Тишина под кожей

      Туман в этом районе Сеула стелился низко, словно тяжелое, промокшее одеяло, цепляясь за углы старых зданий и вязко обволакивая редких прохожих. Свет неоновых вывесок дрожал, отражаясь в рваных лужах на потрескавшемся асфальте. Монотонный плеск дождя по крышам и водостокам был почти убаюкивающим, пока ночную вязь не разрезал первый выстрел. Короткий, глухой хлопок, как предвестник бури, пробрал до костей. Ему ответили ещё три с разных сторон, глухо, но с отчётливой металлической отголоской, будто этот квартал давно привык к подобным звукам.              Где-то в глубине узкого прохода между домами раздались крики, быстро перешедшие в хрип. Сухой звук обуви, скользящей по мокрому камню, приближался, сливаясь с шумом дождя. В тумане мелькали смазанные силуэты, один падал, другой спотыкался, третий исчезал за углом, оставляя за собой только следы в мутной воде. Через мгновение всё стихло, и над городом вновь воцарился хлюпающий ритм капель, сбивающийся лишь от далёкого грохота грузовика на мосту.              Из полутьмы показалась фигура. Высокая, но сейчас согнутая, как зверь, пытающийся утаить свою рану от чужих глаз. Пальто висело тяжелой тряпичной тенью, сливаясь с влажным воздухом. На плечо капала кровь тёмная, густая, почти чёрная в тусклом свете фонаря. Альфа дышала прерывисто, с каждым вдохом и выдохом выдавливая из груди сдавленный стон, но шла вперёд, будто её толкала не сила, а лишь голое упрямство. Левая рука безвольно свисала вдоль тела, пробитая пулей, а в боку горел огнём кусок металла, не давая ни шагнуть быстрее, ни остановиться.              Дорога под ногами блестела, превращаясь в зыбкое зеркало, где неон багрово-фиолетовыми разводами растворял её отражение. Каждое движение оставляло алую полосу, размываемую дождём. Глаза, затенённые капюшоном, метнулись в сторону тусклого света, падающего из-под козырька небольшого дома. Этот свет казался чужим в мёртвом переулке, слишком тёплым, чтобы быть частью этой ночи. И именно туда она сделала последние два шага, прежде чем колени подкосились, а тело, потеряв равновесие, рухнуло на промокший тротуар.              Под зонт, дрожащий от набегающих капель, падал мягкий ореол света от старой уличной лампы. Тонкое, хрупкое свечение разрезало темноту едва заметным кругом, в котором рябил дождь. Женщина с усталым лицом неспешно сворачивала к калитке. На плечах светлое пальто, уже напитавшееся влагой, в руках сумка с документами и небольшая сетка с продуктами. Она шла неторопливо, будто весь город с его шумом и опасностями был где-то очень далеко, за несколькими слоями стекла.              Но шаги замерли, когда в этой светлой зоне показалась тёмная, почти бесформенная тень. Сначала омега подумала, что это выброшенный мешок с мусором или какой-то хлам, оставленный соседями. Но слабое движение едва заметный судорожный вдох заставило её сердце сбиться с ритма. Она сделала осторожный шаг вперёд, прищурилась, и только тогда увидела, что на асфальте лежит человек.              Лицо раненой было скрыто под капюшоном, ткань тёмного пальто слиплась от дождя, а вокруг собиралась размытая алая лужа. Пальцы крепко сжимали оружие, хотя хватка уже ослабла. Рюджин понимала, что разумнее отойти, позвонить в полицию, просто закрыть за собой дверь и забыть. Но ноги словно приросли к мокрому камню. Она медленно опустила зонт, присела рядом, и дождь тут же забарабанил по её волосам, стекая ледяными ручейками за воротник. Осторожно коснулась плеча незнакомки та слабо застонала, но не отодвинулась. Под пальцами омега ощутила горячую, пульсирующую кровь, смешанную с дождевой водой. Тогда она решилась сунула зонт под локоть, подхватила раненую под руки, стараясь не обращать внимания на вес и хриплое дыхание у самого уха.              