Желанное забвение

      Непрерывный холодный дождь шёл впервые с момента смерти Берона Вансерры. Наступил затяжной период поздней осени. Леса уже не напоминали пылающие костры: алые и бурые листья осыпались, а деревья с глухим стоном тянули обнажённые ветви к серому грозовому небу. Туман просачивался между стволами, расползался по деревням, утесам, равнинам. Маленькая охотничья хижина с перекошенной дверью и прогнившей крышей терялась среди мокрой хвои, она поросла мхом и плющом, сливаясь с лесом, становясь его частью. Внутри пахло древесной сыростью и давней гарью, словно стены ещё помнили те времена, когда здесь прятались от бурь, сушили одежду у огня и тихо переговаривались в полумраке.       В камине, удивительно уцелевшем, горел неяркий огонь. Тонкие, почти прозрачные языки пламени облизывали почерневшие поленья, потрескивали, но не согревали до конца. Несмотря на огонь, хижина оставалась сырой и холодной. Эрис сидел на низкой, скрипучей скамье у стены, усталый, сутулый, с локтями, опёртыми на колени, и пальцами, сомкнутыми в замок. Плащ его намок от дождя и теперь каплями стекал на доски, оставляя под собой тёмное пятно.       Его взгляд был устремлён в огонь, не в само пламя, но сквозь него, туда, где в отцветающих искрах таились воспоминания. Огонь был частью его, его силой. Но так же огонь напоминал ему о тех ужасах, что двор Осени переживал несколько сотен лет пока на троне сидел его отец.       В камине шевельнулось полено, вспыхнув чуть ярче, и свет на мгновение задел металлический ободок фляги, стоявшей неподалёку, к которой Эрис никак не мог притронуться. Где-то вдалеке треснула ветка, раздался приглушенный всплеск. Когда-то давно, в непогоду, такую же, как сейчас, он бежал сюда, дрожа от холода и страха. Мокрые ветки хлестали по лицу, корни цепляли за сапоги, колени сбивались до крови. Он тогда просидел здесь до утра, замёрзший, съеженный в углу, вцепившись в потёртый плащ, что был ему до пят. Эта хижина вероятно принадлежала когда-то охотнику. Тогда же она стала убежищем для маленького рыжего мальчишки, что бежал от гнева отца.              Но теперь Эрис не был юнцом, что мог позволить себе эту слабость: не мог позволить себе сбежать. Сбежать после того, как наконец дошел до конца, исполнив свой долг. Прошел ровно месяц с момента смерти Берона Вансерры. Прошла не неделя, не две, а месяц, наполненный бесконечными совещаниями, хриплыми голосами советников, тусклым светом залах, в которых теперь звучали совсем иные шаги. Та ночь, последняя ночь в жизни его отца, стала границей, разделившей всё, что было до, и всё, что наступило после. Закончилось одно из самых тяжелых и темных времен для двора Осени.       Берон был верховным правителем, для которого жестокость не была извращением власти, а её естественным продолжением. Он исповедовал старые, окаменевшие догмы, веру в то, что люди не имеют права на собственные земли, что рождены лишь затем, чтобы служить фейри. Его жестокость не ограничивалась только границами между мирами, простираясь и внутрь. На свой народ, на тех, кого он когда-то клялся защищать, он обрушивал ярость с той же неумолимостью. Он не различал врагов и подданных, лишь тех, кто подчинялся, и тех, кто ещё нет.       Он правил долго, жестоко, последовательно. Его воля была законом, а слова – оковами. Он сдерживал, ломал, подчинял, делал из жены молчаливую тень, едва различимого призрака, из сыновей – оружие. Он учил убивать, когда можно было пощадить. Учил ненавидеть тех, кто был другим.       Эрис всегда знал, что ему уготовлен тот же путь. Но будучи порождением своего отца, нося его имя, Эрис Вансерра был точной копией своей матери. Не той женщины, что бледной тенью следовала за супругом, а той, что ночами шептала подрастающему сыну, что он не повторит судьбы своего отца. Он помнил её руки, тонкие, холодные, всё ещё пахнущие лесными травами, когда она гладила его волосы в детстве. Помнил, как она шептала: «Ты другой». И в этих словах жила последняя надежда, последняя вера в то, что порочный круг может быть разорван.       