"Время для цветов"

Весной всё должно расцвести – и сады, и девушки. Может, сама жизнь, пробудившись, подарила бы миру новую надежду, и в стенах дворца наконец-то зазвучал детский смех. Но в этом году, расцветает только тишина. Сады умирают. Император давно не вызывает к себе ни одну из них. Дворец полон женщин. Юных и прекрасных, словно сошедших с мифов. С приходом весны все они достают свои лучшие украшения, готовят новые наряды, садятся вышивать изящные шёлковые платки. Сами выращивают в специальных горшках редкие, почти исчезнувшие в мире цветы. Но ни одному из них так и не суждено распуститься. У Ло Бинхэ не рождается ни одного сына или дочери. Во дворце все знают – Император не оборачивается дважды. Его любовь постоянна, как корни старого дерева, вросшие в землю. И в то же время мимолётна — как зимнее солнце, скользящее по льду, совсем не оставляя тепла. Так всегда было, есть и будет. Или так считали... До некоторых пор.

* * *

Ша Хуалин больше не смотрит зеркало. Она знает, что стала краше. Тоньше в лице, строже в изгибе бровей. Опасная и лёгкая, как стрела, хранящая яд в самом кончике. Но кого это теперь волнует? Во дворце девушки чахнут, как цветы в засуху. И как бы яростно Хуалин не отрицала, оберегая последнюю гордость, она не может сказать что хоть чем-то отличается от них. Её редко "балуют" вниманием. Куда чаще, чем остальных конечно, но и этого мало. Ша Хуалин всегда была жадной, жадной и эгоистичной. Её "аппетиты" были соответствующие. Если бы она только могла вспороть Ло Бинхэ кожу... Кто знает, может, хоть тогда бы он о ней не забыл? Ша Хуалин уже почти и не помнит, зачем вообще пришла во дворец. Была ли в этом любовь? Помнится, юной девушкой ей казалось что этот брак идеален. Молодой Император был ей весьма симпатичен, как и она ему. Оба достаточно сильны, выходцы из могучих родов, благородных демонических семей. Хуалин видела в этом союзе свой путь к власти. К бессмертию, может быть, к славе, что останется в песнях простого народа. Даже существование гарема её ничуть не пугало. Напротив – скорее воодушевляло. Она не хотела быть привязанной, должной. Ей не нравилась роль типичной послушной жены. Ло Бинхэ же и не предлагал. И это молчание Ша Хуалин только успокаивало. Она не будет тряпичной куклой, которой её пытался вырастить отец – она будет свободна в этом браке. Хуалин всё-таки вышла замуж. Но свободной так и не стала. Сейчас же, подумать только, ей хочется любви. Быть не просто полезной, важной, нет. Стать для кого-то центром его мира. Оставить след от своей помады не просто на коже, а на сердце... Она никогда не говорит этого вслух. Ни одной служанке, ни одной "сестре" по гарему. Стоит только признать вслух, и всё, ты уже проиграла. Ты больше не охотница, ты дичь в этом дворце. Любовь — это не то, чего Ша Хуалин была достойна. Это то, что ей не полагалось.

* * *

Ло Бинхэ, впрочем, не жестокий. Она видела жестоких мужчин — её отец был одним из них. Император же кажется... Пустым. Как водоём, в котором всё ещё отражается небо, но внутри уже нет ни рыбы, ни водорослей, ни даже гнилой ветки. Он внимателен, когда сидит рядом. Умеет слушать, и даже иногда смеётся — негромко, почти невесомо. Бинхэ может взять её за руку и держать долго, глядя на звёзды или потухший сад. Но даже тогда, Хуалин чувствует себя не любимой, а проклятой. Потому что недавно в его глазах поселилась одна и та же тень. Знакомая и незнакомая одновременно. Кто это? Кто сейчас в его сердце? О ком тоскует, так сильно и так отчаянно, что забыл всех своих жён? Ло Бинхэ не жестокий, но теперь довольно груб в постели. Будто злясь – на себя, на других, что не то тело находится у него в руках. Не те губы, не та личность. Девушки, затаив дыхание, ждут, когда к ним приведут ещё один цветок. Посадят рядом, на глазах у других покрывая любовью и страстью. Как это пылкое сердце тоже погаснет, забытое, ненужное... Но этого не последовало. Император и дальше тоскует. Ни одной новой девушки в гареме не появилось. Иногда, в минуты особо горького отчаяния, Ша Хуалин ловит себя на мысли, что ей бы даже полегчало, если бы он ненавидел её. Кричал, унижал, бил — всё что угодно. Потому что тогда хотя бы между ними что-то было. Хоть какое-то пламя. Хоть обугленные кости. А сейчас между ними только весна. Тёплая, мёртвая... И лепестки с каждым днём только больше опадают.