Взгляд, который открылся, когда капюшон соскользнул, ударил сильнее любого крика. Сквозь прилипшие к лицу мокрые волосы смотрели глаза, в которых горела смесь боли и вызова. Этот взгляд был из тех, что запоминают на всю жизнь, даже если видят лишь мгновение. И всё же вместо страха женщина почувствовала странное, непрошеное желание защитить ту, кто едва держался на ногах. Рюджин тащила незнакомку тяжёлую, словно вся пропитана свинцом через узкий, тёмный коридор подъезда. Пакет с покупками остался брошенным у крыльца, руки уже ломило от усилий, но она не останавливалась. Каждое движение отдавалось в плечах острым, тянущим болем, однако бывший медик не останавливалась              Тело раненой альфы обмякало всё сильнее, и только редкие судорожные вдохи напоминали, что она ещё жива. Запах крови теперь был везде, он въедался в одежду, в волосы, в стены. Под подошвами шлёпала вода с улицы, оставляя мутные следы на старом полу. Добравшись до квартиры, Рюджин распахнула дверь плечом и втянула гостью внутрь. Дом встретил их тишиной, пропитанной запахом сухих трав и чего-то аптечного. В глубине слышался тихий тиканье старых настенных часов.              Альфа, опершись о косяк, вдруг пошевелилась. В её правой, пусть и дрожащей, руке блеснуло лезвие ножа небольшого, складного, но вблизи выглядело оно как очень убедительный аргумент. Йеджи держала его так, словно даже в этом состоянии готова была перерезать горло первому, кто приблизится слишком близко. Женщина лишь скользнула взглядом по оружию, не меняя выражения лица.              — Какая трогательная благодарность, — сухо заметила она, наклонившись, чтобы убрать с пола капли крови, которые уже успели упасть с пальцев незваной гостьи. — Обычно люди хотя бы «спасибо» говорят, прежде чем угрожать тому, кто их сюда затащил.              Йеджи, тяжело дыша, прищурилась. В её взгляде блеснула тень усмешки, но она не убрала нож. Вода с её плаща капала на пол, смешиваясь с багровыми разводами.              — Добро пожаловать домой, — сказала она тихо, но так, будто эти слова были не приветствием, а чёткой установкой, фактом, с которым Рюджин придётся смириться.              Омега криво усмехнулась, не смягчив холодного выражения.              — О, ну если это «мой» дом, то правила тут простые, кровоточащие гости моют за собой пол. И лучше без ножей, они портят мебель.              Она подошла ближе, не обращая внимания на лезвие, и одним движением выбила оружие из руки альфы, так быстро и точно, что та едва успела моргнуть. Нож со звоном упал на пол, отскочив к стене.              — Сюда ты пришла по своей воле или нет неважно, — добавила Рюджин уже холоднее, почти стальным голосом. — Но, если собираешься истечь у меня кровью, будь доброй, сделай это на газетах.              Хван прикусила губу, и что-то вроде смеха едва коснулось её дыхания. Но она не возразила. Рюджин молча подняла нож с пола, щёлкнула механизмом, сложив лезвие, и без лишнего взгляда бросила его на тумбочку у двери.              — Проходи, — бросила она коротко, но не как приглашение, а как приказ. — Если, конечно, хочешь, чтобы я успела тебя зашить до того, как ты выльешь весь свой «особо ценный» запас на мой ковёр.              Йеджи, стиснув зубы, оттолкнулась от стены и сделала пару шагов внутрь. Плечи её слегка дрожали, но взгляд оставался цепким, изучающим, словно даже в таком состоянии она пыталась оценить, насколько опасна эта хмурая омега с острым языком. Рюджин указала на стул у стола.              — Садись. И не вздумай падать, поднимать я тебя второй раз не собираюсь.              Альфа опустилась на край сиденья, стараясь держаться прямо, хотя каждая мышца её тела протестовала. Она наблюдала, как хозяйка дома отмывает руки, потом достаёт из ящика перчатки и надёжно защёлкивает резинку на запястьях. Когда омега вернулась к столу, она без предупреждения расстегнула пальто гостьи, и с приглушенным чавканьем ткань отлипла от раны, насыщенной кровью. Йеджи тихо выдохнула сквозь зубы, но женщина даже не подняла глаз.              — Если собираешься стонать, делай это тише, — сухо сказала она, обрабатывая рану антисептиком. — Соседи у меня нервные, любят звонить в полицию.       — Ты всегда такая… гостеприимная? — хрипло спросила она.              — Только для тех, кто приносит с собой пули и угрозы, — холодно ответила Рюджин, накладывая швы быстрыми, уверенными движениями. — Для остальных у меня чай и печенье.       Когда последний шов был затянут, омега аккуратно наложила повязку и откинулась, снимая перчатки.              — Жить будешь. К сожалению для твоих врагов, — сказала она, выпрямляясь и скрещивая руки на груди. — А теперь расскажи, зачем ты принесла мне весь этот цирк под дверь.              Йеджи, всё ещё чуть бледная, но уже с тем самым опасным блеском в глазах, медленно подняла голову.              — Будто бы я специально, — тихо произнесла она. — И как мне к тебе обращаться то?              Рюджин молча убрала инструменты в ящик, с тем же холодным, отточенным порядком, с каким хирург после операции складывает стальные зажимы на поднос. Лицо её оставалось непроницаемым, словно в комнате не сидела вооружённая альфа, а на стуле лежала мешковина с картошкой.              — Рюджин.              — Ну спасибо Рюджин, я Йеджи. — Омега ни как не ответила на это.              Она достала из шкафа чистое полотенце, бросила его на стол так, чтобы Йеджи могла дотянуться, и, даже не посмотрев в её сторону, направилась к окну. Там, за мутным стеклом, ночной дождь струился длинными дорожками, размывая тёмные силуэты улиц. Туман клубился под фонарями, пряча всё, что могло подкрасться к дому. Рюджин прищурилась, прислушиваясь к привычной ночной тишине, в этих районах она умела различать опасность по самой незначительной перемене звуков.              — Можешь остаться здесь, — сказала она наконец, оборачиваясь. — Но не обольщайся. Это не предложение гостеприимства. Это просто… временное укрытие. До утра.       — Я редко бываю желанной гостьей, — хрипло произнесла альфа, чуть склонив голову.              — Ты не гостья, — ровно ответила Рюджин, — ты проблема, которую придётся терпеть, пока она не перестанет кровоточить.       Она указала на узкий диван у стены.              — Место для ночлега. Подушка в шкафу. Одеяло тоже. Туалет налево, кухня направо. К холодильнику не подходи, я знаю, сколько там яиц.              Йеджи тихо усмехнулась, но спорить не стала. С трудом поднявшись, она переместилась к дивану, оставляя за собой тонкий кровавый след на полу. Рюджин заметила этот след краем глаза и, вздохнула.              — И да, — сказала она, — если кто-то ночью постучит, молчи и не двигайся. Если будешь шуметь я тебя просто выставлю на улицу.              Туман за окном густел, затягивая улицу почти непроницаемой серой пеленой. Рюджин после всех проведенных действий стояла неподвижно у окна, вслушиваясь в ночной город. За её спиной Йеджи устроилась на диване, но спать не собиралась. Запах крови в комнате уже смешался с ароматом сушёных трав, но всё ещё ощущался, напоминая о ночи снаружи. Альфа медленно откинулась на подушку, пальцами машинально поглаживая повязку на боку. Она не задавала вопросов лишь наблюдала, как женщина двигается, проверяет замки, поправляет шторы, переставляет баночки на кухонном столе.              — Ты ждёшь кого-то? — голос Йеджи прозвучал низко.              — Я жду утро, — отрезала она, — а оно, в отличие от людей, всегда приходит.              Йеджи хмыкнула, но промолчала. Она закрыла глаза, лишь на секунду позволяя себе провалиться в зыбкое состояние между сном и бодрствованием. Но стоило внизу, за тонкими стенами, раздаться тихому щелчку словно кто-то осторожно наступил на мокрый асфальт, альфа тут же распахнула глаза.              