Between light and darkness

      Холодный ветер, несущий запах гниющих листьев и далекой стужи, врывается в селение сквозь резные узоры оконниц. Обычно теплый и уютный главный дом племени Ветвистых Дубов сейчас напоминает со стороны улей, потревоженный медведем. Люди толпятся у костра, где догорают последние поленья, но не дают прежнего, жизнетворного тепла. Страх и напряжение витают в воздухе и, кажется, уже становятся осязаемыми.       В центре, среди общего балагана, стоит Старейшина, лицо его, изборожденное морщинами, уже серое до ужаса, что не сулит ничего хорошего и ещё больше нагоняет панику среди народа. В его дрожащих руках лежат обломки дубовой плахи — священного ларца. Пустота внутри говорит о многом. В первую очередь — жизнь уже не будет такой как прежде.       — Солнечный Оберег… Похищен! — голос Старейшины срывается на крик, и слова разносятся по толпе. В ушах стучит и звенит. Все в один момент замолкают.       Потому что все знают, что Солнечный Оберег — не просто артефакт. Это сгусток самого Ирия, райского света, дарованного предкам духом Сварога. Он хранил племя от лютых морозов, отгонял нечисть, давал силу земле. Без него… Над миром нависает Вечная Зима, а граница с Навью, миром мертвых и теней, истончается до дыр. Это ставит существование племени под угрозу.       Толпа вдруг начинает двигаться. Люди расступаются, пропуская в центр юношу с лицом, озаренным невиданным внутренним светом, и золотистыми волосами. Чимина в поселении знают все. Его шаги всегда легки, а глаза, цвета весеннего неба, излучают спокойство и уверенность. Он обладает «Живой Песней», редчайшим даром племени. Его голос может заставить цвести замерзшую почву, утихомирить бурю, шептаться с духами рек и лесов. Он и есть надежда, свет в темноте для всего народа.       Когда Чимин поднимает руку, привлекая внимание всех присутствующих, и кланяется в знак приветствия, воздух будто становится чище, пламя в очаге на мгновение оживает, выбрасывая язычок золотистого света, а на лицах людей появляются слабые проблески надежды. Страх отступает на шаг, уступив место трепетному ожиданию.       Но когда взгляд Чимина скользит к краю толпы, где стоит, прижавшись к темной стене одного из домов, другой юноша, свет в его глазах на мгновение меркнет. Конечно, Чонгук тоже пришёл. Его черные волосы спадают на лоб, скрывая глубокие, темные глаза, в которых, кажется, скрыто поистине многое. Он «отмеченный». Связанный с Навью с рождения, Чонгук видит то, что скрыто от живых: призраков, блуждающих у границ селения, чувствует холодное дыхание смерти задолго до ее прихода, слышит шепот теней. Его боятся, избегают, называют «нечистым», вестником беды не без причины. Чимин, с его близостью к жизни и свету, всегда чувствует инстинктивный дискомфорт рядом с Чонгуком. Их миры слишком противоположны.       Столкнувшись с Паком взглядами, Чонгук отвечает как обычно — замкнутостью и колючим молчанием, его взгляд тяжелый, полный невысказанной горечи и… чего-то еще, что Чимин не может понять до сих пор.       — Кто? Как? — спрашивает Чимин, его голос даже в такой момент не теряет мелодичности.       Старейшина показывает на обломки.       — Печать Змея. Огнем выжжена. Он принял человечье обличье, скрылся среди теней. Оберег унес в свою обитель — Навь. Без него…       Старейшина не договаривает, прикрывая веки от усталости, но все понимают. Граница скоро истончится окончательно, мертвые выйдут на землю, холод захватит все живое.       — Я пойду за ним, — заявляет Чимин, поднимая голову. Он чувствует, что должен взять эту задачу на себя. На него всегда рассчитывали, стоит оправдать ожидания. — Я верну Оберег. Моя Песня…       — Твоя Песня слаба в Нави, Чимин, — резко обрывает его Старейшина. — Там властвуют иные законы. Твой свет может лишь привлечь тех, кто жаждет его погасить. Там нужен проводник. Тот, кто знает тропы Теней, кто понимает язык Нави.       Все взгляды, как по команде, устремляются на Чонгука, что с момента, как вышел на общий сбор, не подал ни звука. Он съеживается, словно от удара. В его глазах появляется нескрываемое раздражение и… страх — наверняка не за себя, а от осознания неизбежного.       — Нет! — вырывается у Чимина прежде, чем он успел подумать. — Он… его связь с Навью… она опасна!       — Она — единственная надежда! — громко отвечает Старейшина. — Только Чонгук может провести тебя через Пекельную Тропу и не сбиться. Только он сможет договориться с хранителями или обойти их. Твой свет и его тень… вы должны дополнять друг друга. Или погибнут все.       Чонгук медленно выпрямляется. Его темные глаза встречаются с небесными глазами Чимина. По виду брюнет изрядно подустал и не имеет ни малейшего желания сопротивляться указам старейшины. Они с Паком никогда не ладили, недолюбливали друг друга с детства, но в данной ситуации не может быть и речи о гордости и собственный чувствах.       — Я покажу дорогу, — произносит он тихо, но так, чтобы услышали все. Его голос хриплый, низкий, непривычный к громкой речи, но Чимин давно ловит себя на постыдной мысли, что ему нравится этот бархатный тембр. — Но Навь в любом случае жаждет поглотить меня. Каждый шаг там — борьба. Каким бы сильным ни был я, или наш Певун, идти туда одному — самоубийство. Свет привлечет тех, кто жаждет полакомиться невинной душой, а тьма привлечёт слишком много внимания, и обитатели Нави захотят избавиться от чужака. Это безумие.       — У нас нет выбора, — отвечает Чимин, осознавая, что не может остаться в стороне. Они с Чонгуком полные противоположности. Чонгук всегда спокойный и уравновешенный, а Чимин взбалмошный и эмоциональный. Чимина любит всё селение, а Чонгука опасается. Чимин любит всё живое, способен исцелять, а Чонгук с самого детства связан с мёртвыми. Но если они объединяться, никакая сила их не возьмёт. Блондин сглатывает, в его голосе звучит не только привычное отстранение, но и вызов. — Ты боишься?       Уголок губы Чонгука поднимается в подобии улыбки, лишенной всякой радости.       — Да, я боюсь за тебя, Чимин. Навь разорвет тебя и твою песню в клочья. Не хочу, чтобы селение потеряло возможность использовать тебя и твою доброту в своих целях, — иронизирует Чон, не отрывая взгляда от светловолосого. — Но раз надо… давай сделаем это. Я поведу тебя сквозь Тень.       Чимин опускает голову, когда у него уже не удаётся отмахиваться от назойливых мыслей, связанных с этим мужчиной. Остаться с ним наедине на несколько минут уже трудно, но сколько потребуется времени, чтобы вернуть оберег, — не знает никто.