Эрис не был героем. И не пытался им быть. Он делал всё, чего желал его отец, исполнял приказы, принимал решения, от которых ломались кости, и произносил приговоры, что лишали голов. Он держал меч так же уверенно, он карал с тем же хладнокровием, и в глазах других не было разницы между ними. Он был отпрыском своего отца. Он смотрел прямо, шагал рядом, выбирал ту же жестокость, и делал это так, как делал бы Берон. Лишал жизней, принимал решения, от которых отказывались другие. Он строил репутацию наследника, на которого можно положиться. Того, кто не задаёт лишних вопросов, лишь исполняет приказы. А внутри, без остановки, год за годом, выстраивал то единственное, ради чего вообще оставался живым: момент, когда всё закончится. Когда рука не дрогнет, а остриё пройдёт между рёбер.       Эрис не был героем. Он был палачом до того самого дня, когда стал избавлением. Смерть Берона стала концом не только эпохи. Она стала освобождением. Для его матери, женщины, которая прожила половину жизни в клетке. Для народа, что так долго учился жить, закрыв глаза. Он знал, что не должен был сидеть здесь. Знал, что во дворце его ждали советники, присяги, новые решения. Но впервые за столько лет он всё же позволил себе эту слабость: лишь на мгновение забыться.       Эрис вновь разжег камин. Огонь теперь горел сильнее, податливее. Фляга в его руках опустела наполовину. Сладкое, терпкое вино обжигало горло, позволяя почувствовать хоть что-то.       Когда заскрипела дверь, он не поднял головы. Эрис знал, что за гость пожаловал в его хижину. — Нашла, — прозвучал знакомый спокойный голос.       Обернувшись, Эрис ответил лениво: — Да не так-то и сложно это было.       Эйрена скинула капюшон. Её вьющиеся темные волосы липли к вискам, а лицо было мокрое от дождя: — Это ты так извиняешься за то, что мне пришлось под ливнем слоняться по лесу? — Тяжела доля моего сенешаля, да? — протянул мужчина, не скрывая усмешки. Оглядев промокшую девушку, он произнес. — Зачем ты в такую погоду сюда сунулась? Я бы вернулся утром, знаешь же. — Я просто устала одна выслушивать лордов, просящих аудиенции у тебя, — Эйрена подошла ближе, отряхивая плащ. — Что ты здесь делаешь, Эрис? — Пью за мёртвого правителя, — шутливо приподняв фляжку, он откинулся назад на скамью.       Девушка ответила не сразу. Какое-то мгновение она пыталась поймать его взгляд, найти в нем то, за что можно было бы зацепиться. — Ты слишком долго к этому готовился, просчитав все, кроме того, что тебе всё равно будет паршиво, — уголок губ мужчины дрогнул, он поднял флягу, отпил ещё вина.       Сняв перчатки, Эйрена оставила их на краю камина. Мокрый плащ оказался на ржавом крючке в углу комнаты. Её белая рубаха промокла до нитки, вода всё ещё стекала по бронзовой коже, оставляя влажные дорожки на шее, ключицах, щеках. Брюки, высокие сапоги, запачканные землёй и мокрым мхом. Она выглядела как человек, который прошёл долгий непростой путь. Ради него. — Ты ни разу не задался вопросом, что после этого всего будешь чувствовать сам, и как потом с этим жить, — выжимая свои волосы, Эйрена взглянула на него исподлобья. Эрис молчал. Она, как и всегда, оказывалась права. Столько раз в уме он прокручивал, что будет делать, когда займет место отца. Ошибкой было не думать о том, что он будет чувствовать, ведь ни в одном из планов не было той зудящей пустоты, что теперь разливалась под ребрами. Мужчина снова сделал глоток.       Девушка молча опустилась на скамью рядом с ним. Эрис покосился на девушку: её плечи слегка дрожали от холода, рубаха прилипала к телу, очерчивая контуры, которые он старался не замечать, не имел права. Она была его близкой подругой, правой рукой, но никак не женщиной, которую он мог позволить себе желать.       Между ними существовали негласные, но строго соблюдаемые правила. Именно они держали их в безопасности: Эйрену от боли неизбежного разочарования, а его от слабости, что могла стоить трона. Он знал её слишком долго, чтобы позволить себе нарушить этот порядок.       Годы превратили их в нечто большее, чем просто в союзников. Но эта близость была опасной, слишком глубокой, слишком уязвимой, чтобы позволить ей перерасти во что-то большее. Что, если правила рухнут? Что, если он позволит себе увидеть в ней не только друга, но женщину, чьё тепло могло бы заполнить пустоту внутри? Желание, которое он гнал прочь, было не просто тягой к её телу, оно было тоской по её уму, её насмешливому голосу, что разгонял тьму. Но признание этого разрушило бы ту хрупкую гармонию, что держала их вместе десятилетиями.       В голове прозвучал голос отца, словно тот после смерти обратился в призрака и теперь всегда будет рядом, нашептывая сыну ядовитые замечания: “Чертов слабак”. Только вот чьи всё-таки слова это были? Не озвучивал ли ненавистный голос его собственные мысли.       