Рюджин уже стояла, напряжённая, как тетива, прислушиваясь к звукам за дверью. Она подняла руку, требуя тишины. Внезапно стало слышно, как в подъезде скрипнула ступенька, затем короткий стук и всё снова замерло.              — Это не соседи, — тихо сказала она, и в её голосе впервые за вечер проскользнуло что-то похожее на тревогу.              Хван, несмотря на усталость, поднялась, опираясь на спинку дивана. Боль в боку отозвалась остро, но она не отвела глаз от двери.              — Тогда, может, пора узнать, кто именно так жаждет нас увидеть, — медленно произнесла она, и в её тоне сквозило не столько любопытство, сколько готовность.              Рюджин посмотрела на неё, оценила бледность лица и чуть приподнятые плечи, а потом тихо, но решительно сказала:                     — Ты сидишь. Я разбираюсь.              Но Йеджи не шелохнулась. Омега медленно, повернула замок, приоткрывая дверь ровно настолько, чтобы оценить, кто стоит снаружи. Влажный туман сразу же рванулся в квартиру, обдав прохладой и запахом мокрого асфальта. И в этой белёсой дымке, под моросящим дождём, стояла Юна младшая сестра, с капюшоном, сползшим на затылок, и сияющей улыбкой, которая не знала границ.              — Ну здравствуй, сестрёнка! — её голос разрезал глухую тишину квартиры, словно звонкий колокольчик. — Ты даже не представляешь, как я соскучи...              Юна переступила порог и на полуслове замерла. Её взгляд упал на тёмно-красные разводы у двери свежие, ещё не успевшие впитаться в старый линолеум. Радость на лице мгновенно растворилась, сменившись вытянутой, побелевшей маской ужаса.              — Что это?.. — тихо, но срывающимся голосом спросила она, переводя взгляд с пола на Рюджин, потом на диван, где, привалившись к подушке, сидела Йеджи.              Паника стремительно набирала обороты. Юна шагнула вперёд, хватая старшую за плечи.              — Ты ранена? Скажи, что это не твоя кровь! Господи, Рю, что здесь произошло? Кто это вообще?! — последние слова она почти выкрикнула, указав на альфу, в которой незнакомка и источник опасности слились в одно.              Йеджи, всё это время наблюдавшая молча, вдруг чуть склонила голову и заговорила ровным, спокойным тоном, словно хотела погасить этот огонь паники одним коротким движением.              — Это моя кровь, — тихо сказала она, глядя прямо на Юну. Голос альфы был не громкий, но в нём чувствовалась та уверенность, которая не оставляет места сомнению.              Юна перевела взгляд на неё и на мгновение в её глазах смешались недоверие, облегчение и всё ещё тянущая изнутри тревога. Она медленно отпустила Рюджин, но всё равно оставалась настороженной, словно ожидала, что в любую секунду появится что-то ещё или кто-то.              — Твоя? — переспросила она, не отрывая взгляда от Йеджи. — И ты... просто так здесь сидишь?              — Я не просто сижу, — ответила альфа, чуть иронично скосив взгляд в сторону Рюджин. — Я жду, когда ваша хозяйка снова повернёт разговор туда, куда ей нужно.              Шин, нахмурившись, тихо захлопнула дверь и провернула замок. Её движения были предельно спокойными, но в глазах мелькнула тень раздражения не на Юну, а на то, что утренняя тишина, на которую она рассчитывала, уже рассыпалась. Девушка стояла между ними, всё ещё словно пытаясь решить, кто здесь опаснее окровавленная незнакомка или холодная, сдержанная сестра, у которой явно были свои причины никому не рассказывать о сегодняшней ночи.              Юна, едва услышав слова Йеджи, сделала несколько быстрых шагов к дивану, как будто её внезапно потянуло к этому источнику чужой крови и усталого, но всё ещё опасного взгляда. Она наклонилась почти вплотную, откинула прядь со лба альфы и, прищурившись, начала разглядывать её, как диковинную находку.              — Ну надо же, — протянула она, губы тронула насмешливая улыбка. — А я думала, что сестра у меня вечно одна возится с какими-то подозрительными типами… а тут прямо живое доказательство. Красавица с пулей в боку. Как романтично.              