Ночной звонок

— Привет. Внезапный телефонный звонок в два часа ночи разбивает вдребезги тёплую, почти осязаемую тишину, что обволакивает, словно старый плюшевый плед, скомканный и забытый где-то в ногах. Экран телефона бьёт по глазам резким, холодным светом, и в этом сиянии проступает знакомое имя. Имя, которое ты в порыве гнева и боли вычеркнула из своей жизни почти пять лет назад. Человек, что научил тебя любить так яростно и беззаветно, а затем растоптал это чувство, будто оно было лишь помехой на его пути. Человек, для которого ты, идущая с ним рука об руку с самого детства, оказалась не стальным механизмом, способным разбить возведённые вокруг него каменные стены, а живой девушкой, чьё сердце он целиком занял, а затем разбил, нисколько не колеблясь, втаптывая в грязь под своими ногами. Саэ гнался за мечтой, за призрачной тенью недостижимого идеала, доказывая свою значимость миру и утверждая превосходство над теми ничтожествами, что посмели смотреть на него свысока. В этой погоне всё остальное теряло смысл, растворялось в пыли его шагов, и он не замечал, как отталкивал тех, кто был рядом, как терял то, что позже острой болью вонзится в его грудь. — Саэ? Ты время видел? Видел ли он? Конечно. Ни секунды не колебался, набирая наизусть заученный номер. Ни роуминг, ни разница в часовых поясах, ни здравый смысл не остановили его. Всё отступило на второй план, заглушённое трепещущим, неровным стуком сердца. Худощавые пальцы нервно теребили сложенный вдвое лист пожелтевшей бумаги, от которого всё ещё, каким-то чудом, исходил сливочный аромат — тот самый парфюм, что ты так любила в юности. Итоши смаковал на кончике языка сладковатые нотки. Ты наверняка им уже не пользуешься. Время стирает подростковые привычки, как песок сглаживает острые края камней, и вместо нескладной, пучеглазой девчонки, что когда-то пряталась под одеялом с фонариком, листая его сообщения, теперь сидит женщина. Красивая, уверенная, с жизнью, выстроенной по кирпичикам без него. Кривая улыбка тронула губы Саэ. Он чувствовал себя ненормальным, одержимым — сталкером, выискивающим крохи твоей жизни в социальных сетях. Сторис в Instagram, редкие твиты, танцы под музыку в TikTok — всё, что создавало иллюзию близости, несмотря на тысячи километров и годы обид, что лежали между вами тяжёлым грузом. Он ненавидел себя за это. Но ещё больше ненавидел пустоту, что осталась в его жизни без тебя. Будто кусок чего-то важного живьём выдрали, не позаботившись о том, чтобы наложить швы, и вот теперь, долгие годы спустя, давно позабытая рана вновь начала кровоточить и гнить. — Я... письмо твоё нашёл, мышка. Разбирал старые вещи и наткнулся. Не знаю... — его голос, когда-то звонкий, мальчишеский, теперь звучал низко, с хрипотцой взрослого мужчины, уставшего от собственных ошибок. Сколько лет прошло с тех пор, как вы в последний раз говорили? — Разбудил, да? Прости. Сам не знаю, что на меня нашло. Не бери в голову. — Нет-нет, всё в порядке, я не спала, — ты поспешила ответить, соврав без раздумий. Что-то в его голосе — хрупкое, почти осязаемое — подсказывало, что этот звонок не случайность. Не просто ностальгия, не пустая попытка заглянуть в прошлое. — Так... что за письмо? На другом конце провода послышался усталый вздох. Скрип кровати, шорох бумаги — Саэ сжимал этот лист так крепко, что руки вспотели, покрываясь липкой испариной. Его взгляд скользил по неровным строчкам, а буквы плясали, точно чернильные мошки, танцующие перед глазами. Он не мог разобрать слов, но каждое из них тихим гулом отзывалось глубоко в сердце. Ваша последняя встреча. Аэропорт. Скупое прощание перед чемпионатом. Его обещание вернуться — ложь, завёрнутая в яркую обёртку утешения. Он говорил себе, что так будет лучше. Что ты поплачешь и двинешься дальше, без него — без балласта, без человека, который не умеет любить так, как ты заслуживаешь. Саэ старался не оглядываться, но каждый шаг вперёд был пропитан твоим отчаянием. Плацебо, которое он проглотил, чтобы заглушить боль, оказалось ядом. Твой смех, запах, прикосновения — всё это преследовало его в бессонные ночи, как призраки, созданные больным разумом. — Тогда, перед отъездом, ты сунула мне в карман конверт. Сказала, чтобы открыл его по прилёту. А я... я не смог. Не хватило смелости. И вот... только сейчас решился. Он развернул письмо: «Саэ, я пишу это письмо не потому, что не могу сказать тебе всё в лицо, а потому, что сейчас меня слишком мало, чтобы вместить всё, что я чувствую. Когда ты уедешь в Мадрид, нас будут разделять тысячи километров, но я верю, что ты