***      

      Переход оказывается мучительным. Граница миров проходит через Зачарованный Лес, где деревья скрючились, как старые скорбные стражи, а воздух стал тяжелее, загустел и насытился ароматом сырости. С каждым их шагом яркий мир живых тускнеет. Для Пака это особенно неприятное зрелище. Краски блекнут, звуки приглушаются, сменяясь навязчивым шепотом невидимых существ, скрежетом ветвей и свистом ветра. Чимин с ужасом понимает, что его дар, обычно бурлящий внутри, медленно, но верно угасает, словно огонь, который накрыли колпаком. Попытка запеть — полный провал. Вырывается лишь слабый, дрожащий звук, неспособный оживить даже травинку. Страх, холодный и липкий, перемешанный с сомнениями по поводу правильности своего выбора, впервые за многие годы сжимает его сердце.       Чонгук же преобразился. Его движения уверенные, почти бесшумные. Темные глаза смотрят вперёд. Они видят все даже при столь тусклом свете. Он держит Чимина за руку, ведя за собой и показывая, куда ступать, обходя невидимые глазу трясины, где пузырится черная жижа, пахнущая тлением, и участки «мертвой земли», прикосновение к которой высасывало жизненные силы. Он идёт чуть впереди, его тень, отбрасываемая каким-то призрачным источником света, кажется гуще и живее, чем он сам.       В этом мире Чимин чувствует себя беспомощным, особенно по сравнению с Чоном, который не только обладает стабильными и сильными способностями, но и выше него на голову и шире в плечах. Ещё вчера он бы испугался этого чувства, но сейчас рядом с Чонгуком почему-то позволяет себе расслабиться. Неужели он начинает доверять тому, с кем раньше не мог даже заговорить?       — Не смотри в глаза теням вон там, — предупреждает он хриплым шепотом, указывая на блуждающие синеватые очертания среди корней. — Это души-блудницы, заманивают путников в топь. Иди за мной, ровно дыша. Твой страх их привлекает.       — Я н-не боюсь…       — Можешь попробовать убедить меня в этом ещё раз, когда твои зубы перестанут стучать, а голос — дрожать.       Чимин стискивает челюсти. Быть ведомым, быть слабым — это так непривычно и унизительно. Он пытается сосредоточиться на внутреннем свете, но Навь давит, как тяжелый саван, не позволяя сконцентрироваться.       Их первый настоящий враг настигает их у Кривого Ручья, воды которого черны и густы, как кровь. Из трясины выползает нечто. Это Кикимора — не просто болотная тварь из сказок, а отвратительное порождение самой Нави. Существо, сплетенное из грязи, тины и костей мелких зверушек, с длинными, костлявыми руками и горящими угольками вместо глаз. Она шипит, издавая звук лопающихся пузырей, и через мгновение смятения бросается на Чимина, почуяв его живую, яркую душу.       Чимин отступает Чону за спину, инстинктивно открыв рот, но петь он не может — лишь слабый стон срывается с губ. Кикимора за считанные мгновения преодолевает расстояние между ними, ее когтистая лапа заносится для удара.       В этот момент Чонгук шагает вперёд, не между Чимином и тварью, а навстречу ей. Он не кричит (Пак вообще сомневается, умеет ли он издавать подобные звуки), не машет руками. Он смотрит на Кикимору, устанавливая зрительный контакт и устремляя на нее весь тот мрак, всю связь с Навью, что есть в нем. На его лицо опускается тень, а глаза почти полностью заполняет чёрный цвет.       Кикимора тут же замирает, издавая звук, похожий на скулёж побитой собаки. Угольки-глаза потухают на мгновение. Она отступает на шаг, затем на другой, и с противным чавкающим звуком погружается обратно в трясину.       Чонгук оборачивается. Его лицо ещё более бледное, чем бывает обычно, на лбу выступает холодный пот. Он тяжело дышит.       — Не всякая тварь Нави жаждет только смерти. Некоторые… боятся чужой силы даже сильнее тебя, — шепчет он. В его глазах еще плавают остатки той бездонной тьмы, с которой Пак сталкивается впервые напрямую.       — Ты… ты ее отпугнул? — спрашивает Чимин, потрясенный.       — Можно сказать и так. Я показал ей часть Нави, что живет во мне. Ту часть, что они признают, — отвечает Чонгук просто. В его голосе нет и намёка на гордость за спасение Чимина и радость от преодоления испытания, только усталость и горечь.       Чимин смотрит на него. Не на «отмеченного», не на изгоя, а на человека, только что спасшего ему жизнь ценой собственной силы, ценой сближения с миром, который он ненавидел. Впервые в глазах Чимина мелькает не отторжение, а… уважение? Понимание?       — Спасибо, — тихо лепечет Чимин. — Я-я… Не знаю, что бы со мной сейчас было, если бы не ты…       Чонгук лишь кивает, отводя взгляд.       — Идем, Чимин. Дальше хуже.