Йеджи едва заметно напряглась, но в её состоянии на это не хватало сил. Голова чуть откинулась на подушку, дыхание сбивалось, и раздражение в глазах смешалось с блеклой бледностью лица. Ей было не до острых слов каждая попытка выдавить колкость казалась пустой тратой энергии. Тем более, убивать назойливую младшую сестру своей спасительницы сейчас было бы и глупо, и попросту невозможно. Юна же, как будто чувствуя это, продолжала мягко поддевать:       — И что же тебя так изодрало, красавица? Драка за место у бара? Или ты сама кого-то догнала, но споткнулась на финальном рывке? — она усмехнулась, и в её голосе зазвенела лёгкая издёвка, совсем без злобы.              Хван устало перевела взгляд на омегу. В этом взгляде не было привычной стальной уверенности, только тихая, почти безмолвная просьба убери её. Хотя бы на пару минут. Рюджин, перехватив этот сигнал, легко вздохнула, и, чуть склонив голову, обратилась к сестре уже в своём обычном сухом тоне:              — Юна. На кухню. Завари нам кофе. И быстро, пока я не передумала тебя впускать в следующий раз.              — Кофе? — младшая удивлённо вскинула бровь. — Это всё, что ты хочешь от меня после стольких недель молчания?              — И ещё, — перебила её Рюджин, делая шаг к столу, — завари травы. Лично для неё, — взгляд скользнул к Йеджи, — в банке на верхней полке. Запомни это не чай, а смесь. Две ложки, не перепутай.              Юна закатила глаза, но, всё же отступая к кухне, пробормотала себе под нос что-то о «деспотичных старших сёстрах» и «их кровавых подругах». В комнате снова стало чуть тише, только дождь за окном размеренно отбивал свой ритм. Йеджи позволила себе расслабить плечи и чуть глубже вдохнуть. Её взгляд на мгновение смягчился. Рюджин подошла к дивану, проверила повязку, и, не отрываясь от своих движений, тихо сказала:              — Потерпи немного. С травами тебе станет легче.              Шин поднялась с дивана, взгляд скользнул по тёмным, уже подсохшим пятнам на полу и по свежим, густым разводам у порога. Никто, кроме неё, эти следы убирать не будет. Она это знала так же точно, как знала, что Юна, вернувшись с кухни, пройдёт мимо, не заметив половины грязи, а Йеджи… Йеджи, будь на то её воля, оставила бы их, как метки на территории.              Она достала из кладовки старое ведро и щётку с изношенной щетиной. Холодная вода в тазу зазвенела от брошенного туда металлического ковшика, Рюджин присела, провела тряпкой по полу, и алые пятна начали растягиваться, превращаясь в мутно-розовые разводы.              — Сегодня явно не спать… — пробормотала она, работая машинально, но с той педантичной тщательностью, что у неё вырабатывалась годами. — Какое там утро, если ночь ещё только началась.              Щётка скрипела по линолеуму, и вместе с каждым движением из квартиры уходил запах свежей крови, оставляя только лёгкий, едва уловимый шлейф, который не выветрится даже к рассвету. В глубине коридора тускло мигала лампочка, роняя дрожащие отблески на мокрую поверхность пола, и это дрожание будто дразнило её, напоминая, что в любой момент всё может повториться. Она выжала тряпку, тяжело вздохнула и бросила взгляд в сторону дивана. Альфа сидела там, как тёмный силуэт на фоне серых теней комнаты.              — Похоже, завтра придётся взять выходной, — негромко продолжила Рюджин, будто разговаривала сама с собой, но достаточно громко, чтобы и гостья услышала. — Присматривать за одной упрямой, заносчивой… и, по всей видимости, бессмертной альфой.              В словах не было открытой злости, но в них чувствовалась усталость, приправленная сухим, чуть колким юмором. Она продолжала отмывать пол, пока вода в ведре не стала тёмно-багровой, и только тогда выпрямилась, смахнув со лба влажную прядь волос. Руки ныли, спина гудела, но порядок, наведённый ею, возвращал комнате ощущение контроля, которого так не хватало с момента, когда всё это началось.              