Безнадежность

Феликс не всегда был пустым. Когда-то он жил спокойно, очень звонко смеялся, радовался каждой мелочи, а когда кто-то говорил, что тот слишком эмоциональный, то отмахивался, говоря «А зачем грустить, если все хорошо?», Когда-то он горел. Быстро, как метеор, который вот-вот сгорит в атмосфере. Первая трещина появилась после смерти брата. Неожиданный звонок, и мужской голос в трубке «Это вы Ли Феликс? Ваш брат разбился на смерть». Феликс стоял у окна его пустой квартиры, сжимая в руках любимую кружку брата, и чувствовал, как мир стал тише. Всего на один, совсем не заметный для мира, но такой важный для Феликса, голос. Потом была Миён. Девушка, которая говорила три года «Я тебя люблю», а на четвертый — ушла. «Тебя слишком много. Ты меня съедаешь». Он тогда впервые разрезал кожу на предплечье. Чтобы, если останется царапина, то не было бы видно. Не чтобы умереть, а чтобы почувствовать что-то, кроме жгучего стыда. «Я недостаточно хорош», — сам себе твердил Феликс. И Хенджин. Который ловил его каждый раз, когда Феликс падал. Кричал «Давай бороться!», когда Феликс уже устал. Силком стаскивал его от края крыши, когда Феликс говорил «Я просто посижу, ничего не случится.». Хенджин переживал. Боролся. Но Феликс устал. Устал от боли. Сначала острой, потом она стала тупой, а потом... Ничего. В один день он проснулся и не встал с кровати. Тело не чувствовалось. Даже боль ушла. И пришла она. Пустота. Он перестал чувствовать голод, боль, радость, даже тело порой, словно, не его было. Какое-то не родное. Зеркало показывало ему лицо, которое он не узнавал. Последней каплей стал сон. Феликс стоял перед зеркалом, но отражение не повторяло его движений. Оно улыбалось, трогало его лицо и шептало «Ты уже мертв. Почему ты еще здесь?». Феликс просыпается с ощущением, что кто-то все это время держал его за руку. *** Феликс лежал на полу в своей комнате, раскинув руки, будто пытаясь измерить пустоту вокруг. На потолке — трещина, которую он разглядывал уже третий час. Она похожа на молнию. Или на шрам. Дверь распахивается с такой силой, что стук от нее отдается в висках. Феликс даже не вздрагивает. — Феликс! Его шаги громкие, нервные. Он падает на колени рядом, хватает парня за плечи и резко переворачивает к себе. Его пальцы впиваются в кожу, но Феликс даже не морщится. — Что, черт возьми, происходит?! Я стучал! Звонил! Ты вообще меня слышал?! Феликс медленно фокусирует взгляд на его лице. Его глаза широкие, дикие. В них — страх. Настоящий, животный. — Слышал. — Голос звучит так, будто доносится из-под земли. Хенджин замирает. Его дыхание сбивчиво. — Почему не открыл? Феликс отводит взгляд в сторону. На полу рядом — разбитый стакан. Вода давно впиталась в ковер, оставив темное пятно. — Не хотел. Хенджин сжимает чужие плечи еще сильнее, будто пытаясь встряхнуть. — Ты... Ты меня пугаешь, понимаешь? Я не могу так больше! Феликс закрывает глаза. —Тогда уйди. Феликс так и лежал на полу, смотря на трещину, словно, пытаясь разглядеть в ней что-то. Кажется, он совсем не обращал внимание на Хенджина. Даже на их дружбу, что длилась несколько лет, резко обрушилась из-за его состояния, что не давало нормально жить. И Феликс понимал, что больше так не мог. Только вот боялся об этом сказать самому Хенджину. Хотя, скорее всего, тот сам уже все видел. —...Извини, что заставляю тебя беспокоиться — монотонно произнес Феликс, даже не глядя на Хенджина. И как сказать Хенджину о том, что он не чувствует этого сожаления, о котором говорит, прося прощения. Кажется, ему уже давно на всё всё равно. Хенджин резко втягивает воздух, точно его ударили в грудь. — Не извиняйся так. Пожалуйста. Его голос дрожит, но он сжимает зубы, пытаясь взять себя в руки. Руки, всё ещё впившиеся в плечи Феликса, слегка трясутся. Тише, почти шёпотом, он продолжает — Ты же знаешь, что я не могу просто... наблюдать. Не могу смотреть, как ты... Он не договаривает. Как ты исчезаешь? Как ты растворяешься? Хенджин боялся даже думать о таком, не то, чтобы