать себя еще более ничтожным. — Тогда пойду, блять, пешком. Когда-то сама мысль о матерящемся Уилле была чем-то, над чем Майк мог только посмеяться. Голос его лучшего друга, содержащий в себе мягкость солнца, заставлял ругательства звучать почти нежно, а не пугающе. В этот же раз это ощущалось так, будто кто-то пустил уши Майка через терку. Уилл роняет велосипед и, без подножки, он опрокидывается на пол с грубым дребезжащим звуком. Металл ударяется о металл, и детская невинность, соединявшая их, рушится. Майк стоит с застывшим взглядом, от сожаления и чувства вины его ноги холодеют, примерзают к полу, в то время как Уилл отворачивается от него и выходит прямиком под дождь. За секунду ткань его куртки становится на оттенок темнее. Он обхватывает себя руками, пытаясь прикрыть все, кроме головы, от беспощадной погоды. Опережая эмпатию, Майка охватывает вспышка гнева. Потому что это всегда гнев. Потому что Майк не может, блять, себя контролировать, и он просто… он ничего не понимает, и Уилл просто уходит без объяснений и правды, как он всегда делает, и Майк больше не может это выносить. Он шумно выдыхает перед тем, как начать двигаться. Холод в его ногах превращается в жар с помощью ярости. Защита, подаренная крышей, исчезает над его головой. Его больше не волнует, что идет дождь. Его не волнует, что мир рушится, что все окружающие его люди могут умереть в любой момент. Не волнует, что его бросила девушка, что дождь ледяной, а он даже не взял куртку. Не волнует, что дождь уже успел намочить его простую футболку насквозь. Ему просто, блять, плевать. — Почему вдруг ты оказался обиженным? — кричит он. Это настолько выше его обычного уровня голоса, что он чувствует жжение в горле от того, какую силу ему пришлось приложить для этого крика. Уилл замедляется посреди дороги, оборачиваясь. Его мокрые волосы прилипают ко лбу, когда Майк останавливается в нескольких шагах от него. Дождь громче, чем когда-либо. — Что? — Почему ты всегда тот, кто обижается? — повторяет вопрос Майк, потому что Уилл не понимает его. С чего бы ему понимать? Майк перечисляет с поднятой рукой, когда кричит сквозь дождь: — Ты соврал о картине! Ты соврал мне в этой тупой машине! Соврал насчет Эл! Ты сделал все это и для чего?! Чтобы выставить себя каким-то героем?! Спасителем отношений?! Ты ебаный эгоист, и теперь еще и тот, кто убегает от разговора?! Почему тебе позволено просто уходить каждый раз?! Уилл отшатывается назад, пока его руки по бокам сжимаются в кулаки. Блеск в его глазах погас, и Майк чувствует, что между ними назревает что-то жуткое. — Эгоист? — спрашивает Уилл, и несмотря на то, что звучит он мягко, есть что-то в том, как он делает ударение на последнем слоге этого слова, от чего Майку снова хочется спрятаться. Закрыться ото всех, избавить себя от мыслей. Как он обычно поступает. Как он раньше поступал. Но сейчас он здесь, напоминает он себе. Он не может стереть то, что сказал. — Я эгоист? — голос Уилла повышается, он указывает на себя пальцем, как будто Майк сказал что-то настолько поразительное, что привело его к осознанию. Уилл смотрит вниз на дорогу, где дождь образовывает ручейки между трещинами на асфальте. Он делает медленный шаг вперед. — Мне очень жаль, Майк, — кусает он, фальшь в его голосе так сильна, что сердце Майка подпрыгивает. — Мне очень жаль, что я был достаточно эгоистичен, чтобы попытаться помочь тебе, — Уилл поднимает на него гневный взгляд, продолжая идти ему на встречу. — Очень жаль, — не останавливается он. — Что я был достаточно эгоистичен, чтобы попытаться поднять тебе настроение и заставить тебя почувствовать себя любимым, потому что ты физически не способен заботиться больше, чем об одном человеке за раз. Майк чувствует, как тонет его сердце, опускаясь ниже легких, но он не может позволить себе отвести взгляд. Он не может позволить своей злости испариться. Его сердце утопает, но накопившееся в его теле негодование подавляет его способность думать о чем и о ком угодно другом — только о том, кто сейчас стоит перед ним. — Мне так, блять, жаль, Майк, — неискренне говорит Уилл, а потом набирает темп, прежде чем резко толкнуть Майка в грудь, отчего тот спотыкается, пытаясь удержаться на ногах. — Что твоя жизнь началась в день, когда я пропал! Лицо Майка бледнеет, и, хотя дождь намочил каждую клеточку их тел, он все равно видит, как в уголках глаз Уилла появляются слезы. Появляется краснота на щеках, которая вызвана явно не холодом и не грубой тканью его куртки. В его голове царит замешательство, прежде чем он вспоминает. Короткое предложение, которое Майк закинул в глубины своего разума, как и всё остальное, что он сказал Эл в тот день в «Surfer Boy’s Pizza». Моя жизнь началась в тот день, когда мы нашли тебя в лесу. Какое, черт возьми, это имеет отношение к