Вдалеке, на кухне, звякнула чашка Юна, кажется, заканчивала с кофейником. А в гостиной Рюджин уже ставила ведро в сторону, бросив короткий взгляд на Йеджи. Юна вернулась из кухни так, будто это был полдень выходного, а не глубокая ночь, когда за окном туман давил на окна, а в квартире всё ещё витал еле заметный запах крови. В руках у неё был поднос с тремя чашками — две с кофе, одна с травяным настоем, и тарелка, на которой аккуратно лежали бутерброды с сыром и ветчиной, чуть кривые, но тёплые, ещё пахнущие свежим хлебом.              — Вот, — объявила она с таким видом, словно только что совершила подвиг мирового масштаба. — Ешьте, пока горячее.              Рюджин стояла, облокотившись на косяк, и наблюдала за этой странной сценой. Юна, беззаботно щебечущая посреди ночи. Альфа, полулежащая на диване с пулевым ранением, но всё равно ухитряющаяся смотреть так, будто она хозяйка положения. И всё это под аккомпанемент дождя за окном, в квартире, где буквально полчаса назад на полу ещё были лужи крови. Только с ней могло так статься никакой логики, только хаос и чужая воля, ворвавшаяся в жизнь без стука.              Йеджи, с благодарностью кивая Юне, осторожно взяла чашку с травами, но уже через мгновение в её взгляде мелькнула лениво-озорная искорка. Она сделала глоток, поморщилась и, не стесняясь, отставила кружку.              — А виски со льдом у тебя, случайно, нет? — спросила она с тем самым тоном, будто это был не вопрос, а очевидная необходимость.              Рюджин подняла бровь, голос её стал сухим, почти насмешливым:              — О да, конечно. Прекрасная идея. Добавим к кровопотере ещё и алкоголь, чтобы эффект был полным. Может, заодно тебе и сигару подать? Или, может, устроим тебе баню, чтобы швы разошлись?              Йеджи, не моргнув, склонила голову, как будто слова омеги её только забавляли.              — Я главный мафиози в этой части города, — спокойно, почти лениво произнесла она, глядя прямо в глаза Рюджин. — И, если захочу, могу пустить каждому из вас пулю в лоб, не вставая с дивана.              В комнате повисло мгновение тишины, и Юна, стоявшая с чашкой кофе в руках, округлила глаза, то ли в шутливом ужасе, то ли в притворном восторге. Рюджин подошла к тумбочке, достала оттуда складной пистолет небольшой, но ухоженный, с едва заметным блеском металла под лампой. Она подошла к дивану, взяла руку Йеджи и вложила в неё оружие, словно вручала кухонный нож для нарезки хлеба.              — Ну так стреляй, — тихо сказала она, и в этом шёпоте было больше вызова, чем гром в любой грозе. — Если ты и правда такая опасная, как говоришь, чего же ждёшь?              Йеджи на секунду застыла, словно в голове у неё всё ещё прокручивалась сцена с оружием, но слова для ответа застряли где-то между злостью и усталостью. Потом брови её резко сошлись, в глазах мелькнула тёмная вспышка, и она рывком швырнула пистолет в сторону. Металл глухо ударился о стену, соскользнул на пол и замер в нескольких шагах от Юны.              Резкое движение отозвалось болью в боку такой острой и горячей, что тело непроизвольно напряглось. В тот же миг повязка потемнела, и из-под свежих швов проступила алая влага. Йеджи выдохнула сквозь зубы, чуть согнувшись, но попыталась сохранить лицо, будто это не стоило ей усилий.              — Чёрт... — только и бросила Рюджин, резко отталкиваясь от дивана. Голос её прозвучал громче обычного, с раздражением, которое уже не скрывалось. — Сидеть тихо для тебя что, пытка?              Она вернулась к тумбе, вытащила из ящика аптечный ящик с аккуратно рассортированными инструментами, баночками и катушками ниток. Металл инструментов тихо звякнул, когда она поставила всё на стол, и, не глядя на Юну, приказала:              — Держи её, если дёргаться начнёт.              