увидеть на яву. Феликс наконец поворачивает голову, его взгляд скользит по лицу Хенджина — по его сведённым бровям, по губам, подрагивающим от сдерживаемых эмоций. — А что ты можешь? Пауза. — Всё. Всё, что угодно. Феликс медленно приподнимается на локтях, его глаза пустые — Вот в этом и проблема. Ты веришь, что можешь всё. А я... Он не договаривает. Вместо этого слабо улыбается — безжизненно, как маска. — Перестань! Перестань делать это! — резко, почти зло. Феликс поднимает бровь — Что? — Притворяться, что тебе плевать! Я вижу, что ты не хочешь, чтобы я уходил! Почему ты тогда... — голос резко надломился, и Хенджин замолчал, понимая, что если продолжит, то скажет слишком много. Феликс вдруг резко садится, их лица теперь на одном уровне. Его дыхание учащается, но голос остаётся ледяным. — Ты прав. Я не хочу, чтобы ты уходил. Но я и не хочу, чтобы ты оставался. Потому что если ты останешься... Он замолкает. ...«То увидишь, как я окончательно развалюсь. И тогда ты возненавидишь себя за то, что не смог помочь». Хенджин замирает. В его глазах — ужас, гнев, отчаяние. — Ты... ты эгоист,— его голос превратился в шепот. Феликс снова улыбается. На этот раз почти нежно. — Знаю. Хенджин внезапно хватает Феликса за запястья, прижимая его ладони к своей груди — под пальцами бешено колотится сердце. — Чувствуешь?! Его голос срывается, в горле стоит ком. — Это не просто так! Не просто так бьётся, не просто так ноет, когда ты... когда ты делаешь вот так! Он трясёт его руки, будто пытаясь встряхнуть, разбудить, вернуть. — Ты думаешь, я не вижу? Что ты не хочешь, чтобы я остался, потому что боишься? Боишься, что я не выдержу? Внезапно он резко притягивает Феликса к себе, обхватывая его так крепко, что тому на секунду перехватывает дыхание. — А если я не уйду? Если я буду вот так держать тебя, даже если ты будешь пинаться, кусаться, орать? Даже если скажешь, что ненавидишь меня? Его губы дрожат, когда он прижимает лоб к Феликсову плечу. — Попробуй. Попробуй заставить меня разжаться. Посмотрим, у кого получится. Хенджин сейчас на грани — он будет цепляться за Феликса даже зубами, даже если тот начнёт рваться. Он уже не боится выглядеть жалко или страшно. Главное — не отпустить. Феликс даже не реагирует когда Хенджин резко хватает его. Тело вообще не слушалось. Оно сжалось здесь, вот так, у стеночки, и не собиралось никуда. Порой Феликс сам думал, а живой ли он вообще? Феликс, словно, тряпичная кукла падает на Хенджина, когда тот обнимает его. А Феликс что? Он опять ничего не чувствует. Ни тела, ни эмоций, ни, даже боли, что раньше сжирала его, а сейчас, видимо, забрала целиком. Он уже ничего не хотел. Хотел лишь того, чтобы Хенджин отстал от него. Наконец понял, что спасать уже просто нечего. — Я не хочу, чтобы ты остался. Потому что знаю, что спасать и бороться уже бесполезно. Я мертв, Хенджин. Уже давно. Морально. Только вот почему-то здесь до сих пор сижу. Хоть и не чувствую уже больше ничего....— все также монотонно говорил Феликс. — Я не хочу пытаться и пробовать. Я устал, понимаешь? Я устал бороться с собой. Ничего не получается, как бы я не старался вылезти из этой дыры. Я больше не могу.— иногда прерываясь, говорил Феликс. Его голос дрожал, но не от эмоций или чего-то еще, а от усталости. Словно, прямо сейчас он просто упадет без сил и больше не встанет. Он не пытался отпустить Хенджина, вырваться. Он просто лежал. Тело снова было не управляемым. Не его. Как будто он уже давно сгнил. А может, так и было. Феликс не знал. Хенджин стискивает зубы так, что скулы выпирают, но руки не разжимает ни на миллиметр. Наоборот — прижимает сильнее, как будто физически может удержать то, что ускользает. — Нет. Простое, твёрдое слово. Как гвоздь, вбитый в стену, чтобы за что-то зацепиться. — Ты не мёртв. Мёртвые не устают. Мёртвым не больно. Его голос низкий, хриплый, будто ржавый гвоздь, который с трудом выдёргивают из доски. — А тебе больно. И поэтому ты лежишь вот так, потому что думаешь — если не