чему-либо? — Уилл, ты знаешь, что я имел в виду другое, — презрительно говорит он. — Знаю ли я? — насмехается Уилл, качая головой. — Потому что ты предельно ясно дал понять, что ты плевать на меня хотел, пока я тебе для чего-нибудь не понадоблюсь. — О чем, черт возьми, ты говоришь?! Теперь Уилл тот, кто перечисляет вещи и агрессивно загибает пальцы. — Пока ты не окажешься лицом к лицу со мной, и тебе не придется делать вид, будто тебе не все равно. Пока тебе не понадобится поговорить о своих тупых отношениях. Пока мир не начнет рушиться, ты никогда на меня не посмотришь! — глумится Уилл, пока Майк пытается переварить услышанное в своей голове. Это правда так? — Когда я был в Калифорнии, я думал, что ты ненавидишь меня, ты знал об этом? Ты ни разу не связался со мной. Ни разу не написал мне письмо. Мы даже ни разу не говорили по телефону дольше десяти минут, Майк! Единственной темой, которую мы обсуждали в этом глупом фургоне, была Эл, и ты даже не мог говорить со мной так, будто мы друзья, пока я, по возвращению в Хокинс, не начал чувствовать Векну снова! Так что, спроси меня еще раз, почему я всегда тот, кто убегает?! — пауза. — Потому что, если я и убегу, тебе явно будет плевать! Майк погружается в раздумья на секунду. В запертой комнате в его сознании, которую он ото всех отгородил и запечатал, бешено дергается дверная ручка. Гнев вспыхивает снова. Конечно, он отдалился от Уилла в Калифорнии. Конечно, он никогда не отправлял эти глупые письма Уиллу, которые теперь хранятся в ящике внутри его шкафа. Конечно, он не может смотреть на Уилла без оглядки на то, что касается не только их двоих. Он не может. Не после всего, что было. Не после того, как Уилл переехал и… и… Он отталкивает запертую комнату далеко в свой разум, и открывает рот: — Как, черт возьми, ты можешь обвинять меня в этом?! — восклицает Майк. Он хочет свернуться в комочек и исчезнуть. У Уилла есть все права обвинять его, но он не хочет это признавать. — Я всегда переживаю за тебя, Уилл! Как ты можешь просто… говорить так?! — О, ты так сильно переживал обо мне, когда не мог даже связаться со мной, пока я жил на другом конце страны?! Там же, где и Эл? Майк с досадой вскидывает руки к своей голове. — Мы с тобой друзья, Уилл! — подчеркивает он. — Она была моей ебаной девушкой! Ты, что, этого не помнишь?! Она была моей девушкой, а мы просто дру… — Да кто отрицает?! — голос Уилла надламывается, когда он произносит это так быстро, обрывая Майка на полуслове. Он делает шаг вперед под тяжелым, затянутым тучами, небом. Вода в его ботинках хлюпает, волосы лежат по бокам, прилипая ко лбу. Он снова убирает их рукавом куртки, который к настоящему времени абсолютно промок. Капли дождя повисли на ресницах Майка, в уголках глаз формируются слезы разочарования, и он надеется, что из-за дождя их не заметно. Перед глазами у Майка всё затуманивается. Кто отрицает? Дверная ручка в закрытую комнату дергается снова. Кто отрицает, что вы с ним друзья, Майк? Вопрос агрессивно стучится в дверь, но Майк не может открыть ее. Он не может. Он не хочет ее, блять, открывать. Майк в панике оглядывается на дорогу, а потом хватается руками за голову и начинает злиться. — Почему мы опять говорим о тебе?! — кричит Майк, и он чувствует, как Уилл вздрагивает. К черту. К черту Уилла и его тенденцию переводить стрелки. — Почему мы всегда говорим о том, как расстроен ты?! — Мы всегда говорим о тебе! — спорит Уилл в ответ, не давая Майку закончить свою мысль. — Никогда! — Майк кричит поверх их голов. Это было громче, чем что-либо, что он когда-либо выкрикивал, и он чувствует, как грохочет комната внутри него. Что он такое говорит вообще? Конечно, всё всегда о Майке. От его отношений с Эл до… Его мысль обрывается. Это всегда было о его отношениях с Эл. Но это не то. Это не то, почему он всегда расстроен. То, почему Майк действительно расстроен это… Запертая комната грохочет. Почему он действительно расстроен… Он отодвигает эту комнату дальше, чем когда-либо, на задворки своего сознания. Нет. Что его действительно расстроило, так это картина. Что за манера лгать самому себе? — Всё всегда о тебе! — винит его Майк. Он знает, что это не так. Он знает, и все равно… — И ты тот, кто солгал мне о картине! Мы не можем просто уйти от этой темы! — Майк смотрит, как ужас тенью падает на лицо Уилла, в его ушах раздается гром и молния. — Почему ты соврал, Уилл? Почему ты соврал об этом?! Если это не потому, что ты хотел изобразить из себя героя, то почему?! — Я не понимаю, что тебя так сильно злит! Ты все равно нужен Эл, Майк! Мы все ей нужны! Ты знаешь это! — В этом и дело! — Майк зажмуривается, впиваясь пальцами в свои волосы. Перед его глазами пляшут яркие пятна от того, как сильно он закрывает глаза. — Ей нужны все, не только я! Я для неё не жизненно