***

      Чем глубже они заходят, тем менее реалистичным становился пейзаж. В какой-то момент Пак ловит себя на том, что уже несколько минут то и дело озирается по сторонам. Деревья превращаются в скрюченные черные силуэты, которые со стороны можно спутать с очень костлявыми людьми. Воздух мерцает призрачным синеватым светом, отбрасывающим длинные, неестественно извивающиеся тени. Иногда тени отрываются от поверхности и начинают двигаться — беззвучно скользить вокруг них, пытаясь коснуться, обвить холодными пальцами. Чонгук сказал, что это Навки — души утопленниц или некрещеных детей, вечно тоскующие и злобные.       Чимин чувствует, как их ледяное прикосновение высасывает тепло, вызывает тошноту и головокружение. Его свет гаснет, как свеча на ветру. Он инстинктивно что-то напевает себе под нос. Чон бросает на него неоднозначный взгляд, но ничего не говорит, лишь сильнее сжимает совсем небольшую, по сравнению с его, ладонь.       Танцующие тени со временем замедляются. Их хаотичные движения становятся плавнее, менее агрессивным. Холодный ветерок, забирающий вместе с собой тепло и свет, словно успокаивается. Навки не исчезают, но перестают нападать, лишь кружат на почтительном расстоянии, словно прислушиваясь к забытому звуку жизни, тепла. Чимин наконец может почувствовать, как крошечная искорка его дара отзывается внутри, не побеждая Навь, но давая хоть малейшую надежду на то, что у них всё получится.       — Они тоскуют, — тихо начинает Чимин, обращаясь к Чону. — Им… не хватает тепла здесь. Мне так их жалко.       Чон поворачивает голову в его сторону. Впервые за время пути Пак видит в глазах Чонгука нечто кроме мрака и решимости — искреннее изумление и… проблеск чего-то теплого.       — Чимин, ты такой наивный, — через время отвечает брюнет. — Не просто тебе будет в жизни.       Пак хмурится. Чон уже не первый раз говорит об этом, будто насмехается. Он ничего не знает о его жизни, значит и не может утверждать, что он делает что-то неправильно. Чимину неприятно и непривычно слышать то, о чём говорит Чонгук. Он пытается вырвать руку из чужой хватки, но в физической силе уступает Чону в разы.       — Не надо на меня обижаться, — качает головой брюнет. — Ты хороший парень. Я не хотел расстроить тебя.       С трудом Чимину удаётся расслабиться. Вскоре тропа приводит их к гигантским, почерневшим вратам, сложенным то ли из полуразложившихся костей, то ли из векового льда. За ними лежит сердце пограничья Нави — Чертоги Вия. Им нужно пройти через них. Перед вратами, на троне из осколков льда и застывшей лавы, восседает сам Хранитель. Его нельзя назвать человеком или зверем. Он поистине огромен, закутан в рваный плащ из теней. Лица не видно совсем, лишь три пары глаз горят в капюшоне холодным, мертвым светом. Это Вий — или одно из его воплощений. Чимин слышал о нём из сказаний, местных поговорок, но никогда и не думал, что может встретиться с ним в будущем.       Воздух вокруг великана колыхался от немыслимого холода и давления. Сила Хранителя давит невыносимо.       Чонгук шагает вперед, заслоняя Чимина собой. Он склоняет голову не в поклоне, а скорее в признании силы. Опять Чимину приходится принимать его помощь, быть под его защитой. Это непривычно… Но, как бы тяжело ни было это признавать, приятно.       Когда Чон начинает говорить, его голос звучит иначе — низко, вибрирующе, звуки похожи на скрип, шепот ветра в пустых черепах и треск льда. Это может быть только язык Нави, известный из всего племени только ему одному.       Чимин не понимает слов, но по интонации примерно улавливает смысл: просьба о проходе, объяснение цели, упоминание Солнечного Оберега и твари, осквернившей законы обоих миров. Вий слушает молча. Его многочисленные глаза медленно двигаются, изучая сначала Чонгука, а потом и Чимина. Холод усиливается, лед начинает покрывать плащ блондина. Он дрожит, и Чонгук, не прерывая своей речи и не отрывая взгляд от Вийа тянет руку к свободной ладони Пака, беря ее в свою.       Чимин дёргается, когда обе его руки оказываются в теплых руках Чона. Он совсем не мёрзнет? Почему его кожа такая горячая?       Брюнет говорит, не сбиваясь, но Чимин видит, как тени вокруг него сгущаются, чувствуя в нем знакомую тёмную силу.       Вий махает чем-то костлявым, отдалённо напоминающим руку, и Чон тянет его за плащ в сторону неприметного прохода, которого Пак раньше не замечал.       Когда они проходят уже какое-то расстояние, Чимину наконец удаётся выбраться из чужой хватки.       — Прости, — шепчет Чимин. — Прости за все. Ты… сильнее, чем я думал.       Чонгук выгибает бровь, кидая на него удивлённый взгляд. Чимин и сам не знает, как он вообще решился на этот разговор.       — Ты защитил меня уже несколько раз, помогаешь мне добраться до оберега… Я чувствую себя виноватым за то, что относился к тебя предвзято раньше.       — Чимин, твоё предвзятое отношение — это почти то же самое, что и проявление добра для любого из жителей племени. Я хорошо к тебе отношусь, поэтому и помогаю.       — Я раньше думал, что никогда не смогу расслабиться рядом с тобой, ведь… Ты казался мне таким устрашающим, большим и сильным… но теперь я чувствую, что начинаю доверять тебе. Наверное, зря, да?       — Сможешь расслабиться, когда окажешься дома, а сейчас будь начеку.       Чонгук делает вид, что услышал только первую половину фразы, но Чимин отлично понимает, что он просто избегает этого разговора. Пак лишь кивает в ответ, но почему-то на душе становится неприятно.       Но у него нет времени и возможности подумать об этом подольше.       Чертоги Вия являются лабиринтом вечного льда и теней. Чимин чувствует, как силы покидают его. Даже дыхание даётся с трудом. Чонгук снова ведёт его, сосредоточившись на связи с Навью, что здесь становится единственным ориентиром. Но и цена для Чона довольно велика. Тени липнут к нему, как пиявки, его шаги становятся тяжелее, а в глазах все чаще вспыхивает та самая бездонная чернота, испугавшая Чимина ранее. Он борется изо всех сил, но Навь затягивает его в себя.       