шевелиться, то и болеть перестанет. Он резко отодвигается, чтобы схватить Феликса за лицо, принудительно поймать его взгляд. Его пальцы впиваются в щёки, но в глазах — не злость. Отчаяние. — Но это не работает! Ты просто... застреваешь в этом! И я не дам тебе там остаться! В его голосе вдруг прорывается что-то надтреснутое, почти детское. Хенджин срывается на крик: — Я не знаю, как ещё это сказать! Я не уйду! Даже если ты будешь лежать здесь годами, я буду приходить и орать тебе в лицо, пока ты не проснёшься! Он трясёт его, но не со злостью — словно пытается стряхнуть невидимую пыль, паутину, всё, что окутало Феликса и сделало его таким мутным, далёким. — Ты слышишь меня?! Хенджин не сдастся. Он будет биться в эту стену, даже если разобьёт в кровь кулаки. Потому что альтернативы — нет. Он её не принимает. — А я уже не устаю, мне уже не больно, — произнес Феликс,все еще лежа в его руках, как в спасательном круге — мне уже никак, понимаешь...? Я пытаюсь почувствовать хотя бы боль! Физическую. Что только не делал с собой, чтобы почувствовать хоть что-то.— честно признался Феликс. — Уже никак не больно! Что физически, что морально. Я не могу больше, понимаешь? Я не выдерживаю. Я слишком...— его голос дрогнул — Я слишком слаб для....для всего. Для этого мира...— Его голос был тихий, хриплый, сухой. Как будто до этого он не говорил несколько дней. — Ты мне не даешь умереть. Ты мне не даешь сгнить до конца, ты пытаешься меня вытащить, но...— Он снова прервал себя — ...Это как болото, понимаешь? Очень вязкое, противное, отвратительное, но такое глубокое, что вылезти оттуда просто невозможно. Я погряз в этом. Я уже не вижу смысла в том, чтобы пытаться ...ни в чем не вижу смысла. И даже ты пытаешься меня вытащить оттуда — приносишь еду и пить но....я не хочу. Не хочу есть, не хочу пить, не хочу шевелиться. Не хочу отсюда вылезать. У меня больше не осталось сил бороться понимаешь? И снова пауза. —...Ты делаешь только хуже...— на много тише добавил Феликс. А вот последнюю фразу Хенджина он действительно не услышал. После своих речей уши будто заложило, а Феликс снова ушёл в свой мир, в котором, ничего, кроме пустоты и фонового шума, в виде голоса Хенджина, не слышал. Хенджин сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но голос внезапно становится тихим и чётким, как лезвие. — Хорошо. Он резко встаёт, отчего Феликс бессильно сползает на пол. Хенджин не ловит его. Впервые за всё это время. — Хорошо, Феликс. Ты прав. Я делаю только хуже. Он делает шаг назад, потом ещё один. Его лицо — каменная маска, только нижняя губа чуть дрожит. — Ты хочешь сгнить? Сгнивай. Хочешь лежать и не шевелиться? Лежи. Я больше не буду тебя трогать. Он поворачивается к двери, но на полпути обрывается, как на поводке. Не оборачиваясь, говорит сквозь зубы: — Но знай одну вещь. Когда-нибудь — завтра, через месяц, через год — ты вдруг почувствуешь голод. Или уснёшь под солнцем на полу, и оно покажется тебе тёплым. Или услышишь дурацкую песню, от которой раньше морщился. И в этот момент... Голос даёт трещину. Он резко дёргает плечом, будто сбрасывая невидимую тяжесть. — В этот момент ты вспомнишь, что сегодня я ушёл. И тебе будет стыдно. Потому что я верил в тебя сильнее, чем ты в себя. А ты просто... отпустил меня. Он захлопывает дверь так, что со стены падает рамка с их общим фото. Стекло трескается точно по линии, где их плечи соприкасались. Феликс почти падает на пол от неожиданности, что Хенджин так резко отпустит его и уйдет. Его взгляд устремился на мужчину, что отошел ещё больше, вставая над ним, возможно, специально. — Извини меня....что заставляю тебя...видеть и чувствовать все это. Прости, что я не понимаю тебя, — его голос впервые за долгое время сломался. Как будто, он был не далеко от слез. Впервые за года два. — Я не просто и не отпустил. Я не хочу, чтобы ...чтобы ты видел и потом себя винил в случившемся...