Юна подняла руки, усмехнувшись:              — О, нет, это ваше семейное удовольствие. Я так, зритель.              Рюджин молча вернулась к дивану, щёлкнула перчатками и без лишних слов разрезала ножницами повязку. Под бинтами ткань рубашки прилипла к ране, и, когда она аккуратно отдёрнула её, Йеджи чуть заметно поморщилась, но не издала ни звука.              — Могла бы и умереть просто от глупости, — сухо произнесла Рюджин, протирая края раны антисептиком. Запах спирта и йода мгновенно заполнил воздух. — Я тут, значит, полы отмываю, травы завариваю, а мадам устраивает представление.              Йеджи прищурилась, но ответить не успела игла уже вошла в кожу. Женщина работала быстро, цепко, не смягчая ни одного движения. Игла то и дело блестела в свете лампы, нитка натягивалась, и каждый стежок отзывался тянущей, вязкой болью.              — Ты думаешь, если у тебя на лице этот взгляд «я всех переживу», то ты и правда бессмертная? — продолжала она, не глядя в глаза, сосредоточенная на работе. — Так вот, нет. И, между прочим, если умрёшь у меня на диване, это будет крайне неуважительно.              Юна, наблюдавшая из кресла, хмыкнула и, склонив голову, бросила в сторону альфы:              — Вот это тебе досталось. Сестра всегда такой была сначала спасёт, а потом обругает так, что захочется обратно в перестрелку.              Йеджи, несмотря на сжатые зубы, метнула на неё мрачный взгляд, но омега-младшая только подмигнула, поднялась с места и направилась к двери.              — Ладно, не буду мешать вашей… интимной хирургии. Наведаюсь позже.              Дверь за ней захлопнулась, и в квартире снова остался только дождь за окном, тиканье часов и тихое шуршание нитей в руках Рюджин. Когда последний стежок был затянут, альфа уже была заметно бледнее, чем час назад. Лоб её покрылся испариной, взгляд стал чуть мутным, а на коже выступил лёгкий румянец, который явно не был признаком здоровья. Рюджин, вытирая инструменты, почувствовала исходящее от неё тепло.              — Отлично, — пробормотала она себе под нос, стягивая перчатки. — Ещё и температура. Вот чего мне не хватало для полного счастья.              Йеджи медленно откинулась на подушки, закрыв глаза, и в её дыхании уже слышалась тяжесть, которую нельзя было списать на усталость. Омега смотрела на бледное лицо и понимала как бы сильно ей ни хотелось просто отойти, закрыть дверь и отгородиться от всего этого, она не могла. Не теперь, когда под пальцами ощущалась чужая горячая кожа и слабый, неровный пульс. Это было слишком похоже… слишком на то, что уже случалось в её жизни.              Она села рядом, смочила полотенце и медленно провела им по лицу альфы, убирая выступивший пот. И с каждым движением, словно сквозь трещины в настоящем, проступали образы из прошлого такие резкие, что в груди защемило.              …Вспышка старой настольной лампы, тёплый жёлтый свет на бледных губах девушки, что лежала на её коленях.       …Тот же запах антисептика, что впивается в ноздри и остаётся на коже даже после десятого мытья рук.       …Её невеста глаза полуоткрыты, дыхание сбивчивое, а Рюджин, тогда ещё слишком уверенная в том, что успеет, меняла повязку, прикусывая губу, чтобы не дать голосу дрогнуть.       …И потом утро, слишком тихое, слишком неподвижное, когда уже ничего нельзя было сделать.              Она резко вынырнула из этих воспоминаний, снова вернувшись в свою кухню-гостиную, где на диване лежала другая женщина, но с таким же тяжёлым, цепляющимся за жизнь дыханием. Йеджи, в отличие от той, всё ещё держала губы сжатыми, словно готова была спорить даже с собственной лихорадкой.              