Наконец они выходят на обширную, темную равнину, усеянную острыми черными кристаллами. В центре, на возвышении из костей, стоит человек. Вернее, то, что лишь отдалённо напоминает человека. Высокий, сухопарый, в плаще из змеиных шкур, с лицом, которое постоянно меняется — то молодое и красивое, то старое и злобное, то покрытое чешуей. В его руке, излучавшей зловещее багровое сияние, пылает Солнечный Оберег — маленькое, похожее на сплюснутое солнце изделие из золота и янтаря. Но свет его уже искажен, помутнен, словно оберег испытывали на прочность тьмой и мучили. Это и есть Змей в человечьем обличье, дух разрушения, жаждущий погрузить мир в вечную зиму и власть Нави, — Чимин понимает это за несколько мгновений.       — Ничего себе, гости! — его голос шипящий, многоголосый, как шелест множества гадюк. — Живая Песня и Тень Нави. Как неожиданно. Конечно, вы пришли, чтобы вернуть «Солнышко».       Чудовище усмехается со звуком, похожим на скрежет когтей по льду.       — Отдай Оберег! — повышает голос Чимин, собрав остатки сил. — Он не принадлежит тьме!       — Но он так красиво горит в моей руке! — восклицает дух. — Скоро он погаснет навсегда, и его сила станет моей! А вы… вы станете первыми жертвами Вечной Зимы!       Он взмахивает свободной рукой, и из тени под ногами выползают известные Паку Злыдни — мелкие, юркие твари из грязи и злобы, с острыми когтями и зубами. Они бросаются на путников без промедления.       Чимин пытается запеть почти инстинктивно, но голос хрипнет и срывается. Навь душит его дар.       Чонгук вскидывает руки, пытаясь сдержать тварей силой своей связи с миром теней, но их слишком много, а его силы истощены борьбой с поглощением.       Одна из Злыдней вцепляется Чимину в ногу, другая царапает Чонгука по руке, оставляя черный, дымящийся след. Жевалки играют на лице Чонгука, когда он видит одну из тварей, что рвёт Паку одеяние в попытке добраться до кожи.       Боль пронзает Чимина, но вместе с ней — ясность. Он видит страх в глазах Чонгука. И это не страх смерти или поражения. Чон боится за него, и осознавать это ещё страшнее, ведь, если они выживут, разговор о том, что между ними поменялось за эти сутки, будет неизбежен.       Пак снова отскакивает назад и замечает, как тени снова сгущаются вокруг его проводника, пытаясь утащить. И в этот момент Чимин наконец вспоминает о своих способностях. Он не должен петь против Нави. Он должен петь для нее. Не оживлять, а… напоминать. Напоминать о свете, который был, есть и будет.       Он закрывает глаза, чувствуя на щеках первые дорожки слёз. Хочется остановить время, вспомнить тепло родного очага, шум листьев на ветру, первый луч солнца после грозы, радость материнской улыбки и силу Чонгука — не как тьму, а как защиту, как знание, как ту самую тень, без которой свет слепит и обжигает. Он открывает рот и начинает петь.       Это не могучая Песня Жизни, как в мире живых. Это тихий, но пронзительный напев, единственное, на что он сейчас способен. Голос Чимина звучит хрупко, как первый лед поздней осенью, но с невероятной чистотой и верой. Он поёт не о победе, а о надежде. О том, что даже в самой глубокой тьме живет память о свете. О том, что тень — не враг свету, а его неотъемлемая часть.       И наконец старания приносят свои плоды.       Багровый свет Оберега в руке Змея дрожит. На мгновение сквозь искажение пробивается чистый, золотой луч. Злыдни шипят, отскакивают, ослепленные этим проблеском истинного света. Тени, тянувшие Чонгука, постепенно слабеют. Он поднимает голову, и в его темных глазах, отражающих слабый свет Песни Чимина, вспыхивает сила, а затем… ярость. Не темная ярость Нави, а ярость защитника, ярость того, кто нашел точку опоры для оказания сопротивления. Он хочет отомстить тому, кто причинил Чимину боль.       — Не останавливайся, Пак, — кричит Чонгук, и его голос гремит, наполненный нечеловеческой силой. Он не перестаёт бороться с тенями — он поднимает руки, в которых постепенно восстанавливаются прежние способности, и направляет их. Тени под ногами Змея оживают, превращаясь в черные щупальца, вцепившиеся в духа, сковывая его движения. Это всё ещё страшный риск — слиться с Навью еще глубже, но Чонгук держится, его взгляд прикован к Чимину, к его свету, который был теперь его источником силы.       Нечисть рычит от ярости и боли, отбрасываемая силой Оберега, который начал светиться ещё ярче под воздействием Песни Чимина. Он пытается вырваться, дёргаясь всем телом, но тени держат его крепко. Для него это самое унизительное поражение. Тьма, которая была для него домом, теперь борется против него же.       Чимин, вкладывает в песню всю свою душу, всю веру в Чонгука, шагает вперед. Он не атакует, попросту неспособный на серьёзное сопротивление. Он протягивает руку к Оберегу. Его песня становится мольбой, призывом к искре Сварога вернуться домой.       — НЕЕЕЕТ! — воет Змей.       Но уже поздно. Солнечный Оберег вспыхивает ослепительно. Багровая пелена спадает. Искра Сварога, почувствовав чистый зов Живой Песни и освобождение от скверны, вырывается из когтей духа. Она, как крошечная птичка из огня, направляется к Чимину и сливается с его протянутой рукой, обжигая теплом, но не причиняя боли. Оберег свободен! В тот же миг тени, державшие Змея, прорываются к нему самому, как к источнику силы, но искаженной, злой. Они обвивают духа, поглощая его. Раздаётся последний, затухающий вопль, и Горыныч исчезает, втянутый в пучину Нави, порожденную его же злодейством.       Свет Оберега в руке Чимина погасает до ровного, теплого золотистого сияния. Тишина, звенящая и хрупкая, воцаряется на равнине.       Чонгук падает на колени, тяжело дыша. Тени отползают от него, словно испуганные. Он бледен как сама смерть, дрожит всем телом от напряжения. Чимин бросается к нему, подхватив под руку.       — Чонгук! — блондин не может перестать плакать, видя, как Чона покидают силы. Он не хочет терять его.       Тот поднимает на него глаза. В них нет прежней тьмы. Есть только невероятная усталость и… облегчение.       — Получилось… — шепчет он с лёгкой улыбкой. — Ты молодец, хорошо справился.       И теряет сознание.