* * *

Их встреча "случайна". Слишком точная, чтобы быть такой на самом деле. Хуалин это не удивляет. Последнее время Бинхэ приходит к её двери все чаще и чаще. В этом цветнике, где цветы задыхаются – подобное считается поводом для зависти. Всем кажется, будто Император действительно любит её. Но на деле, ему просто надо было выплеснуть гнев. И Ша Хуалин та, кто в отличие от остальных, действительно может выдержать это. Она никогда не плачет в постели. Впрочем, это не мешает ей играть на чувствах других. И только с Лю Минъянь всё всегда по-другому. Кажется, эту девушку ничто не в силах поколебать. Рядом с ней даже ветер успокаивается. Отчасти, это даже раздражает. Вся такая чистенькая, правильная, ну просто образец святости и послушанья. Будто такие действительно существуют. Она не носит слишком ярких платьев и броских украшений. В её прическе даже нет ни одной золотой, украшенной камнями шпильки — лишь простая серебряная нить, как память о снеге. Наряд, по обыкновению лавандового цвета, ровно, как и накидка, кажется чуть пыльным, будто выгоревшим под солнцем. Тонкая вуаль прикрывает лицо – идеально прекрасное, на другое бы их муж и не позарился. Глаза скромно опущены в пол. Ша Хуалин только привычно хмыкает завидев её издали. Ну хоть сейчас бери и молись! И ведь получится же. Но в чём-то, она всё же находит эту девушку приятной. Возможно, дело в том, что в отличие от прочих, Минъянь никогда никого не берётся судить. Не проявляет зависть, открытую или замаскированную под дружелюбие. Просто... Есть? Сама идея о дружбе между ними – нелепость. Однако уважение, какое-никакое, но уважение, между ними всё же сквозит. Не сказанное вслух, тем не менее, признанное. Именно это наверное, и кажется самым странным. Хуалин не привыкла к такому. Среди демонов, любое молчание обычно значит угрозу. А вежливость — скрытую попытку что-то получить, выиграть, вцепиться зубами и держать до крови. Но с Лю Минъянь это так не работает. Она ничего не хочет. Вечно тихая и печальная, похожая на выцветшую картину, её будто утомляет сама мысль о том, что бы чего-то желать. Ша Хуалин мельком глядит на чужие плечи. Минъянь кутается в свою накидку, наброшенную поверх платья, так, будто умирает от холода. Но на дворе стоит поздняя весна. Впрочем, она прекрасно её понимает. Одиночество ощущается именно так. Действительно ли так нелепа мысль о дружбе между ними? Мысль о коротком утешении...

