Семь минут в раю

Дом выбивался из всего однообразия улицы. Такой же, как на обложках журналов и во всех этих буклетах, что продают вам «идеальную жизнь», но украшенный по-другому. Имеющий немного больше, чем пару лампочек на крыльце и развешанную по забору гирлянду. Один из тех огромных зданий, что снимают богатенькие студенты с машинами, сигаретами с золотой фольгой в бардачке и фразами: «Мои родители купили».        Место блестело всем народом, и даже шум дождя не смог заглушить шумящую толпу рядом и внутри. Будто бы само здание было накрыто куполом, за которым — другой мир. Более интересный, более красочный, запоминающийся по-своему. По правде говоря, здесь пахло перегаром, хлоркой из бассейна, парфюмами из магазинов, где на тебя смотрят как на отброса общества, если ты не по последнему писку моды, и микроволновой пиццей — что странно — но прямо за стенкой. Всё это накладывалось в один слой, как плотный тон тональника на девушке, что он видел мельком — слишком жирно, слишком много, слишком поздно.        Где-то наверху хлопнула дверь. Кто-то внизу засмеялся — слишком резко. Где-то между комнатами уже целовались люди, кто-то болтал на крыльце, кто-то с кем-то ругался — всё сразу, в одном хаотичном симфоническом аккорде студенческой тусовки, где Чуя и свой, и чужой одновременно. Он пришёл с компанией, не один, но с ненавистью к таким местам. Она была повсюду, и хотелось кривиться, когда кто-то трогал за плечо, окликал, зазывал поговорить. Чуя хотел просто выйти. На улицу, из здания. В лучшем случае — из этого района в целом. Хоть было «но». Оно всегда есть, как нечто особенное, что ты вкладываешь в папку «сделать потом», как что-то, что остаётся навечно незаконченным делом, временным решением. Потому что студенческие годы — уникальная возможность построить себе новую личность, завести друзей, раскатать старые мотивы так, будто ты завсегдатай вот в таких местах. И Чуя искренне пытался быть не тем, у кого три знакомых и полтора процента в социальной успеваемости, что не вешают на таблицы в холле, но она у всех на слуху.        Больше всего он ненавидел эти тусовочные игры. Эти пивные банки, которые всё равно тёплые, как бы ты их ни охлаждал. Эти люди, что делают вид, будто им интересно послушать твою историю, что говорят: «Мы теперь друзья навсегда», а потом и не здороваются в общих коридорах. Этот неискренний смех — из лести и каплей соблазна, что всегда в словах, но никогда слишком близко к сердцу.        Чуя ненавидел всё, но пришёл. Из-за него. Потому что Дазай здесь.        Потому что Чуя пришёл в компании, а он — один. Потому что Дазай всегда сам по себе, как бродячий кот, что знает всех настолько, что знакомится с родителями, ему доверяют ценные секреты, его приглашают, берут, отбирают — но никто в этом доме не знает, кто он такой и кто его пригласил. Чуя тоже не знает и никогда не заикается, что знал парня в школе. Что они… общались, если вам будет угодно называть их стычки более культурным мероприятием.        И это уже второй круг ада. Всегда порочащий доблесть и выдержку, пока Чуя пьёт свой кислый напиток с долькой лимона.        — Эй, рыжий! — окликает кто-то из своих, тех самых знакомых. — Садись! Давай! Игра началась!        Он не сразу понимает, к чему зовут. Пока какая-то девушка не хватает его за запястье — слишком крепко, слишком легко, слишком по-дружески — и тянет так, будто бы сам Чуя ничего не весит и не стоит.        — Да отстань ты… — бурчит, но шаг всё равно делает. Обманывается, что для того, чтобы приберечь свою футболку, расписанную в рокерском стиле. Хоть он всегда делает тот шаг, чтобы сесть в круг на мягкий пуфик, почти утонуть в нём и забыться.        Зал, где собрались остальные, светился мягким жёлтым светом старых ламп и неоновым розовым — кто-то прилепил его у стены, и есть мысль, что от этих светодиодов завтра останется след. И будет отмывать тот, кому «родители купили» уже не столько статуса, сколько правила съёма. Бутылка уже вертелась по кругу, когда Чуя открывал немного мутные глаза и пытался вникать в правила, пока незнакомые люди тёрлись друг о друга рядом и мешали какой-то девочке громко смеяться и разбрызгивать свой напиток. Кажется, она ни капли не выпила, хоть сияла ярче звёздочки. Рыжий осматривался. Все сидели по-разному: кто-то вальяжно, вытянув ноги, кто-то — поджав колени, кто-то — почти на коленях у чужих.        