важен! — Да что с тобой не так?! — обрывает его Уилл, и от этого простого вопроса возникает ощущение, что кто-то только что полоснул Майка ножом по груди. Дождь не смоет следы крови. — Почему это так важно?! Майк разражается очередным криком: — Потому что мне нужно, чтобы кто-то нуждался во мне, Уилл! Блять, тебе никогда этого не понять! Я смотрел, как все покидают меня на протяжении трех ебаных лет, и не мог сделать ничего, кроме как смотреть на это! Ты никогда не поймешь каково это, ощущать себя таким бесполезным. Как… как выброшенная на помойку вещь. Так, будто ты не можешь никого, черт подери, спасти! Так, что, если не останется никого, кому ты нужен, ты просто исчезнешь. Ты всегда поспеваешь только за своими собственными проблемами, Уилл! Иногда я желаю, чтобы это я потерялся в Изнанке, просто чтобы ты, мать его, понял! Воцаряется тишина, нарушаемая только раскатами бури вокруг них двоих. Майк смахивает волосы, падающие на глаза. Он знает, что то, что он сказал, было бестактно. Он знает, что это было глупо, неподобающе. Уилл даже не смотрит на него, его глаза запали, а губы дрожат от раздражения и уныния. Майк чувствует, как отчаяние сжимает ему горло. Отчаянный поиск ответа, который он не уверен, что готов услышать. Отчаянная потребность во всем, что Уилл может предложить. Отчаянная нужда в Уилле. Запертая дверь яростно ударяет по боковой части его мозга. Он не может заставить себя открыть ее. Уилл даже не поднимает взгляд на него, когда нарушает тишину: — Что, если я понимаю? — тихо спрашивает он. — Что, если мне тоже нужно, чтобы кто-то нуждался во мне… Майк? — и то, как Уилл произносит его имя, ощущается как выстрел в сердце. — Что, если я отчаянно надеялся, что… что я кому-нибудь буду… буду… достаточно важен, чтобы взглянуть на меня дольше, чем на пару секунд? Чтобы кто-то посмотрел на меня и не увидел перед собой ошибку, или… мальчика, который вернулся к жизни, или мальчика, похищенного монстром, — его голос ломается. — И просто посмотрел на меня так, будто подо всем этим скрывается кто-то, в ком можно нуждаться?! Повисает пауза, прежде чем Уилл снова открывает рот, суровый и сосредоточенный: — Не тебе решать, что я чувствую. Не тебе решать или желать, что могло бы случиться с тобой, потому что это уже случилось. И это случилось со мной! Мне было двенадцать. Ты этого не помнишь? Мне было двенадцать, и я не мог спать и есть, не мог делать что угодно, кроме как плакать и молиться, что меня спасут. На протяжении семи ебаных дней я был заперт там, внизу, за мной гналось нечто, способное оторвать мне голову и наблюдать, как я умираю в муках, если бы только захотело. Если ты желаешь, чтобы это произошло с тобой, тогда скатертью тебе дорога, забери все мои воспоминания о том месте. Помаши ими перед собой как долбанным трофеем. Фрустрация Майка настолько велика, что он даже не может должным образом вслушаться в то, чем Уилл с ним делится, он просто не может успокоиться, не может выдавить ничего, кроме: — Я не это имел в виду. Уилл насмехается. — Разумеется нет. — Я искал тебя все эти семь дней! — возражает он, и он знает, что не может сравнивать их травмы, не может соревноваться в том, кому было хуже, потому что в любом случае у них обоих, блять, не все в порядке с головой из-за произошедшего, но Майк мудак и не может заткнуться. — Я видел твой чертов труп! Я был, блять, на твоих похоронах, Уилл! Я видел, как умирает Эл, и… как все вокруг сходят с ума! Мне пришлось смотреть, как скорбит моя сестра по своей лучшей подруге. Как ты смотришь на меня так, словно я незнакомец, когда ты был одержим Истязателем Разума, смотреть, как тебя усыпляют снова и снова, потому что ты не мог перестать кричать! Не говоря уже о том, что кричал ты мое имя! Уилл вспыхивает, слезы смешиваются с каплями дождя, когда он кричит: — Серьёзно, Майк?! Мы о другом говорим! — Уилл хватается за голову, как будто вспоминания приносят ему физическую боль. — Мы говорим о тебе и твоем дурацком комплексе, который я, по-твоему мнению, никогда не пойму, — измывается Уилл, и затем добавляет саркастично, — Что ж, Майк, мне очень жаль, что Эл не нуждается в тебе так, как ты того хочешь, в то время как я… — Уилл резко замолкает, не договорив, разрозненные части его самого едва соединяются воедино. — В то время, как ты что? — спрашивает Майк, его голос снова повышается. Уилл не отвечает. Он выглядит почти шокированным, что чуть не сказал то, что собирался. Разочарование Майка подкатывает к горлу, как желчь, из-за молчания Уилла. — Когда мы начали врать друг другу вот так, Уилл?! — в слезах кричит Майк сквозь дождь. — Почему ты не можешь просто говорить со мной, как раньше?! — А почему ты не можешь… — Уилл начинает, и он звучит так беспощадно, что Майк плотно сжимает губы. — Сложить всё