* * *

Они ведут разговоры по душам. Да, оказывается, нежданно-негаданно, у Хуалин есть душа, которая болит и плачет, когда герои нового романа Лю Минъянь страдают. А сама авторша – когда ей действительно весело, когда она забывает об этикете – может хрюкать во время смеха, ломая весь свой воздушный образ. И ещё они обе ненавидят вышивку. Все эти платки для Ло Бинхэ, на которые он всё равно никогда не взглянет. Зато одинаково обожают абрикосы. Только вот не поданные служанками по первой прихоти. Нет, лучше нагло сорванные с дерева, честно сворованные. Такие будут слаще всех. И что ещё удивительно, разговор о краже заводит именно Минъянь: – Только никому не говори, — шепчет она, прикрывая рот рукавом. — Пусть все думают, что я питаюсь лунным светом и росой. — И что ты даже не ходишь в туалет, да? — хмыкает Ша Хуалин. — Знаю я таких. Разговоры их странные — полузапретные, не предназначенные для жен из гарема. Не о новых тканях и даже не о том, кто из наложниц на кого насылает проклятье. Например, они говорят о страхе старости. О том, как бы выглядели без шпилек и помады, с морщинами у глаз. О том, как однажды, возможно, их тела превратятся в хрупкую тень — и будут ли они ещё нужны кому-то, кроме самих себя. Ждёт ли их что-то кроме дворца? Кроме Императора? — Иногда я мечтаю сбежать, — признаётся Хуалин в один из таких вечеров. — Не как раньше, по-геройски, с клинком и проклятиями. А просто… взять и исчезнуть. Тихо. — А я боюсь, что даже если сбегу, то всё равно возьму с собой всё это. —замечает Минъянь, не глядя на неё. – Пустоту. Эту… Привычку быть неслышной. Ша Хуалин долго молчит. Потом наливает ещё чаю. Жест, в котором больше участия, чем в десятках придворных речей. — Тогда, если сбежим, сбежим вместе? — тихо спрашивает она. — Чтобы ты не осталась неслышной, а я не была одинокой. Они поднимают чашки так, будто там вино. В такие моменты действительно хочется чего-то покрепче. Ло Бинхэ не любит их. Может когда-то, в странном, далёком сне его любовь еще была, но теперь он даже не смотрит на своих жён. Всё своё внимание он отдаёт вееру. Из белого шелка, с тонким, почти стёртым иероглифом на ребре. Смешно, да? Сражаться с веером. Сначала Хуалин злилась. Потом — устала. Сейчас, наверное, просто принимает это. Иногда она слышит, как девушки в гареме перешёптываются об Императоре. Мечтая, что он взглянет, коснётся, выберет хоть на одну ночь. А ей хочется взять их за плечи и хорошенько так встряхнуть. Сказать: "Он не выберет. А если и выберет — вы будете мечтать стать невидимкой." Но Ша Хуалин не говорит. Пусть верят. Это не худшее, что может случиться. Он мечтает только об учителе. Об учителе, подумать только! О том, кто скинул его прямиком в бездну. Из-за него ему теперь не до них. Впрочем... Им вдвоём тоже на Ло Бинхэ все равно.

* * *

Ночь приходит душной, вязкой, как расплавленный мёд. Воздух дрожит, стены будто сжимаются, и даже фонарики в саду горят тускло, лениво, будто утомлённые светом. Губы Минъянь оказываются горячими, немного солёными от пота. Поцелуй выходит странным — слишком медленным, слишком бережным для простого утоления желания, и слишком отчаянным, чтобы называться любовью. У них всё в их отношениях выходит странно. Они лежат на простынях, и почти не касаются друг друга. Как будто любое лишнее движение может разрушить эту хрупкую тишину, в которой наконец нет имени Императора. Нет дворца. Нет долгих коридоров, застывших улыбок, натянутых поклонов и ожиданий. Лю Минъянь тихо дышит, лицом уткнувшись в локоть. Её волосы разлетаются по подушке, пряди тёмные, почти чёрные на фоне светлого шёлка. Где-то вдали, за окнами, поёт цикада. Хуалин слушает это пение и думает, надо же, какая удивительная ночь. Она и не знала, что можно вот так — просто лечь рядом в конце. Без того, чтобы опять начать очаровывать, казаться кому-то нужной, красивой. Она давно не чувствовала себя такой. Видела в зеркале, но не чувствовала. Сейчас же на неё смотрят как на чудо. И под этим сияющим взглядом Ша Хуалин действительно готова заявить, что да, именно такой она и есть. Она протягивает руку и осторожно касается её плеча. Минъянь придвигается ближе, лоб к виску, дыхание к дыханию. А после осторожно проводит пальцами вдоль скулы. Как будто запоминает, на случай, если завтра всё исчезнет. — Завтра я снова стану тенью, — шепчет Лю Минъянь, уже почти засыпая. — Но ты, А-Лин… Ты светишься. Даже когда не хочешь. Ша Хуалин ничего не отвечает. Только прижимается сильнее, чтобы сохранить это признание на своей коже, хотя бы до утра. Всё изменилось не так ли? Она никого не любила. Ни своего мужа, ни, наверное, саму себя. И как на зло, именно этого ей всю жизнь и не хватало. Хуалин желала чувств больше всего на свете. И теперь... – Я хочу полюбить тебя. Ты готова рискнуть вместе со мной? Минъянь удивлённо смотрит на неё. Любую сонливость как ветром сдувает. Наконец, она улыбается: – Да. Я тоже хочу тебя полюбить.