Эрис мотнул головой, отгоняя внутренний шепот. Вино слишком его расслабило, не туда направляя поток мыслей. Дождь за стеной усилился, барабаня по крыше. Мужчина вновь взглянул на подругу. — Вся промокла, — пробормотал он, протягивая флягу. — На, глотни. Согреешься хоть немного. Или предпочитаешь замёрзнуть, чтобы потом винить меня в своей простуде?       Эйрена взглянула на флягу, но не взяла её. Вместо этого девушка потянулась к своей холщовой сумке, которую оставила у скамьи; расстегнула её и извлекла две бутылки: одну с тёмно-красным вином, другую с чем-то похожим на жидкий янтарь, вероятно, яблочным сидром. — Я не такая беспечная как некоторые, — ответила она спокойно, ставя бутылки на скамью между ними. — Это из подвалов старого лорда Элдрича. То, что осталось после твоих переговоров с ним. Если ты так хотел надраться, то взять лишь одну фляжку не самое мудрое решение. Ни согреться, ни напиться.       Эрис усмехнулся, откидывая голову назад, чтобы прислониться к стене. Под её деланным спокойствием сквозила забота, которую она так умело прятала. Он взял бутылку с красным вином и откупорил её ловким движением пальцев. Запах пряностей разлился по хижине. — О, так теперь мой личный виночерпий? — протянул мужчина, делая глоток прямо из горлышка, а затем передал бутылку Эйрене. Она посмотрела на бутылку, словно изучая её, прежде чем поднести к губам, сделала осторожный глоток, и её лицо на мгновение сморщилось от терпкости. — Если бы я была твоим виночерпием, ты бы уже валялся под этой скамьёй, — ответила она с лёгкой усмешкой, возвращая бутылку. — Но я здесь не для того, чтобы тебя спаивать. — Жаль, у тебя хорошо получается. Возможно, даже лучше, чем вести дела двора, — он улыбнулся, зная, что за этим последует — толчок локтем ему в бок. И точно: Эйрена не заставила себя ждать, её локоть ткнулся в его ребро, и она закатила глаза, скрывая улыбку. — Если бы ты сам вел дела двора, уже давно бы просил милостыню у Ризанда, — парировала она, возвращаясь к своей деланной холодности. Но в её тоне была та знакомая теплота, которую она маскировала колкостями, и Эрис почувствовал, как уголок его губ невольно приподнялся выше. — И всё-таки, — он покатал бутылку в руках, наблюдая, как тёмное вино переливается, — если ты не виночерпий и, очень надеюсь, что не моя нянька. Зачем ты здесь?              Его голос прозвучал тише, чем он планировал, с лёгкой хрипотцой от вина и усталости. Он не смотрел на неё прямо, уставился в огонь, где пламя танцевало, отбрасывая тени на стены хижины. Но боковым зрением он видел, как девушка замерла, как её пальцы сжали край скамьи. — Чтобы убедиться, что ты не разваливаешься тут совсем, — наконец сказала она, её голос был мягче обычного. — Ты столько лет держал всё в себе, Эрис. А теперь, когда всё кончилось, ты сидишь здесь один, в этой развалюхе, и пытаешься утопить горе в вине. Я знаю тебя. Знаю, что ты не позволишь себе показать слабость перед советниками или даже перед матерью. Но передо мной... — Она замолчала, подбирая слова, и повернула голову, чтобы взглянуть на него. Её глаза, тёмные и серьёзные, встретились с его взглядом. —Попробуй хотя бы выговориться.       Эрис почувствовал, как что-то внутри него шевельнулось: не пустота, а тепло, которое он так старался игнорировать. Он сделал глоток из бутылки, чтобы выиграть время, и передал её обратно, на этот раз не избегая касания. Их пальцы соприкоснулись дольше, чем нужно, и он не отстранился сразу. — И что, если я уже разваливаюсь? — пробормотал он, глядя в огонь. — Я убил его, Эйрена. Своего отца. Планировал это годами, и теперь ничего. Ни радости, ни облегчения. Только эта чёртова пустота. — Его голос дрогнул на последнем слове, и он ненавидел себя за это. Но с ней он мог позволить себе жалкую, минутную слабость.       Она взяла бутылку, но не отпила сразу. Вместо этого наклонилась чуть ближе, её плечо теперь касалось его, и это прикосновение ощущалось как якорь, что мешал шторму уносить корабль в открытое море. — Потому что ты не монстр, Эрис. Что бы Берон не пытался вбить тебе в голову, преподнося жестокие уроки, он так и не смог из тебя вылепить себя, — ответила она тихо, её голос был ровным, но полным той глубины, что дарила недолгое, но забвение.