воедино? Тишина. Сложить всё воедино? Сложить что воедино? И, словно прочитав его мысли, Уилл возвращается к загибанию пальцев. — Почему меня делает таким несчастным факт того, что ты ни разу не писал мне в Калифорнии, — произносит он первым и издает тихий смешок, граничащий со всхлипом. Майк слышит, как он подавляет рыдания. — Почему я не мог находиться рядом с тобой, когда всё, о чем ты мог говорить прошлым летом, была… была Эл, — Майк чувствует пронзающую его ужасную боль, когда Уилл покачивается на нетвердых ногах. — Почему я всюду ходил за тобой, почему всегда тебя слушал, даже когда всё, чего я хотел — это кричать и… и ломать вещи. Уилл снова яростно вытирает глаза рукавом куртки, как будто слезы в его глазах — это нечто такое, чего он должен стыдиться. — Почему я соврал и сказал, что ты заставляешь Эл чувствовать себя так, будто она не ошибка, что это она боится потерять тебя, Майк. Что это она всегда будет в тебе нуждаться. Почему я так расстроен? Потому что я знаю, что теперь я и на половину не так важен для тебя, как для меня важен ты! Почему ты не можешь сложить это воедино?! — спрашивает он отчаянно, топая ногой по мокрой и грязной дороге. То, как Уилл плачет, и более того, из-за кого он плачет, заставляет Майка мечтать провалиться сквозь землю. Он не понимает. Он не понимает. — Мы ходим кругами! — кричит он, взмахивая руками. — Это смешно! Хотя бы раз, можешь ли ты перестать убегать от ответа?! — И это говоришь ты? Майк спешит заглушить свои мысли. Шторм продолжается. — Я не могу читать твои мысли! Мы больше не дети, так что не ожидай от меня, что я буду понимать тебя без слов каждый гребаный раз! Почему ты ведешь себя так, будто всё, о чем ты думаешь и скрываешь, так важно?! Будто, это секрет, который я… — Потому что я люблю тебя! Хрупкая ниточка, за которую они держались, чтобы сохранить свою дружбу на плаву, громко оборвалась. Грудная клетка Майка ощущается опустевшей. — Что? — затаив дыхание, спрашивает он. Его голос такой тихий, что он не уверен, что Уилл расслышит его сквозь дождь. Уилл выглядит ужасно напуганным. Он так сильно плачет, что к этому моменту Майк может отличить слезы на его лице от капель, падающих с неба. Уилл прижимает руки к груди, как будто его сердце разбито вдребезги, и он изо всех сил старается удержать его в руках. — Я люблю тебя, — повторяет он, и безжизненность его голоса противоречит тому, как подавлено он выглядит. Майку остается только стоять и наблюдать, как самообладание Уилла рушится. — Я должен был догадаться, — шепчет Уилл, больше самому себе, чем Майку, но внимание Майка так сосредоточено на нем, что он слышит даже его шепот. Слышит его лучше, чем дождь вокруг них. Лучше и громче, чем всё, что Майк слышал за всю свою жизнь. — Должен был догадаться, что я никогда не смогу потерять тебя, — продолжает Уилл, и добавляет еще тише. — Должен был догадаться, что не смогу оторвать пластырь. Потому что никакого пластыря никогда и не было, — Уилл всхлипывает, закрывая лицо руками и пытаясь заглушить рыдания. Майк видит, как сильно Уилл не хотел, чтобы все дошло до этого по тому, как он поднимает взгляд вверх и пытается сморгнуть слезы. Но дождь неумолимо попадает ему в глаза, и как бы он ни старался, его грудь неудержимо вздымается, и Уилл не может остановиться. Майк может почувствовать, как вместе с Уиллом рушится и его решимость. Уилл любит его. Уилл Байерс влюблен в него. Он не знает, что делать. Запертая комната в его сознании борется за то, чтобы открыться, и у Майка нет сил чтобы противостоять ей. — Ты не дорожишь мной так, как раньше, — Уилл качает головой, стискивая зубы, чтобы сохранить остатки самообладания. — И никогда больше не будешь. Ты прав. Мы больше не дети, Майк. Мне нужно перестать зацикливаться на этом, — Уилл задыхается. — Ты никогда не будешь любить меня так, как я хочу. Никогда не будешь любить меня так, как Эл. И никогда… никогда не поймешь меня. Как и это… это чувство стыда, и… — Уилл смотрит на свои вытянутые ладони, как будто хочет, чтобы эти руки принадлежали кому-то другому. Как будто он хочет, чтобы он был кем-то другим. На его лице появляется выражение вины. — Ненависть к… к себе. Ты никогда не поймешь, как чертовски сложно и… как легко для меня любить тебя, Майк. Весь мир замолкает на секунду, а затем Уилл разворачивается, больше не взглянув на Майка, и уходит. Его плечи поникли, и он выглядит таким разбитым. Дождь не настолько милостив, чтобы дать ему передышку. Мир не был милостив тоже. Майк никогда не… никогда не поймет его? Это чувство стыда… Майк хватается за волосы, мокрые и холодные. Он знаком со стыдом. Он проживал его. Он знаком с ним даже чересчур близко. Ненависть к себе. Майк проводит другой рукой по волосам, а потом стискивает зубы. Он ненавидит себя. Ненавидит. Это чувство он тоже