* * *

Они не светят новым статусом в своих отношениях. Но и скрывать ничего не собираются. Плевать уже как-то, на то, кто что говорит. Да и было бы из-за чего шум поднимать. Подумаешь, две старшие жены спокойно идут рядом. Пьют чай, читают на веранде одни и те же свитки, спорят о поэзии. Обмениваются заколками без повода. Однажды Минъянь, проходя мимо, молча поправляет Ша Хуалин воротник на людях. Руки её при этом дрожат. Все видят. Но на удивление, никто ничего не говорит. В гареме начинают перешёптываться. Кто-то из зависти, потому как им подобное недоступно. Кто-то из страха, что прольётся кровь, кто-то просто с яростью, ведь как вообще можно предавать мужа? Но их это уже не волнует. Хуалин чувствует, как становится мягче. Привыкает к теплу, которое не нужно завоёвывать. Лю Минъянь тоже меняется. В их покоях всё чаще звучит её прекрасный смех. Они обе влюбляются. Едят абрикосы, честно сворованные пока никто не видит. Им наконец-то снова хочется жить.

* * *

Уже середина осени, когда их роман официально всплывает наружу. Ша Хуалин все равно. Ло Бинхэ, кажется, тоже. Он только истерично смеется, и слова его звучат иронично: — Ну что ж, по крайней мере, хоть кто-то нашёл здесь утешение! Когда тот наконец, успокаивается, то только мрачно смотрит на неё. Верность Императору превыше всего во дворце. Не важно кто что чувствует. Ло Бинхэ обязан её наказать. Даже если ему самому плевать на то что происходит. Порядок должен быть соблюдён. Она не сопротивляется. Единственное, переживает, как бы это не затронуло Минъянь. Но Бинхэ, может, из старой привязанности, всё же идёт на уступки. Хуалин несёт наказание за двоих. Её отправляют в холодный дворец. По меркам гарема, настоящая тюрьма. Никаких слухов, никаких визитов. Император – единственный, кто может сюда прийти, но он не приходит. Ша Хуалин не хочет признавать, но за это она ему благодарна. Ло Бинхэ не жестокий. Кажется, он просто очень сильно запутался в себе. Поначалу, Хуалин действительно чувствует себя похороненной заживо. Она не может даже отправить письмо — требуется разрешение. Разумеется, его ей не дают. Кажется, им с Лю Минъянь никак не связаться. Только абрикосы — уже не с дерева, а поданные на подносе — напоминают о ней. О той, кто остаётся ждать. Кто, возможно, скоро устанет ждать. Дни тянутся бесконечно. Ша Хуалин сидит за вышивкой, которую ненавидит, и смотрит, как опадают листья. Она не жалеет и не стыдится своих чувств. Служанки же обсуждают её и даже смеют осуждать. Их чувства понятны, но всё же, какое нахальство! – Ну, Госпожа всегда ведь была такой. Жадной, я имею в виду. Эгоистичной. Одна из главных жён, неужели и этого статуса мало? Хуалин желает повырывать всем языки, а потом позапихать им обратно в глотки. Как эти дуры заметили, она все ещё одна из главных жён гарема. Ей многое сходит с рук. Такой пустяк – тем более. Даже наказание, которое выдал ей Ло Бинхэ относительно пустяковое. Просто посидеть, подумать над своими поступками. Даже не побил ни разу. Возможно он знал, что в одиночестве Ша Хуалин сходит с ума... Так или иначе, на публике она слабость не показывает. Даже если смотрят за ней одни слуги. Запертая или нет, держится с достоинством. ...Ей до смерти нужна её Янь-Янь. Дворец действительно холодный. Без родного тепла рядом она просто окоченеет.

* * *

Хуалин так и не вырывает им языки. Видимо, отношения с Минъянь слишком сильно смягчили её. Пальцы болят от постоянной вышивки. Но других дел просто нет. Иногда правда, она долго-долго смотрит в окно, занятая собственными мыслями. С постепенным приближением зимы, вечера настают всё быстрее. Тем не менее, дни такие длинные. Как шёлковая нить, которую она тянет через ушко иглы. Ша Хуалин готова молить о чуде. И оно случается. Под покровом темноты в холодный дворец проникает смутно знакомая служанка с запиской в руках. Хуалин перечитывает послание раз за разом, будто оно может исчезнуть, если моргнуть слишком быстро. Сердце гремит в груди, как барабаны на параде. Время ускоряет свой ход. Каждое письмо вызывает бурный восторг в её груди. Раньше, она не понимала, как это так говорят, что расстояние делает любовь крепче. Но теперь, похоже, осознание пришло к ней само. Ша Хуалин не привыкла скучать. Она привыкла воевать, добиваться. И иногда — даже ломать. Но так сильно тянуться к другому человеку… Это что-то новое. Она не знает, как быть, если не может действовать. Лю Минъянь её не торопит. Просто продолжает писать. Слёзы накатывают неожиданно. Хуалин с трудом может их удержать. Стирает их рукавом, яростно, почти с ненавистью. От них болят глаза, она не может читать. Ей нужно запомнить каждую строчку. Каждую складку на бумаге. А что ей ещё остаётся? Нет поцелуев, никаких прикосновений. Нет обещаний. Только строки. И в каждой она чувствует любовь. Ша Хуалин пишет ей в ответ, надеясь, что Минъянь почувствует то же самое. Ло Бинхэ должен знать о таких сильных нарушениях – этот фарс с наказанием переходит все границы. Но его молчание тоже своего рода форма власти. Ни карать, ни миловать. Ни прощения, ни окончательной ссылки. Просто наблюдать. Кажется, будто Император и вовсе забыл про двух своих жён. Надеяться на это, правда, глупо. Она все равно надеется.