— Ты убил его не только из мести, это было бы слишком эгоистично. Ты сделал это ради всех нас: ради двора, ради твоей матери. Я знаю эту цену, Эрис. Моя мать заплатила ценой собственной жизнью. Я бы отдала всё, чтобы сделать то же, что и ты, но у меня не хватило сил. А у тебя хватило. Ты выдержал годы, не сломавшись, и эта пустота — эхо того, что ты потерял по пути. Но она уйдёт. Не в одночасье, не без усилий, но уйдёт, потому что теперь ты волен строить мир, где другим не придется проходить тот путь, что прошли мы.       Её слова повисли в воздухе, и Эрис повернулся к ней, их лица оказались ближе, чем когда-либо в такие моменты. Но она не отстранилась, и это было её способом поддержки: быть здесь, не отступать. — А если не пройдёт? — спросил он шепотом, его дыхание коснулось её щеки. — Если я стану как он?       Эйрена покачала головой, её рука коснулась его руки, сжимая пальцы в успокаивающем жесте. — Не станешь. Ты не он.       Её слова эхом отозвались в тишине хижины, перекрывая лишь треск поленьев. Эрис замер, чувствуя, как её пальцы всё ещё сжимают его руку, теплое, почти отчаянное прикосновение, которое длилось дольше, чем позволяло их негласное правило. Он мог бы отстраниться, сказать очередную глупость, чтобы разрядить воздух, но вместо этого его взгляд скользнул по её лицу: по линии губ, чуть приоткрытых, по тени ресниц, по бронзовой коже, что всё ещё блестела от влаги. Она была так близко, дыхание смешивалось, тепло её тела проникало сквозь мокрую ткань, и это было пыткой, невыносимой, сладкой пыткой. Он знал: один шаг, одно движение, и грань будет пересечена. Но что потом? Забвение, которое он так желал, в её объятиях, в поцелуях, в ней, что смоет эту пустоту, или лишь новая боль, когда реальность вернётся?       Вино кружило голову, и Эрис позволил себе то, чего всегда избегал: наклонился ближе, его губы почти коснулись её, не поцелуй, но намёк, лёгкое дыхание, что обожгло кожу. Их носы соприкоснулись, всего на миг. Он почувствовал, как она вздрогнула, но не отстранилась сразу, её пальцы сжали его руку сильнее, как будто она тоже боролась с этой тягой, с желанием забыться в нём, утонуть в этом тепле.       Но затем девушка замерла, её глаза расширились в полумраке, и она отстранилась: не резко, но решительно, всего на дюйм, достаточно, чтобы воздух между ними стал холоднее. Её рука соскользнула с его, оставляя след пустоты, и она выпрямилась, её взгляд стал твёрдым, расчетливым, как всегда, когда она возводила стену. — Если ты забудешься, — прошептала Эйрена, голос ровный, но с лёгкой дрожью, выдающей, сколько сил это стоило, — я напомню тебе, кто ты. Это моя обязанность, Эрис. Я твой сенешаль. Двор ждёт, и ты не имеешь права сломаться.       Она отвернулась к огню, её плечи напряглись. Эрис почувствовал, как вино отступает, оставляя горечь, вовсе не от вкуса, а от её слов. Он откинулся назад, прислонившись к стене, и сделал глоток из бутылки, чтобы заполнить пустоту. Успокаивало лишь одно: грань не перейдена, и, возможно, это к лучшему. Пока.       Какое-то время её взгляд был прикован к камину, где пламя лизало поленья, отбрасывая тени на стены. Она собиралась с мыслями, возвращаясь к той роли, которую всегда играла: советника, опоры. И никак не той, кого он почти коснулся губами. Наконец, она заговорила, делая вид, что ничего не было, словно их дыхания не смешивались мгновение назад. — Завтра совет, — начала она, переходя к планам, как всегда делала, чтобы отвлечься. — Лорды ждут твоих решений по границам, по торговле с Континентом. Но прежде всего тебе нужно подумать о союзах, что укрепят трон. Тебе необходима партия, Эрис. Неста, сестра Фейры была бы отличной кандидатурой. Это не просто брак, а связь с Ризандом. Они помогли нам свергнуть Берона, теперь это вернёт долг и даст стабильность.       Её слова повисли в воздухе, разумные, правильные. Но внутри Эриса что-то шевельнулось, не пустота, а раздражение, острое, как кинжал, впивающийся в рёбра. Раздражение на себя за то, что позволил себе приблизиться, коснуться, желать того, чего не имел права. Его место на троне, с партией вроде Несты. Раздражение росло, смешиваясь с виной. — Неста, — повторил он ленивым голосом. — Конечно. Ризанд будет в восторге.       Раздражение жгло, но он проглотил его. Ведь она права. Как и всегда. Он слишком расслабился в эту ночь, позволив себе думать черти что. Теперь он не жалкий мальчишка на побегушках, а правитель, которому не пристало предаваться собственным, непостижимым мечтам.