***

      Обратный путь сразу же становится немыслим. Пока Чон не восстановил силы, им не дойти. Чимин нашёл укрытие — неглубокий грот в черной скале, защищенный от вечного ледяного ветра. Он с трудом разводит крошечный костер из сухих, мертвых веточек, что нашёл у входа.       Огонь в Нави всегда слабый, красноватый, почти без тепла, но он хотя бы есть. Чимин кладёт Солнечный Оберег рядом — его ровное сияние отгоняет самых навязчивых духов и даёт крошечное, но настоящее тепло. Теперь ему ничего не грозит, и они смогут рано или поздно донести его до поселения.       Паку приходится ухаживать за Чонгуком, протирая его лицо и руки скудной водой из фляги, которую он осмотрительно взял с собой, положив в один из карманов плаща. Брюнет перед ним холоден, как мрамор, а дыхание слабое, поверхностное, но стабильное. Чимин боится, что Навь все же собирается забрать его. Но в таких условиях он не может помочь Чонгуку ничем, кроме заботы и песни. Его дар должен возвращать жизнь даже туда, где ее не было долгие годы, но сможет ли он помочь именно Чону, который отнюдь не является простым человеком. Он другой. Чон породил в нём что-то новое, какое-то чувство, которое он раньше не испытывал, но неопытность в таких вопросах не позволяет ему понять, что оно значит. Пак всегда считал себя довольно умным, эрудированным человеком с большим словарным запасом, но сейчас он не может по-другому описать свои эмоции и желания, кроме как: «Я хочу, чтобы Чонгук жил. Он очень красивый. Мне нравится его голос. Я не уйду без него». Почему его мнение об этом парне так быстро изменилось?       Проходит ещё какое-то время, прежде чем Чонгук начинает шевелиться. Открывает глаза. Они оказываются темными, но ясными. Первое, что он видит перед собой, — это склоненное над ним лицо Чимина, озаренное светом от костра и Оберега.       Он чувствует, как блондин сжимает его руку, наверняка в попытке согреть, но не отдёргивает ее, наблюдая за лицом Пака, на котором появляется слабая улыбка.       — Ты снова пел? — хрипло спрашивает он.       Чимин кивает, смущённо отводя взгляд и садясь немного подальше от Чона.       — Ну… это чтобы ты вернулся, — пожимает плечами Пак. — Я хотел помочь тебе… Как ты мне помогал много раз.       Чон морщится, руками помогая себе принять сидячее положение. Он все ещё довольно слаб, но уже начинает набирать силы, а значит, им всего лишь нужно немного времени.       Чимин молчит, хоть на языке и крутится куча вопросов, как к Чону, так и к самому себе. Он находится в самом центре мира всех неупокоенных душ, но почему-то уже не боится и не паникует. Снаружи воет вьюга Нави, но здесь, в этом островке света и тепла, созданном его усилиями, находиться почти… спокойно.       — Ты знаешь, — начинает Чонгук, глядя на небольшой костёр, — я всегда думал, что твой свет… он ослепит меня. Он предназначен для обычных людей, а мне сделает только хуже, учитывая мою врождённую связь с Навью.       Чимин поднимает взгляд на него. Он тоже так думал, так что здесь нет мест осуждениям.       — А теперь?       — Теперь… — Чонгук поворачивает голову, его темные глаза встречаются с небесными глазами Чимина. — Теперь я на себе познал, в чём был не прав. Он… как первый луч рассвета после долгой ночи. Теплый. Нежный. Неугасаемый даже в кромешную тьму, — он делает паузу. — А мои способности работают совсем по-другому.       — Твоя тьма, — перебивает его Чимин, его голос дрожит, — твоя тьма — это не грязь и не зло, как я думал всю жизнь. Без твоей тьмы… мой свет стал бы беспомощен. Я бы погиб в первый же час, — он смотрит на ладонь Чонгука, лежащую рядом, вспоминая, какой она была мягкой и большой в его руке. — Ты сильнее и храбрее, чем кто-либо, кого я знаю, Чонгук. И твоя тень… она прекрасна. Потому что она — часть тебя. Я думаю, что никогда не смогу тебя отблагодарить.       — О какой благодарности идёт речь? Я готов был всё сделать, чтобы не дать тебе погибнуть, — в глазах Чона что-то мелькает. Какая-то невидимая стена рушится на атомы. — Я… я так долго был один. Так долго меня видели только как «отмеченного». Ты стал для меня особенным сразу же, как начал воспринимать всерьёз.       — Ты тоже… стал для меня особенным, — шепчет Чимин. Он поднимает руку, осторожно касается щеки Чонгука, смахивая пыль Нави. Кожа под пальцами холодная, но живая. — Я даже сам не знаю, о чём говорю, но мне так понравилось видеть тебя настоящего. Того, кто борется. Кто з-защищает. К-кто вел меня сквозь этот ад, — он наклоняется ближе, даже не осознавая этого в полной мере. Расстояние между ними значительно сокращается. — Я в-волнуюсь, потому что признаюсь в таком важном для меня, н-не обращай вниман-…       Договорить ему не удаётся. Чонгук не выдерживает первым, перехватывая младшего за подбородок и впиваясь в его пухлые губы.       Это не страстный, а скорее нежный, сладкий поцелуй. Поцелуй благодарности, признания, прорывающегося сквозь страх и предубеждения по поводу этих запретных, неправильных чувств, таких же хрупких и одновременно сильных, как свет Оберега в кромешной тьме.       Чимин замирает на мгновение, шокированный. Потом отвечает. Сначала неуверенно, почти испуганно, потому что думает, правильно ли он поступает. Что скажут люди из поселения? Что скажет старейшина, когда узнает об их союзе? Или… Может это просто ничего не значащий поцелуй, мимолетная страсть, которой они не способны противостоять.       Но ему, такому светлому и доброму, хочется быть ближе к грозному и страшному Чонгуку. Он начинает отвечать с нарастающей жаждой, как человек, нашедший воду в пустыне. Его руки, холодные и сильные, вцепляются в плащ Чимина, притягивая его ближе. В этот момент хочется забыть о Нави, о холоде, о пути назад. В этом поцелуе есть все: боль одиночества, горечь непонимания, ярость борьбы и сладость обретенного доверия, теплый свет и прохладная тень, наконец-то сплетающиеся воедино.       