И в этом хаосе сидел Дазай. Очевидно, будучи то ли зачинщиком этого абсурда, то ли просто активным участником. Сидит ближе к креслу, с ногой, закинутой на другую, с полуспущенным рукавом и видом человека, который, кажется, ненароком родился прямо в эпицентре сигаретного дыма и флирта. Потому что он едва знает кого-то, но заправляет пряди волос какой-то даме, также предлагает свой номер ещё какому-то парню. Ему плевать, где и с кем. Чуе иногда кажется, что люди тому нужны для массовки всех выходок, потому что без публики неинтересно. И от этого раздражение комкает все перепонки в горле.        Он видит его, и сердце делает тот самый глухой тук, который слышит только он сам, который описывают в манге. Запивает эту чушь, потому что всё это так неправильно и так нечестно, что мало будет скрутить и выкинуть его облезлую тушу из компании. Чуя бы спалил тут всё, себя в особенности — за дурацкую реакцию своего сердца и воспоминаний.        — Не тормози! — толкают в бок. — Твоя очередь крутить.        Он сдаётся по инерции, хоть и чувствует пристальный взгляд со стороны. Около осуждающий, около заинтересованный.        Он не успевает поднять головы, пока пальцы сами выворачивают тёмную стеклянную тару, и в голове только одно крутится кругами так, что пальцы немеют, будто бы сейчас зима и он продрог.        Только бы не… Только бы не… Только бы не… Не…        Кто-то зачитывает вслух вердикт — да так громко, что лопаются все нервы: — Дазай и Чуя. Семь минут. Шкаф.        А дальше — смех, много, громко. Кто-то был в предвкушении, кто-то считал, что они даже не знакомы, кто-то, наоборот, видел, как они били друг другу морды на первом курсе. В любом случае — это не более чем представление. Большой театр. И от такого, к сожалению, Дазай не отказывается. Ещё пару кругов назад он на глазах у всех, очевидно, целовал кого-то из гостей, если судить по нескольким пятнам помады на губах. И сейчас… он нахально улыбается и довольно выпускает оставшийся дым между губ.        Чуя не двигается. Не сразу. Может, немного замедленно, пока его самого не толкнут. Это и не ступор, нет. Его отчаяние — где-то между порывом: курить, драться или прижаться лбом.        Они встречаются глазами на секунду того света, перед которым их пихают в шкаф, и двери с хлопком закрываются. У них есть время, и оно ограничено. А за деревянной преградой — дальше смех, шум, и люди играют. И Дазай уже смотрит так, будто бы у него линзы с ночным зрением, будто бы он из фильмов ужасов сбежал, не моргает. И в этом взгляде — вся необъяснимая тяжесть, что лежит на их плечах. Как будто Дазай пытается удержать что-то хрупкое внутри себя, и эта тишина между ними громче всех слов, которые они когда-либо боялись произнести. Чуя чувствует, что это так, потому что они близко, и это почти что липко. Потому что это почти несправедливо — что в таком большом доме небольшие шкафы, и они стоят в ужасно неудобной позе, где Дазай немного съезжает по стенке, и его ноги где-то там же, где и ноги самого Чуи, и… тут есть коробка, которую он силится не толкнуть.        Чуя дёргается было в сторону — но его уже подхватывают, как будто в танец, будто под аккомпанемент чужого восторженного: — Давай-давай-давай!        Дверца шкафа где-то сбоку. Узкая, с облупленной краской. Внутри — темнота и запах старой одежды. Всё глупо до отвращения, и Чуя пихает парня в грудь.        — Не трогай меня. Он не зол, по правде говоря. Всё это — образ, за которым больше желания спрятать себя настоящего, чем ненависти. Потому что дышать тяжело, когда он слышит, как Дазай улыбается — гадко, едко.        — Тут не так много места, если глупый Чиби ещё не заметил. — Ему весело до смешка, прямо напротив лица рыжего. А за спиной — смех, хлопки в ладоши. Кто-то ещё кричит: — Только не трахайтесь, мы вас слышим!        