Рюджин проверила температуру ладонью, сменила холодный компресс, переставила на столе кружку с травами так, чтобы та была под рукой, если альфа очнётся. Вода в тазу успела остыть, и она вылила её, наливая свежую. Всё это она делала молча, сосредоточенно, не позволяя себе ни лишнего взгляда, ни слова только работа, только последовательность действий. Время шло незаметно. За окном дождь постепенно стих, а туман начал редеть, оставляя на мостовой влажный, чуть золотистый от фонарей след. Йеджи дышала чуть ровнее, хотя жар всё ещё держался, а на висках блестели капли пота.              Когда Рюджин в последний раз поправила одеяло, в окне уже пробивалась первая, бледная полоска рассвета. Она села на край стола, потерла переносицу и глубоко выдохнула.              — Посплю потом, — тихо сказала она себе, даже не пытаясь это оспорить.       Рюджин позволила себе опустить голову на руки всего на минуту так, чтобы спина хоть чуть-чуть отдохнула, а напряжение в плечах отпустило. Лампа на кухонном столе всё ещё горела, заливая комнату мягким янтарным светом, и этот свет был обманчиво тёплым, как будто ночь с выстрелами, кровью и подколками младшей сестры осталась где-то в другой реальности.              Но мир, как всегда, решил напомнить о себе внезапно. Сначала донёсся лёгкий скрип диванной пружины, потом мягкий шорох ткани. Рюджин не сразу подняла голову, решив, что Йеджи, возможно, просто меняет положение. Но затем раздалось тихое, уверенное постукивание дверцы шкафа о стену. И это постукивание было слишком деловым для человека, который едва ночью не истёк кровью.              Она открыла глаза и, не вставая, повернулась к кухне. Там, в полусвете, Йеджи уже стояла, слегка опираясь на край стола, но, судя по уверенным движениям, не собираясь возвращаться на диван. На ней всё ещё была та же рубашка, но застёгнута кое-как, поверх накинутое одеяло, которое больше напоминало плащ, сползающий с плеч. И при всём этом она без тени смущения рылась в верхнем шкафчике, отодвигая баночки и пакеты в поисках чего-то конкретного.              — Ты что делаешь? — голос Рюджин прозвучал низко и хрипло, как после долгого молчания.              Йеджи, не оборачиваясь, спокойно ответила:              — Ищу соль. Или хотя бы что-то съедобное, кроме твоих трав и кофе. У тебя тут, знаешь ли, не больница, а музей пустых полок.              — Ага, а у тебя лазарет вместо печени, — парировала Рюджин, вставая и подходя ближе. — Сядь.              Альфа повернула голову, и в её глазах сверкнул тот же упрямый огонь, что и ночью, только теперь он горел тише, в полнакала.              — Если я ещё немного полежу, то умру от скуки, — сказала она, приподняв бровь. — Так что либо давай мне нож, и я приготовлю что-то сама, либо уступи место у плиты.              Рюджин остановилась в шаге от неё, скрестила руки на груди и несколько секунд молча изучала эту фигуру в одеяле. Слабость была очевидна лёгкая бледность, тёмные круги под глазами, чуть сбившееся дыхание. Но при этом осанка, взгляд и тон, будто она и есть хозяйка этого дома.              — Садись, — повторила Рюджин медленнее, с тем ледяным спокойствием, от которого люди обычно выбирали подчиниться. — Или я сама тебя туда посажу.              Йеджи прищурилась, но, словно прочитав, что спор будет долгим и ей пока не по силам, нехотя прикрыла дверцу шкафа и вернулась к столу. Всё же, когда она опустилась на стул, это было не похоже на уступку скорее, на временное перемирие.              Рюджин, проходя мимо, поставила перед ней кружку с водой.              — Пей. И не ройся в моих шкафах без спроса.              Йеджи тихо хмыкнула, обхватила кружку ладонями и, чуть пригубив, произнесла почти шёпотом:              — Ты ведь понимаешь, что я всё равно найду способ командовать в этой квартире.              — Попробуй, — бросила Рюджин, включая плиту. — Только не удивляйся, если в следующий раз я снова достану иглу.              Их взгляды пересеклись на пару секунд и снова между ними зазвенела эта тихая, вязкая напряжённость, в которой не было победителя.