Когда они наконец разъединяются, дыхание сбивается, щеки пылают, даже несмотря на холод, они смотрят друг другу в глаза. Никаких слов уже не нужно. Солнечный Оберег между ними светится чуть ярче, как будто одобряя все происходящее, но на него уже никто не обращает внимания. За стенами все еще бушует тьма, но теперь у них было нечто большее, чем надежда. У них было понимание. И новые чувства, рожденные в самом сердце Тени, освещенные Живой Песней.       Золотистый свет Солнечного Оберега, лежавшего рядом, дрожит на их лицах, подчеркивая блеск в глазах — растерянность, изумление и прорвавшееся пламя желания. Тишину грота нарушало только их прерывистое дыхание и далекий вой вьюги за пределами укрытия.       Чимин все еще держит руку на щеке Чонгука. Его пальцы, обычно такие уверенные, когда касаются струн или направляют силу Песни, сейчас дрожат. Он смотрит в темные, бездонные глаза брюнета, в которых теперь плавает что-то новое — не страх и не мрак Нави, а уязвимость, шок и жажда, зеркально отражающая его собственную.       — Я… — начинает Чимин, но слова застревают в горле. Чонгук тоже не спешит тратить время на разговоры. Вместо них он наклоняется снова, на этот раз целуя уголок рта Чимина, затем его скулу, веко, чувствуя под губами тонкую, холодную кожу. Каждое прикосновение тёплых губ горит. Он исследует незнакомую но желанную территорию губами.       Чимин замирает, его тело напрягается на мгновение. Инстинктивная реакция человека, не привыкшего к ласке. Чимин привык дарить радость и любовь другим, но чтобы то же самое делали для него… Такое впервые. Но ему удаётся наконец выдохнуть, длинно и глубоко, а его руки, лежащие на коленях, поднимаются, обнимая шею Чона. Сначала неуверенно, потом сильнее, притягивая его ближе.       Чонгук одобрительно хмыкает, спускаясь поцелуями к основанию шеи Чимина. Он, не чувствуя сопротивления, становится более напористым и уверенным в правильности своих действий. По телу Пака пробегают мурашки, заставляя его слегка задрожать.       — Ты… такой теплый, — шепчет Чонгук, его голос, всегда хриплый, становится еще ниже, насыщеннее, звучит прямо в ухо Чимину, вызывая новый прилив волны тепла внизу живота. Его губы скользят по линии челюсти блондина к чувствительной мочке уха, слегка задев ее зубами.       Чимин вскрикивает от неожиданного удовольствия, его руки опускаются на плечи Чонгука, пальцы вцепляются в ткань его походной рубахи.       — Чонгук… — его голос звучит плаксиво и хрипло одновременно, срываясь. Он откидывает голову, открывая шею для новых прикосновений. — Пожалуйста… Сделай что-нибудь…       — Так я уже делаю, малыш, — ухмыляется старший.       — Н-нет… Жарко.       Это все, что нужно было Чонгуку, чтобы окончательно сорваться с цепи. Его сдержанность, его постоянная осторожность, кажется, тают под жаром их взаимного желания и света парня, который сегодня точно отдастся ему без остатка.       Он принимается расстегивать застежки на груди Чимина, его пальцы, ловкие и точные в темноте Нави, делают все быстро, будто ему не первый раз приходится заниматься любовью в тусклом свете. Кожа блондина под тканью оказывается горячей, гладкой, без единого волоска. Он среднего телосложения, когда напрягает живот, можно увидеть мышцы пресса.       Чонгук прижимает ладони к грудной клетке Чимина, чувствуя бешеный стук его сердца под ребрами, затем медленно проводит вниз, к плоскому, напряженному животу. Тот вздрагивает из-за разницы температур. Руки Чона прохладные, с длинными узловатыми пальцами.       Чимин стонет, когда пальцы Чонгука скользят под пояс его широких штанов, касаясь линии бедер. Его собственные руки тянутся к одежде Чонгука. Он старается не запутаться со всеми ремнями и завязками, с трудом привыкая к плохому освещению. Чонгук улыбается уголком губ, помогая нетерпеливому блондину.       Наконец, грубые ткани оказываются на земле вместе с плащом Чимина, образовав стараниями Чона подобие ложа на холодном камне. Они оказываются полуобнаженными друг перед другом в слабом золотистом сиянии.       Чимин опускает взгляд. Тело Чонгука… другое. Не такое гладкое и светлое, как его собственное. Оно покрыто старыми, тонкими шрамами — следы невидимых битв с духами, знаки его связи с Навью. Чонгук не такой мягкий, как он. Мускулатура плотная, сильная, но не грубая. И сейчас оно напряжено. А между бедер уже явственно вырисовывается твердая, внушительная линия его возбуждения под тонкой тканью белья. Чон не двигается, давая себя рассмотреть.       Желание ударяет в Чимина с новой силой. Он медленно придвигается ближе к Чону, поднимая голову, чтобы прочитать на лице старшего, что он обо всем этом думает. Его небесные глаза, полные решимости и нежности, поднимаются к лицу проводника.       — М-можно? — шепчет он, и его пальцы дрожат, когда он стягивает последнюю преграду с бедер Чонгука, получив в ответ ухмылку и кивок.       Чонгук не торопит, наблюдая, как его член, полностью возбужденный, толстый и длинный, с натянутой кожей и влажной багровой головкой, освобождается. Он темнее кожи Чимина, мощный, как и все в Чонгуке. Чимин чувствует комок в горле от смеси благоговения и жгучего желания.       Он обхватывает основание рукой, ощущая горячую пульсацию вен, твердость под ладонью. Его взгляд скользит вверх, встретившись с горящим взором Чонгука, полным немого вопроса и предвкушения.       Чимин решает больше не ждать. Он наклоняется и проводит языком по всей длине снизу вверх, от мошонки к чувствительной головке, собирая солоноватую каплю предсемени. Чонгук резко втягивает воздух, его бедра непроизвольно дёргаются вперед.       — Чимин… — его имя сорвалось с губ как стон. — А я не знал, что ты так умеешь.       Чимин краснеет, издавая смущённый писк, но не прерывает ласк. Он открывает рот и берёт головку внутрь, обхватив ее губами. Он двигается медленно, осторожно, изучая реакцию. Его язык скользит по уздечке, по вене, лаская чувствительную кожу. Он опускается ниже, принимая в рот все больше, пока его губы не смыкаются у основания, а нос не упирается в темный лобок. Чонгук рычит, низко и глубоко, его пальцы вцепляются в волосы Чимина, не толкая, а просто держась и поглаживая, как бы подтверждая, что он все делает правильно.       