прекрасно знает. Он чувствует это. И чувствует в том же самом смысле, в каком и Уилл. Бесчисленные бессонные ночи, которые он провел, глядя в потолок после того, как Уилл переехал в Калифорнию. Провел за мечтами о нежных руках и кривых улыбках. О небе из детства, созданном благодаря любви, живущей в его сердце, и одинокому мальчику на качелях. Небо, в которое верил Уилл и которое Майк разрушил. Чувство стыда и ненависть к себе, которые сжигали его живьем со дня, когда из озера вытащили мертвое тело Уилла. Чувство стыда и ненависть к себе, которые следовали из… из… Запертая комната бьется о стену его мозга еще раз, а затем дверь не выдерживает и ломается. Миллионы осколков разлетаются по его голове, все обрушивается на него одновременно. Вот, что он заслуживает за то, как долго прятался от самого себя. Прятался ото всех. Вот, что он заслуживает за всё содеянное. Майк чувствует, как его сердце сжимается в агонии. Голову пронзает дикая боль. Майк открывает глаза снова и видит отдаляющийся от него силуэт Уилла. Он уже так далеко, что Майк больше не может разглядеть детали на его куртке. Дождь все еще барабанит по ним двоим с такой силой, будто пытается придавить двух мальчиков своей тяжестью. Капли вонзаются подобно иглам, в душе бушует разнообразие эмоций. Майк так больше не может. Он срывается с места. Майк ненавидит себя. Майк стыдится себя, и он идиот, и вопреки тому, что он всегда повторяет Уиллу — он все еще ребенок. Майк все еще чувствует то же самое, что и в двенадцать лет. Он все еще всего боится. Боится правды. Боится себя. Он все еще чувствует себя так же, как чувствовал и в тринадцать. Когда он не мог избавиться он желания чего-то, чего он знал, что не должен хотеть. Так что, всё, что он мог сделать — это обратиться к единственному человеку, который мог научиться нуждаться в нем. Он уцепился за Эл. Вообразил, что она является кем-то другим. Вынудил ее подавлять себя. Её сильный и прекрасный разум, способный прожить без помощи Майка, был тем, что Майк легко преобразовал до такой степени, что она поверила, что нуждается в Майке больше, чем в своей собственной личности. Он был так неправ. Он был идиотом. Он всю жизнь должен перед ней извиняться. Но прямо сейчас он должен сделать это перед кое-кем другим. Может, Майк задолжал извинения для всех, с кем он разговаривал хотя бы раз в своей жизни. Может, он проведет всю оставшуюся жизнь извиняясь. Он не может вынести ничего из этого. Уилл сильнее его, всегда был. Уилл всегда был сильнее. Более милосердный. Более понимающий. В нем больше любви, чем во всех, кого Майк знает, вместе взятых. Дождь бьет по Майку, подобно пулям. Даже Изнанка не смогла отнять это у него. Даже Истязатель Разума. Уилл был настолько полон любви, что никому не удавалось украсть ее или уменьшить. Никому, кроме Майка. Майк жалок. Он стыдится и ненавидит себя, потому что он влюблен в Уилла Байерса. Он влюблен в Уилла Байерса, и за прошедшие два года он не делал ничего, кроме как приносил ему боль. Уилл, должно быть, услышал влажные шлепки ботинок Майка на дороге, потому что он остановился, но оборачиваться не стал. Когда Майк оказывается достаточно близко, он хватается за его плечо, гораздо жестче, чем хотел, и разворачивает лицом к себе. — Что, если, — Майк делает краткий перерыв, чтобы отдышаться. Догонять Уилла оказалось для него самым большим физическим упражнением за последнее время. Глубокий вздох, и затем: — Что, если я понимаю? — спрашивает он, цитируя ответ Уилла раннее. Лицо Уилла выглядело таким подавленным, что даже когда он приподнял брови, покрасневшие глаза и опущенные уголки губ выдавали его безнадежность. — Майк, — умоляет он. — Не надо. Майк хочет сказать ему. Он хочет. Хочет сказать Уиллу, что любит его, но каждый раз, когда он открывает рот, его что-то останавливает. Только потому, что он, наконец, может произнести это в мыслях, не означает, что чувство стыда пропало. Что пропала ненависть. Но он хочет попытаться. Потому что Уилл Байерс не может вызывать в ком-либо ненависть, только не он. Этот мальчик, в которого так влюблен Майк, полон любви и является самым неэгоистичным человеком на этой тупой Земле, и Майк не может омрачить его. Никто и никогда не должен чувствовать ненависть из-за Уилла, потому что как может кто-то ненавидеть себя за любовь к кому-то столь прекрасному? Уилл сдерживает дрожащий вздох, когда пытается вытянуть руку из хватки Майка. — Майк, отпусти меня! Майк не уверен, имеет ли Уилл в виду ментально или физически — он не может ни в каком из вариантов. Он не может потерять Уилла. Просто не может. Как бы отчаянно Майк ни хотел, чтобы в нем нуждались, Уилл был в той же степени отчаяния. Но он подавлял это потому, что знал, что Майк чувствует эту нужду так же сильно, поэтому он сказал ему то, что тот