Дверца скрипит — и всё. Тишина. Они вряд ли вообще собирались делать что-либо, но после этой фразы щёки краснеют машинально, и он благодарит всех богов, что тут правда нет какого-либо освещения. Потому что Чуя не смог бы удержаться и, правда, смазал бы по этой самодовольной роже.        Тело Дазая почти сразу прижимается к нему — слишком близко, слишком тепло. Они не касаются, но это всего на пару сантиметров вперёд — и будет за гранью дозволенного. Ещё, может, один вздох — и за отметку в «прилично».        — Ты… — выдыхает Чуя, но не заканчивает. Он не знает, с чего бы начать. Да и зачем?        Он бы хотел крикнуть, выбросить наружу весь этот путаный комок эмоций, что жмёт грудь, но слова вязнут где-то между болью и страхом. Ведь слишком многое осталось недосказанным, и именно в этом молчании таится их самая горькая правда. У них всё уже давно было между. Не до, не после, а между. Как резкий выдох в драке. Как взгляд, задержавшийся на чужом запястье. Как слова, что они кричали в оскорблениях, но никогда не имели ничего из этого.        Темно. Тепло… И где-то в этом дыхании, в этой влажной тишине, в этом неоновом остатке вечеринки за дверцей — пульсирует сердце так громко, что его сложно не заметить, не обратить внимание. Чуя хочет скалиться сторожевой собакой, чтобы он молчал, не говорил ни слова о том, что уже перешло черту. Но если он вздохнёт поглубже, задержит воздух в лёгких, то услышит — стук-то один. Он у них общий. И от этого выносит сильнее.        Что-то про то, как они никогда не говорили. Не спрашивали. Не признавались. Но стоило оказаться наедине — воздух сразу стал пахнуть ими обоими.        Он чувствует его дыхание. Ровное, но будто с задержкой. Подстраивается, потому что, ну… знаете, вдохи нужно экономить, когда у вас всего два метра вправо и около метра влево. Дышит тоже неглубоко — как будто если вдохнёт слишком сильно, столкнётся лбом. Или сердцем. Или тем, что не имеет названия, но пульсирует в груди, как мина под рёбрами, которую не хочется называть даже в мыслях.        Но он поймёт. Дазай всегда понимал слишком больше, чем это было ему дозволено.        — Ты ж ненавидишь такие штуки, — первым нарушает тишину Дазай. Голос у него тихий. Ленивый. Как будто всё это — случайность. Как будто он не смотрел на Чую последние полчаса — через чужие головы, через дым и свет. И не говорил, что тот просто… яркий со своим цветом волос. И выделяется с высоты его роста. Выделяется… конечно.        — Пошёл ты, — отзывается тот. Хрипло. Почти шёпотом.        Их плечи касаются. Едва ли, немного ближе, потому что начинает неметь всё. От этого прикосновения становится жарко. Сколько прошло? Минуты три? А сколько у них осталось?        — Ну, я же не тянул тебя сюда, — продолжает Дазай, чуть ближе. Его голос становится ниже. Не нарочно. Просто тишина теперь заставляет звучать иначе, по-особенному, потому что, помним, их слышно.        — Нет. Просто смотрел, — отвечает Чуя. И вот это уже больно.        На пару секунд. На пару ударов. На пару звонков. Чуя отводит взгляд. Хотя какой взгляд — тут темно. Здесь не видно ни зрачков, ни глаз. Но он всё равно отводит. И мысленно прикидывает траекторию, по которой Дазай вылетит из шкафа, если он ударит. Как он ударит, если за собственной стеной ни разгона, ни прикосновения — он не знает. Но желание у него подступает к тем нейронам, что отвечают только за «бей» или «беги». Тело чуть поворачивает, подбородок. Как будто бы хочет избежать. Как будто это что-то изменит.        Дазай двигается. Медленно. Почти беззвучно, насколько он может это сделать в данной ситуации. Его ладонь касается сначала запястья. Мягко, неуверенно, как будто тихо спрашивает: можно?        Чуя думал, что должен возгореть как спичка. Но не дёргается. Он просто… замирает. Внутри у него всё сжимается в узел — как раз тот, что всегда завязывался, когда он смотрел, как Дазай прикуривает, закинув голову, или смеётся, свесившись через перила, или трогает других — слишком легко, как будто бы это ничего не значит.        — Чего ты хочешь? — выдыхает он. Без той злости, на какую он рассчитывал, как будто бы спрашивает, разрешат ли ему уйти. Или избежать неизведанного.        — Не знаю, — отвечает Дазай. Его голос где-то сверху и напротив одновременно. То ли это пространство так сжимается вокруг, то ли разъедает — из-за того, как они сами спотыкаются. Словно и сами не ожидают, что умеют говорить вот так.        В шкафу становится жарко. Чуя думает — из-за слов? Или от воздуха? Но это всё не оно, когда они становятся ближе. Сами делают те несколько шагов. Образных, конечно же, потому что и так близко. По сути своей буквально впадают друг в друга. Ударяются лбами — не в силах ощутить нормально, прикинуть расстояние. И наконец чувствуют, как в миллиметре между губами воздух поднимается до температуры кипения.        — Ты дрожишь, — замечает Дазай в лёгкой улыбке, и это странно, когда эту улыбку можно ощутить прикосновением и абсурдно, потому что этому придурку смешно.        Чуя откидывает голову назад, в стенку шкафа. Глаза закрывает, а ладони сжимают лацканы чужой рубашки.        — Иди к чёрту, — на грани рыка бубнит он и тянет. Не назад, он никогда не отталкивает так, чтобы всерьёз.        И это их точка невозврата. Когда чувствуется какие сухие губы, когда горячо и одновременно нечем дышать, когда они хватаются друг за друга, будто бы это может быть спасением и тут же не верят. Не себе, не друг другу, не тому, что вообще происходит, что это взаимная нужда. Будто это — сон, в котором одно неосторожное движение может всё обрушить. Наверное, поэтому они зажимают друг друга почти в тески.        Рука Чуи скользит выше — по предплечью, к плечу, замирает всего на мгновение, будто бы решается. И Дазай ведёт плечом, подаёт знаки, наставляет приоритеты. Как будто бы говорит: я здесь. Всё ещё здесь, тут, с тобой. И Чуя готов руку на отсечение отдать, что Дазай не целовался с кем-то так, как с ним сейчас. Не с теми, кто оставляют ему пятна яркой помады на щеках и в трещинах сухих губ.        Его волосы мягкие. Немного запутанные, из-за чего Чуя дёргает, когда поддаётся вперёд, но это не важно. Не для кого из них не важно, что они по ощущениям в какой-то кладовке, а не шкафу. Кажется, в какой-то момент даже закладывает уши настолько, что они тут только друг для друга. Никаких посторонних, никакого смеха извне.        — Если я уйду, тебе не понравится, — шепчет Дазай, и голос у него не дерзкий, не играющий. В нём есть та уязвимость, которую они боялись показать посторонним, друг другу. Быть в меньшинстве тех, кого понятно, где бить сильнее и болеть будет дольше. И это впервые. И это пробирает по курче любого поцелуя. Хоть они оба предпочитают не выбирать что-то конкретное.        — Если ты уйдешь, я.… — он не знает, что будет. Не знает, как признаться, что всё это время хотел, что тянуло, что бесило в Дазае в целом и по кусочкам, что рвало на части. Наверное, от этого он не заканчивает. Что ему сказать? «Я ударю тебя»? Так он и так бьет каждый раз, каждый день при удобном случае. Им это не нужно. Не сейчас.        Потому что в следующую секунду Дазай тянется ближе. Губами касается его щеки — у самого угла рта. Это немного не тот ответ, не через слова, как положено нормальным людям.        Они и извиняться так и принимают, присматриваются. Чуе кажется, это абсурдно милым, до ванильной блевоты единорога, как они медленно ведут губами по лицу друг друга в полной темноте, а потом соприкасаются губами, и это снова горячо, мокро, на грани всего, чтобы снова вдохнуть и проверить это доверие по кругу снова.        Как будто сейчас извинение за всё, что было: за то, что делали вид, будто не чувствуют, за молчание, за возможность уйти, когда нужно было тянуть на себя и не отпускать. Никогда не отпускать.        И, может быть, кто-то уже подошёл к шкафу. Может, они должны были услышать голос, какой-нибудь сигнал, напоминающий клаксон, чтобы по ушам, чтобы успеть надеть маску.        Но они не слышат. Не сейчас. Больше никогда…        И оказывается, иногда семь минут — это всё, что нужно. А иногда — это просто повод признать, что тянуло годами.