Чимин находит ритм — плавный, глубокий, с лёгким вакуумом на подъёме. Его свободная рука скользит между бедер Чонгука, чтобы ласкать его мошонку, нежно перебирая пальцами. Каждый стон, каждый вздох, каждый толчок бедер Чонгука подстегивают его. Он чувствует как член пульсирует у него во рту, как растет напряжение в теле брюнета. Чимин старается угодить Чонгуку, выразить свои чувства через действие, через эту новую, интимную близость.       Чонгук не привык оставаться в стороне. Его руки скользят по плечам, спине Чимина, спускаются к его мягким ягодицам, сжимая их сквозь ткань. Чон закатывает глаза, чувствуя мягкую гладкую кожу под пальцами. Его руки находят выпуклость возбуждения Чимина и начинают массировать ее через штаны — сначала осторожно, затем сильнее, в такт движениям его головы. Волны удовольствия накатывают на Чимина с двух сторон — от того, что он делал, и от того, что делали ему. Он никогда бы раньше не посчитал себя извращенцем, но сейчас не может по-другому объяснить, почему получает такое болезненное и нестерпимое удовольствие от всего происходящего. Он стонет, вибрация передаётся по члену Чонгука во рту, заставляя того выгнуться дугой с низким рыком.       — Ох, боги… Чимин… Я… — Чонгук пытается предупредить, вставить хоть слово в эту симфонию из пошлых и извращенных звуков по типу стонов, причмокивания, всхлипов, но Чимин только ускоряет темп, глубже заглатывая, его пальцы сжимают основание органа, почему-то доверяясь своим инстинктам. Он хочет довести его до края именно так. Тело Чонгука напрягается как тетива лука, он резко выдыхает, и горячая, солоноватая субстанция попадает Чимину в горло. На удивление, ему даже не противно. Он принимает все, что даёт ему тело Чона, продолжая мягко ласкать языком головку, пока последние спазмы не отпускают Чонгука, и тот не падает на спину на груду одежды, тяжело дыша и прикрывая глаза. Лицо расслабленное, почти беззащитное.       Чимин медленно освобождает его член, вытирает губы тыльной стороной ладони. Его собственное возбуждение уже выглядит болезненным, требовательным. Он выпрямляется, дрожащими руками начиная расстёгивать широкие походные штаны. Когда руки окончательно перестают его слушаться из-за волнения, на помощь приходит уже пришедший в себя Чонгук. Тот мягко отодвигает ладони блондина, медленно развязывая все пояса и спуская ткань по пышным, но всё ещё довольно стройным бёдрам. Его член, идеально гладкий, намного светлее, чем у Чона, с каплей предэякулята на головке, стоит твердо и прямо уже давно.       — Разрешишь мне сделать нам обоим очень приятно, малыш? — тихо начинает Чон, запуская одну руку в светлые волосы.       Чимин оглядывает парня перед собой. Его взгляд, мутный от возбуждения, падает на пах Чона, затем поднимается к его лицу, пылающему желанием и вопросом. В его темных глазах нет удивления, только глубокая сосредоточенность и та же жгучая потребность. Он слабо кивает, перехватывая руку старшего, что гладит его по голове, вызывая приятную мелкую дрожь.       — Да… — шепчет он хрипло. — Хочу чувствовать тебя там, — Пак смущённо опускает взгляд в пол, когда Чон слегка приподнимает его, чтобы переместить на наиболее мягкое место на их своеобразном ложе. Возможно, стоило бы заняться сексом по приходу в поселение, на комфортной и просторной постели, но они ясно понимают, что не способны противостоять желанию, накатившему так неожиданно и резко.       Брюнет наклоняется, соединяя их губы снова — страстно, влажно, без лишних резких и быстрых движений. Зачем эта напыщенность, если они все делают в своё удовольствие? Его руки скользят под бедра Чимина, приподнимая его таз. Пак и сам помогает, сгибая дрожащие от волнения и нетерпения ноги в коленях, разводя их шире и открываясь перед человеком, который каких-то пару дней назад был для него чужим, а сейчас уже является центром вселенной. Его взгляд прикован к Чонгуку, полный доверия и ожидания. Он уверен, что не пожалеет о своём выборе. Чонгуку действительно можно довериться, он именно тот партнёр, который доказывает свою любовь делом, а не пустыми словами. И пусть их чувства зародились совсем недавно, Пак практически не сомневается, что эти отношения не игра над его мягким характером и излишней доверчивостью.       Чонгук знает, что нужно Паку, чтобы он получил столь желанную разрядку. Он плюёт в ладонь, смазывая свой напряженный член, затем осторожно проводит головкой по промежности блондина, собирая влагу, скользит ниже, к тугому, темному входу. В поселении можно было бы использовать специальные скользящие отвары, но в их непростой ситуации приходится выкручиваться по-своему.       Он чувствует, как тело под ним напрягается, и останавливается, наклоняясь и целуя Чимина в шею. Он достоин хорошего отношения к себе, достоин быть любимым и желанным. Чонгук хочет, чтобы он получил удовольствие и хочет помочь ему достичь самого пика.       — Расслабься… Доверься мне, малыш, — шепчет он, его голос звучит как обещание, тихо и низко, так, чтобы Пак не вышел из зоны комфорта, но смог разобрать и понять все слова.       Чимин выдыхает, сознательно расслабляя мышцы.       — Х-хорошо, Ч-чонгук-и…       Чон надавливает. Головка встречает сопротивление, но осторожное, упорное давление, смешанное с влагой и его слюной, делает свое дело. Он чувствует, как тугое кольцо мышц поддается, пропуская его головку внутрь. Пак вскрикивает — не от боли, а от неожиданной полноты, от ощущения вторжения и принятия одновременно. Его пальцы впиваются в плечи Чона.       — Хорошо? — спрашивает Чонгук, замерший, чувствуя жар и тесноту вокруг своего члена. Он морщится от сильного давления.       Чимин кивает, его лицо искажено смесью не испытываемых раньше ощущений.       — Да… Продолжай, только… помедленнее… Пожалуйста.       Чонгук вводит еще немного, сантиметр за сантиметром, позволяя телу Пака адаптироваться, привыкнуть к его немаленькому размеру. Он наклоняется и целует его, шепча слова ободрения, ласкает его член, который твердеет и слегка увеличивается под его прикосновениями. Наконец ему удаётся проникнуть до конца с отчетливым шлепком. Они оба замирают. Чон закусывает губу, чтобы сдержаться и не кончить сразу от невозможной узости, а Пак прикрывает веки, привыкая к новым ощущениям и к тому, как приятно головка члена давит на простату.       