хотел услышать. Потому что этот мир не заслуживает Уилла, и Майк нуждается в нем. Уилл нужен Майку. Всегда будет нужен. — Уилл, — Майк тоже плачет, он не может вынести и половину своих мыслей, это слишком для него, но ему нужно пройти через это. Он не может продолжать убегать от них. Он не может себе позволить. Плотина прорвана, и он не может вытолкнуть всю воду обратно за стену. Он ослабляет хватку, и Уилл тихо плачет, избавляясь от напряжения в мускулах от того, как он боролся за освобождение своей руки. Он больше не сопротивляется, и Майк поднимает другую руку, чтобы коснуться щеки Уилла. Слёзы на его щеках контрастируют с его ледяной кожей, и кажутся теплыми. Дождь не прекращается. Майк улыбается сквозь слезы. Боже, Уилл был полон тепла, а Майк слишком долго вел себя как придурок. — Уилл, — повторяет он, пока Уилл то и дело судорожно вздыхает, пытаясь унять слезы. Его глаза зажмурены, будто ему невыносимо видеть перед собой Майка. — Отпусти, — говорит он. Его глаза остаются закрытыми. Майк никогда не был послушным. — Посмотри на меня, — вместо этого просит он. И, потому что Уилл всегда слушает своего дурацкого лучшего друга, он медленно открывает глаза. Они смотрят друг на друга немного дольше, чем следовало бы, и Майк может ощутить, как щека Уилла начинает пылать под его ладонью. У Майка больше, чем простое головокружение. Оно находит волнами. Он почти не спал на протяжение нескольких дней, он замерз, он насквозь промок — все это кружит ему голову, но он больше не собирается тратить время. Он потратил достаточно. Майк тянет Уилла за руку, и тот послушно наклоняется ближе. Рука Майка останавливается на его подбородке, большой палец поглаживает щеку. Он медлит, пока их губы наконец не соприкасаются, теплое дыхание согревает лица друг друга, в то время как холодный дождь окружает их со всех сторон. Майк не двигается дальше, давая Уиллу время оттолкнуть его, убежать, повалить не землю и избить до полусмерти. Но Уилл не делает этого. Что Уилл действительно делает, так это выдыхает тихое «к черту», обращенное к миру, и тянется выше к Майку, совсем чуть-чуть, и они целуются. Льет дождь. Ботинки Майка, кажется, больше никогда не высохнут, и он чувствует влажность своих носков, когда переносит свой вес на ближайшую к Уиллу ногу, чтобы прижаться теснее. Уилл почти не двигает губами, потому что никогда раньше не целовался, и они оба в сильном шоке от того, что целуются в целом, но у Майка сносит крышу, он сходит с ума, он прижимает Уилла еще ближе, едва оставляя им двоим время на вздох. Он чувствует себя эгоистом. На пару секунд он чувствует себя полным придурком, пока Уилл не хватается за воротник его футболки свободной рукой, заставляя накопленную влагу бежать ручейками по плечам Майка. Майк вздрагивает от резкости его движений, после чего Уилл отталкивает его на мгновение, набирает полную грудь воздуха, вдыхает дождь, и затем Майк оказывается тем, кого притягивают к себе. Они встречаются губами снова, пока небо обрушивается на них. Майк не может ясно мыслить, губы Уилла такие мягкие и настолько идеальные, что Майку хочется кричать. Они снова хватают ртом воздух, но перерыв едва заметен, Майк не может перестать целовать его, он искренне считает, что никогда не устанет от этого. Он согласен умереть в этом положении, если это продлит ощущение рук Уилла на воротнике его промокшей футболки. Он задыхается в поцелуе, и, несмотря на ледяной дождь, Майку кажется, что он весь горит. Он отпускает руку Уилла и касается его второй щеки, наклоняя его голову под нужным углом. Майк ощущает каждое малейшее движение Уилла, так же, как и не прекращающие течь теплые слезы, ударяющие его по рукам. Уилл все еще плачет, и сердце Майка сжимается в груди от осознания этого. Он отстраняется с извинениями на кончике языка, но Уилл тянется за ним, гоняясь за его губами с тихим умоляющим звуком. Майк едва успевает открыть рот, когда Уилл крепче сжимает ткань его футболки, и через мгновение он целует его снова. Майк может умереть из-за отсутствия воздуха, но, как ни странно, его это не волнует. Одна из рук Уилла перемещается с воротника к месту, где плечи Майка переходят в шею, и от холода его пальцев у Майка по спине бегут мурашки. У него снова кружится голова, и ощущение жжения во всем теле распространяется выше, в грудь. Затем он покачивается на ногах. Они отрываются друг от друга для вздоха, руки Уилла обхватывают его лицо. Сознание Майка так далеко отсюда, что его мозг почти не соображает. В глазах Уилла формируется беспокойство, и перед тем, как Майк смог бы переубедить его… Он чихает. Потом еще раз, и Уилл в спешке сбрасывает с себя куртку. Дождь больше не ударяет Майка по голове, и когда его взгляд снова способен фокусироваться, он видит поднятую над их головами зеленую куртку Уилла. — Да