вернёшься. Ты обещал. А ты всегда держишь слово. Я знаю, эта поездка важна. Ты хочешь доказать себе, всему миру, что ты можешь. Но, пожалуйста, не задерживайся там. Я буду ждать. Буду смотреть на звёзды и думать, что, быть может, ты сейчас делаешь то же самое — где бы ты ни был. Приготовлю твой любимый чай и оставлю дверь незапертой. Буду беречь каждую твою вещь, как часть тебя, которую ты оставил мне на хранение. Ты ведь вернёшься, да? Я не прощаюсь. Прощаться — это навсегда. Мы — на "до скорого". Люблю тебя и с нетерпением жду встречи.» — Саэ... — твоё сердце сжалось от фантомного, жгучего удара. Воспоминания о том дне окропили его кровавой росой, вскрывая раны, которые, казалось, давно должны были затянуться. В суете повседневной жизни ты научилась заглушать эту боль, отпустила его, смирилась с тем, что в его мире для тебя нет места. Этот звонок стал как выстрел в упор. — Тебе стоило выбросить это письмо. Зачем бередить старое? Что было, то прошло. У тебя своя жизнь, у меня — своя. — Скажи правду, мышка. Ты всё ещё злишься? — его голос дрогнул, и в этой трещине слышался мальчишка, которого ты когда-то любила. — Злюсь? Нет, вряд ли. Скорее, не понимаю, зачем всё это, — голос дрожал предательски, выдавая всю ту тоску многолетнюю, что в тебе томилась, под семью засовами спрятанная. Глупая, позорная, но единственно настоящая. — Я тоже, — Итоши зажмурился, отложив письмо в сторону. Под веками заплясали звёздочки — одна, вторая, третья. Зачем он позвонил? Что услышать хотел? Что ты всё ещё ждёшь, смотришь на звёзды, держишь дверь открытой? — Я скучаю. Признание сорвалось с его губ неосознанно, невесомо. Яркое, мимолётное, точно падающая звезда, и оставило за собою след из искрящейся, холодной правды. Саэ сам не ожидал, что скажет это. Будто тело и разум больше ему не подчинялись, колено преклоняя перед жгучей болью, что растекалась по венам, как кислотный дождь. Брови его нахмурились, а в груди что-то сжалось — так сильно, аж дышать стало трудно. — Я был дураком. — Нам было по шестнадцать, Саэ. Ты искал лучшую жизнь, гнался за успехом, за мечтой. Я всё понимаю, — слёзы хлынули горячими ручьями, и ты растирала их тыльной стороной ладони, пытаясь взять себя в руки. Но обида, копившаяся годами, прорывалась наружу, как река, смывающая всё на своём пути. — Я простила тебя давно. Если ты об этом. — Об этом, — он кивнул, будто ты могла его видеть. Прощение. Какое странное, почти святое слово. Он, в своём эгоизме, гнался за призраками, доказывал миру свою значимость, а ты... ты просто жила. Любила его беззаветно, строила планы, веря, что они будут общими. Итоши был слеп. И понадобились годы, чтобы он прозрел. — Может... — Милая? Ты почему не спишь? — сонный мужской голос прервал разговор. Ты обернулась. Широкоплечий мужчина в помятой ночной рубашке, щурясь от света экрана, потянулся к тебе, обнимая за талию чуть крепче. — Доктор сказал, тебе нужно больше отдыхать. Давай, закругляйся, убирай телефон. Саэ замер. Мужской голос ударил его хлёсткой пощёчиной, и он вдруг почувствовал себя вором, вторгшимся в чужую жизнь, подглядывая в замочную скважину. Ты больше не была той девочкой, что писала ему письма. У тебя была своя жизнь — муж, дом, ребёнок на подходе. А он? Итоши всё ещё жил в прошлом, сжимая пожелтевший лист бумаги, будто это могло вернуть ему то, что он сам разрушил. — Прости, мне пора, — твой голос был тихим, почти виноватым. — Это... это было неожиданно. Но я рада, что ты нашёл письмо. Правда. — Подожди, — он выпалил это слишком быстро, слишком отчаянно, продолжая цепляться за остатки тепла в твоём голосе. Болезненная, хрупкая попытка дотянуться до того, чего у него никогда не будет. — Я... я просто хотел сказать... если бы я тогда открыл это письмо, всё могло быть иначе. Я бы вернулся. Я бы... — Саэ, — ты перебила его. — Не надо. Прошлое не переписать. Мы оба сделали выбор. Ты пошёл своей дорогой, я — своей. И это нормально. Он замолчал. Слова застряли в горле, как комок сухой земли. Ему хотелось сказать, что всё ещё видит тебя во снах. Что каждый его гол, каждый забитый мяч — это попытка доказать, что он достоин. Но правда твоя — прошлое не переписать. — Спокойной ночи, Саэ. Береги себя. Связь оборвалась. Тишина навалилась на него тяжёлой, монолитной плитой, и глаза продолжали смотреть в потухший экран. Там больше не было твоего имени. В его жизни не было твоего присутствия, и всё то, что ощущалось когда-то как само собой разумеющееся, клубом призрачной пыли исчезло в ночи. А Саэ вдруг осознал, что впервые за пять лет не знает, что делать дальше.