Ему кажется, что он чувствует и слышит каждое биение сердца Чонгука, каждый вздох, его жар, его абсолютную отдачу. Момент становится невероятно интимным, ещё немного и он бы точно покраснел от смущения.       — Ты… такой… большой, — выдыхает блондин, его голос становится сдавленным.       Чонгук начинает двигаться. Сначала делает медленные, плавные толчки, выходя почти полностью и снова погружаясь до упора, максимально увеличивая амплитуду. Каждое движение Пак замечает, как напрягаются мышцы старшего. Мускулы на руках увеличиваются, пресс становится более выраженным, но дыхание не сбивается. Тело Чимина постепенно открывается брюнету, принимает его полностью, отвечая встречными толчками бедер и стонами. Его стоны становятся громче, увереннее, переходя в грудное рычание и тихое шипение от постоянной стимуляции чувствительного комочка внутри. Его ноги обвивают бедра Чонгука, притягивая его ещё ближе.       Ритм постепенно ускоряется. Теперь Чимин уже не стесняется громко стонать, хвататься руками за плечи Чона, ногтями оставляя мелкие, неглубокие царапины. Кто бы подумал, что их порыв помочь поселению закончится именно так — горизонтально. Чонгук входит в него с силой, чувствуя, как его собственное удовольствие нарастает, как тугой узел закручивается все туже внизу живота. Он смотрит в поплывшие глаза Чимина, такие светлые, как само небо, но теперь пылающие внутренним огнем, отражением его собственной тени и их страсти. Его руки держат бедра младшего, пальцами впиваясь в мясистую плоть.       Чимин отвечает ему с тем же интузиазмом. Его руки скользят по спине Чонгука, впиваясь в спину, подталкивая его в такт движениям. Его тело напрягается от каждого толчка, принимая его полностью. Он не просит быть аккуратнее или помедленнее, он требует больше, глубже, быстрее. Его член уже давно трётся о живот Чонгука, оставляя влажные полосы. Снова такой твердый и возбуждённый.       — Чонгук-и… Я… Ох… — его крик сливается с рычанием, когда Чон с лёгкой усмешкой сжимает член млашего у основания, а затем движет рукой вверх, начиная быстро надрачивать орган в такт толчкам. Чимин выгибается дугой, тут же сжимаясь вокруг члена Чонгука как тиски.       Это становится последней каплей для Пака. Он вскрикивает, короткое, но такое приятное «малыш» срывается с губ Чонгука. Волна оргазма накрывает его с сокрушительной силой. Он сильно сжимает Чона в себе, давая ему совершить последний, особенно глубокий толчок, замирает, чувствуя, как его горячее семя выплескивается глубоко внутрь. Чон почти до крови закусывает губу, его тело дрожит, он прижимается лбом к плечу младшего, задыхаясь.       Он следует за блондином почти мгновенно. Его тело напрягается в последний раз, и он кончает на живот младшему, белёсая субстанция смешивается с потом между их тел. Его крик глухой, хриплый, полный абсолютного освобождения и наслаждения.       Чон переворачивается и падает на груду одеяний, тяжело дыша, утыкаясь куда-то в шею Пака. Холод камня под ними кажется уже не таким пронизывающим. Чимин лежит, тяжело дыша, как после долгой пробежки, перебирая тёмные волосы на макушке Чона и слушая бешеный стук его сердца, постепенно замедляющийся. Чимин не может отделаться от мысли, что ничего лучше в жизни ещё не испытывал. Его со стопроцентной вероятностью осудят в поселени, узнав о связи с Чонгуком, но ему уже всё равно. Это чувство близости, полного слияния, стало для него настолько новым и ошеломляющим, что отказываться от этого и в дальнейшем он не планирует. Только если… Этого не захочет сам Чон.       Рука брюнета медленно скользит по бедру Чимина, лаская, успокаивая. Его дыхание выравнивается уже через несколько минут.       — Ты… — начинает он, голос ожидаемо разбитый, но всё так же с теплыми нотками. — Ты был невероятен, малыш.       Чимин поднимает голову, улыбаясь устало, но счастливо. Он оставляет короткий поцелуй в центре груди Чонгука.       — Я не сделал тебе больно?       — Нет, мне так… хорошо сейчас, — шепчет Чимин, его пальцы путаются в волосах старшего. — Можно вопрос?       Чон хмурится, замечая в голосе блондина нотки откуда-то появившегося страха или… неуверенности.       — Конечно.       — Мы теперь всё ещё друзья? — совсем тихо интересуется Чимин. — П-просто у меня никогда не было подобных ситуаций. Ты мне нравишься, но я не знаю, что это для тебя значит. Когда мы вернёмся в поселение, будем делать вид, будто ничего не произошло?       — Я не собираюсь закрывать глаза на нашу связь, — твёрдо отвечает Чон. — У нас взаимные чувства и ни единого повода, чтобы пытаться забыть всё то, что произошло между нами. Для меня это много значит, а для тебя?       — Это так непривычно, — признаётся младший. — Но да, я бы хотел больше узнать тебя. Как бы ни было тяжело, вместе мы справимся.       — Давай попробуем, Чимин, — серьёзно отвечает брюнет.       Чимин кивает, понимая, что впервые за долгое время ощущает себя на своём месте. И Чонгук думает о том же самом. Вечный шепот мертвых, холодное присутствие Нави, которое всегда было частью Чонгука — сейчас отступает. Заглушенное их теплом, их страстью, их связью. Он прижимается губами к его шее.       — Спи, малыш, — шепчет он. — Я буду здесь. Нам нужно набраться сил на обратную дорогу.       Чонгук кивает, его веки уже тяжелеют. Его руки крепче обнимают Чимина, прижимая его к себе, как к единственному источнику тепла и безопасному месту в этом ледяном мире. Даже Солнечный Оберег, лежащий рядом, кажется, светится чуть ярче, охраняя их сон. Они засыпают сплетенными на пороге мира мертвых, но полные жизни, тепла и новыми, постепенно начинающими зарождаться чувствами. Путь домой может подождать. Сейчас у них есть мотивация и причина, чтобы вернуться невредимыми — их запретная связь, победившая даже тень Нави. И уже совсем не страшно, ведь главное — они есть друг у друга.