— его голос был хриплый, сухой. Как будто пытался говорить из последних сил. Когда дверь захлопывается, Феликс также резко и громко валится на пол. Ударяется головой, задевает ту кружку с чаем, из которой которой когда-то пил брат. Феликс впервые за несколько лет ее достал после его смерти. Содержимое разливается, пачкая пол и волосы Феликса. На глаза попадаются осколки стекла от фотографии. Их совместной фотографии. Пальцы с трудом подобрали несколько самых уцелевших осколков, а уже через мгновение, эти самые стекла скользят по сухой коже, разрезая слои. Кровь хлынула, тут же окрашивая руки и пол в алый цвет. А Феликс не останавливается. Нажимает сильнее. До мяса. До вен. Пока слезы не скатываются по щекам, что означало лишь то, что было слишком. Слишком больно. Просто адски. Наконец-то он почувствовал хоть что-то. Хенджин стоял за дверью, прижав ладонь к дереву, пока его пальцы не побелели от напряжения. Он слышал грохот, звон разбитого стекла, но не двинулся с места. Не сейчас. Но когда запах крови — медный, густой — просочился сквозь щель под дверью, его тело рванулось вперёд само. Дверь распахнулась с таким треском, что стены содрогнулись. Хенджин застыл на пороге, его дыхание перекрыло спазмом. — ...Феликс. Его имя сорвалось не голосом, а чем-то вроде хрипа. Кровь. Её слишком много. Она растекалась по полу, как та самая трещина на потолке — только живая, пульсирующая. Хенджин рухнул на колени, хватая Феликса за запястья. Красная жидкость тут же залила и его пальцы. Хенджин кричит, но звук глухой, будто под водой. — Нет, нет, нет, нет! Он рвёт рукав своей рубашки, обматывает им истекающие руки Феликса, давит на раны так, что кости хрустят. Шепчет, быстро, бессвязно. — Всё ещё можешь... Всё ещё можешь сделать мне больно, видишь? Видишь?! Ты не мёртв, ты не мёртв, ты не... — слова обрываются резким, громким, почти истерическим смехом, как будто Хенджин не верил во все то, что сейчас происходит. Феликс слабо дёргается в его хватке. Его глаза — стеклянные, но в них, в самой глубине, мелькает что-то живое. Страх. Хенджин прижимает его окровавленные ладони к своему лицу. Он целует его пальцы, смешивая слёзы с кровью. — Вот. Чувствуешь? Это я. Это всё ещё я. И если ты уйдёшь... Он вдруг замолкает. Потому что Феликс слабо, едва заметно, сжимает его пальцы в ответ. Феликс не слышит. Феликс не видит. Ничего. Перед глазами туман, а потом, и вовсе темнота из-за потери крови. Он даже не чувствует, как Хенджин пытается спасти его, перевязать, привести в чувства. Он уже там. Далеко. Где будет легче. Где больше не будет пустоты. Там будет только свобода. Легкость. И никаких проблем. А в его глазах читался страх. В последнюю секунду Феликс осознал, что это страшно. Страшно умирать. Таким способом. Страшно оставлять Хенджина одного. Тот, скорее всего, будет себя винить всю оставшуюся жизнь. А хуже того, пойдёт за ним. И в эту секунду захотелось вернуться, ожить. Но уже поздно. Его пальцы еле заметно шевелятся, касаются пальцев Хенджина. Из глаз вытекает последняя слеза, после чего, он лишь вздохнул. И все. Это было слишком неожиданно. Быстро. Раны были слишком глубокие, хоть их и было немного. Он знал, как надо надавить, чтобы смерть пришла быстрее. А боль, наконец, ушла. Как Феликс и хотел. Теперь он свободен. Навсегда. Хенджин не отпускает его руку, даже когда она тяжелеет, даже когда пальцы холодеют. Он прижимает её к своему лбу, к губам, к груди — будто может вдохнуть в неё жизнь обратно, просто силой отчаяния. — ...Феликс? Тишина. Он ждёт. Минуту. Две. Пять. Кровь на его руках уже не алая, а тёмная, липкая. — Я же... я же говорил... что ты не мёртв... — шепчет в пустоту, в мертвое молчание комнаты. Его голос разбивается вдребезги. Он не зовёт скорую. Не двигается. Просто сидит на полу, обхватив Феликса, как будто если держать достаточно крепко, смерть передумает. За окном — рассвет. Первые лучи солнца падают на разбитую фотографию, на сцепленные руки, на слепые, открытые глаза Феликса. Хенджин закрывает их ладонью. — Прости, — он целует его в лоб, — Что не смог сделать тебя счастливым. The end.