мы же простудимся здесь, — смеется Уилл. Голос хриплый, может, от криков, а может, от поцелуев. Но смена тона вызывает у Майка эйфорию. Возможно, у них всё будет хорошо. Сквозь пелену дождя видны фары автомобиля, и Уилл помогает им с Майком уйти с середины дороги, пока машина замедляет свой ход и останавливается прямо перед ними. Окно опущено всего на дюйм, и по одному только лбу Майк узнает свою сестру. — Где, черт возьми, вы были?! Мы с Джонатаном ужасно волновались! — отчитывает их Нэнси сквозь дождь, но взглянув на них, с головы до ног мокрых, с курткой, насквозь пропитанной водой, над их головами, ее лицо меняет свое выражение со злости на раздраженное беспокойство. — Черт, садитесь уже в машину! Еще заболеете! Уилл усаживает Майка на заднее сиденье, и спустя пять секунд Майк полностью теряет сознание.

***

Майк был прав. Может, он правда умер, потому что так и не уснул той ночью, и теперь находится в каком-то посмертном сне. Его встречает потолок спальни, когда он открывает глаза. Как он выбрался из машины? Он медленно моргает, пытаясь сморгнуть сон с глаз, и когда он полностью просыпается, то чувствует на лбу пакет со льдом, а также совершенно реальное ощущение заложенности носа. Не так плохо, но он так и не избавился от ощущения, что его тело горит. Ему до жути жарко. Когда он слышит движение неподалеку от себя, то резко замирает. Уилл сидит на кровати рядом с ним и собирает кубик рубика, к которому Майк не притрагивался уже несколько месяцев, потому что был слишком ленив, чтобы научиться собирать его. Майк с нежностью наблюдает за сосредоточенным Уиллом, губы плотно сжаты, пока он вертит кубик из стороны в сторону. Майк не особо помнит правильные шаги для его сборки, но он знает, что Уилл сам пытается угадать каждый раз, когда двигает одну из сторон. — Не туда поворачиваешь, — хрипит Майк. О господи, его голос звучит ужасно. Уилл подпрыгивает от неожиданности, но быстро приходит в себя и хватает Майка за плечи так резко, что кровать сотрясается, а пакет со льдом с его лба скатывается на подушку. — Очнулся! Боже, я думал, ты тут умрешь или еще чего! — выдает Уилл, и Майк хочет посмеяться, но его горло болит немного-слишком-сильно, что даже его смех не звучит привлекательно. Майк не уверен, причина в том, как много он кричал вчера, или в дожде. Воспоминания медленно возвращаются, и в животе Майка начинает скапливаться чувство вины. Глаза Уилла все еще красные, и припухлость с уголков глаз никуда не исчезла. Майк робко касается щеки Уилла, в то время как тот закрывает глаза от нежности касания. Майк гладит его веки большим пальцем, надеясь, что это каким-то странным образом принесет утешение. — Ты плакал? — шепчет Майк. Уилл мягко держит его запястье, прижимается к его ладони, перед тем как открыть глаза и отстраниться. — Не больше, чем до этого, — шутит Уилл, предложение заканчивается смехом на выдохе. Или он, по крайней мере, пытается шутить, потому что Майку больше хочется заплакать, чем рассмеяться. Он садится, а Уилл немного отодвигается, чтобы они оказались лицом к лицу. Вина затуманивает разум Майка. — Уилл, прости, пожалу… — Эй, всё в порядке, — Уилл обрывает его, легонько качая головой. Их голоса переходят на шепот. — Мы можем поговорить об этом позже. Сейчас тебе необходим отдых. Пару часов у тебя был сильный жар, и… — Нет, — перебивает Майк. — Я больше не собираюсь… прятаться. Уилл смотрит на него, в глазах вопрос. Какая-то часть Майка думает, что Уилл верит в то, что Майк забыл всё произошедшее во время дождя. Он держится слишком молчаливо и сдержано. Майк больше не будет прятаться. С этим покончено. — Я люблю тебя, — говорит он. И в тишине спальни, когда мягкий солнечный свет после грозы проникает сквозь жалюзи, Майк Уилер признается в любви Уиллу Байерсу. — Я так сильно люблю тебя, Уилл. На лице Уилла отражается сотня эмоций. Майк может только поднять руку и в очередной раз коснуться щеки Уилла. — Прости меня. Майк замечает, как глаза Уилла начинают слезиться. — Майк, не нужно… — Позволь мне договорить, — просит он. — Мне жаль. Я сказал столько всего… идиотского, мне не стоило говорить об этом тупом желании оказаться похищенным демогоргоном вместо тебя. Это было очень… очень глупо. Знаешь, это событие продолжает разрывать меня на части годы спустя. Я хотел, чтобы похитили меня не для того, чтобы ты понял каково было искать тебя, а потому что я никогда больше не хочу видеть, как тебе причиняют боль. Уилл плачет. Майку становится стыдно. — Уилл, прости, — повторяет он. — Я никогда не хотел доводить тебя до слез, но продолжаю это делать. Уилл тихо посмеивается сквозь слезы. — Всё нормально, — он всхлипывает. — Это слезы счастья. — И все же, я бы предпочел, чтобы ты не плакал вовсе, — голос Майка перешел за грань своего классического «мягкого голоса», звуча еще мягче. Тон голоса, предназначенный только для одного Уилла. — Майк, ты не сможешь провести меня вот так, понял? Не издевайся надо мной, — говорит Уилл, и когда на его глазах появляется еще пара слезинок, Майк догадывается, что плачет Уилл вовсе не от счастья. — Блять, — выдыхает он и двигается ближе к Уиллу, обхватывая его лицо обеими руками. — Уилл, я не издеваюсь, я не вру, слышишь? — говорит он, голос мягкий. — Я… Прости, что я был таким мудаком, что теперь ты не можешь даже поверить мне. Я люблю тебя, Уилл. Я любил тебя так долго, я любил тебя до изнанки, до… до всего. Просто я… Боже, я просто идиот, Уилл. Уилл поднимает руку, чтобы вытереть глаза. — Я думаю, в этом мы схожи, — он шмыгает носом. — Прости, что соврал о картине. Просто… я был так поглощен своими чувствами и так боялся потерять тебя, ведь я думал, что все эти месяцы ты ненавидел меня, так что я просто… Я признался тебе в том, что чувствую, но через Эл. Я думал, что тебя это обрадует, и… Наверное, это было довольно эгоистично. — Я дал тебе причины на то, чтобы чувствовать себя так, — спешит сказать Майк, пытаясь остановить их от жонглирования чувством вины. — Я отталкивал тебя тем летом и в Калифорнии, потому что я был до ужаса напуган тем, что к тебе чувствую. Это было очень тяжело, Уилл. Было тяжело находиться рядом с тобой, так что я… спрятался. Уилл кивает, молчаливое понимание касается их, потому что Уилл понимает. Он понимает желание спрятаться, желание отталкивать людей от себя, с целью сохранить эту якобы страшную тайну о том, кого ты любишь, от всего и вся. Они оба понимают друг друга, потому что чувствовали одно и то же на протяжении многих лет. Бесчисленные ночи, полные мыслей о том, что один из них не поймет чувств другого, в то время как они были одинаковы. Майк чувствует, как его охватывает облегчение. — Я люблю тебя, — повторяет он для пущей убедительности. Потому что он никогда не говорил этого, а теперь никогда не перестанет. — Я тоже тебя люблю, — шепчет Уилл, почти застенчиво, и в груди Майка разливается тепло. Не задумываясь, он подается вперед, и Уилл с легкостью идет навстречу, позволяя Майку притянуть себя ближе, и наклоняясь для очередного поцелуя. Этот поцелуй не такой пылкий и отчаянный, как под дождем. Он нежный, тихий, и расслабленный. Уилл отстраняется первым и начинает смеяться. — Ты меня заразишь, — со смехом выдает он, и Майк закатывает глаза. — Сколько ты уже сидишь тут, а? Ты заболеешь в любом случае, — отвечает он игриво. — Часов… четырнадцать, вроде. — Сколько?! — вскакивает Майк. — Какой сегодня день?! — Ты отключился вчера. Прошли, эм… сутки. У Майка на мгновение отвисает челюсть, а потом он откидывается на кровать и падает на спину. — Вот дерьмо, я наверстал столько сна. — Что мешало тебе спать, блин? — спрашивает Уилл, а Майк краснеет. Уилл складывает дважды два, и они оба замолкают на минуту. — Оу. — Ага, оу. А теперь дай мне поспать еще! — огрызается он, хотя в его словах нет настоящей злобы. — Я потерял много часов сна, думая о тебе. Уилл закатывает глаза. — Твоя вина. Майк смеется. Это правда. В основном, это его вина. — Еще я… Ну, — начинает Уилл, а затем указывает на стену в углу комнаты Майка. Он вернул подаренную в фургоне картину на стену, и сердце Майка согревается. — Не знаю, хочешь ли ты всё еще вешать ее у себя, но… но я… Майк быстро садится, хватает обе ладони Уилла в свои, чтобы заглушить его переживания. Он смотрит на него так, будто перед ним сидит само солнце. — Спасибо, я… — с трудом пытается сказать он, думая, что даже извинение не сможет исправить содеянное, но он пробует всё равно. — Прости, что помял ее. — Мы правда должны перестать так часто извиняться. «Прости» уже даже не воспринимается как настоящее слово, — он тихо смеется. — Но я серьезно, Уилл, — он повторяет. — Прости. Уилл выпрямляется, его лицо становится серьезным, хотя губы остаются поднятыми в улыбке. — Знаю, — говорит он. — И я прощаю тебя. Всё снова встает на свои места. Майк вздыхает: — Тебе правда не стоит прощать людей так просто, Уилл. Хотя бы ударь меня, или типа того. Уилл качает головой с улыбкой. — Я лучше поцелую тебя снова. Майк выдыхает с тихим смешком. — Забыл, что боишься заразиться? На мгновение Уилл делает вид, что задумывается, прежде чем сменить позу и подняться на колени, нависая над Майком. Майку даже приходится поднять голову, чтобы посмотреть на него, и затем рука Уилла обхватывает его подбородок, фиксируя его на месте, чтобы Майк не смог отвести взгляд. Он сглатывает, когда что-то скручивается у него в животе. Уилл пожимает плечами, в его глазах вспыхивает огонек: — Я переживал вещи и похуже. После чего они целуются снова. Майк чувствует, как плавится. О, как чертовски сложно и как легко для него любить Уилла Байерса.