* * *

Он приходит к ней всего раз, когда наказание уже близко к концу. Бесконечно усталый и лишённый всякого желания жить. Ло Бинхэ отпускает слуг и находит место у низкого столика. Привычно, совсем как когда-то. Когда между ними ещё была симпатия и буря чувств. Или то, что могло бы ими стать. Сейчас он не похож на Императора, от чьего взгляда вянут девушки и хрупкие бутоны. Скорее — на усталого мальчика, которым являлся в юности. Бесконечно потерянного и разбитого. Который вечно ищет что-то, но всё время не там. Бинхэ мягко проводит ладонью по столу. Наконец, он прерывает молчание: – Знаешь, а ведь она пришла ко мне. Даже приветственного поклона не сделала, сразу с дела начала. Просила вас отпустить. Хуалин вскидывает голову, ощущая, как начинает бешено колотиться её сердце. Но А-Ло, а именно так хочется называть сейчас этого глупого мальчишку, даже не смотрит на неё. Он смотрит на своё отражение на столе, застрявший глубоко в собственных мыслях. – Отпусти нас, мы уже давно не принадлежим тебе... Мы не желаем зла, только свободы!.. Столь желанные для Ша Хуалин слова, звучат непривычно горько из этих губ. На какое-то мгновение, ей самой становится и горько, и обидно. – Я думал, что держу в руках всё. Жён, страну, власть, даже чужие воспоминания. Но с того путешествия... — Ло Бинхэ замолкает. Когда же решается заговорить снова, голос его едва слышен: — Я ничего не держу. Всё рассыпается. Он наконец поднимает на неё глаза. — Я не люблю тебя, Хуалин. Не потому, что ты недостойна или сделала что-то не так. Просто во мне слишком много пустоты. Я никому не могу подарить своё сердце. Ты заслуживаешь большего. Вы обе заслуживаете. Ша Хуалин медленно выпрямляется. — Да. Ты прав, всё воистину так. – она больше не соблюдает формальности. Незачем. Сейчас они ближе, чем за все годы их брака. – Я всегда хотела, чтобы кто-то выбрал меня. Только меня. Он достаёт что-то из рукава — приказ, скреплённый печатью. Хуалин принимает его дрожащей рукой, не веря, что эта бумага действительно перед ней. – Вы обе мне не жёны. Уже давно, на самом деле. Сейчас просто пришла пора закрепить всё официально. Она не благодарит и не кланяется. Слишком поражена последними новостями. Когда же собирается с мыслями, Бинхэ уже готовится уходить. – Тебе тоже стоит уйти отсюда когда-нибудь. Дворец всё равно что клетка. Ты не хуже нас, чтобы запирать себя в ней. Он кажется поражённым и Ша Хуалин усмехается неожиданному открытию. Действительно, просто глупый мальчик, который всё перепутал. Она желает ему счастья. Но уже без них.

* * *

Весна приходит внезапно. Не с цветущей вишней, не с пением птиц — а с каплями, что стекают по карнизам. С тем, как служанки вдруг начинают снимать тёплые накидки, и снова слышен смех в коридорах. Воздух пахнет мятой, чистым бельём. Пришла пора для нового начала. Они проходят по тем же дорожкам, по которым когда-то ступали как жёны. Мимо павильонов, где навсегда останутся чужие сплетни, шелест платьев, слёзы и маски. Вместе, рука об руку, подходят к воротам. Стража расступается перед ними без слов. За пределами дворца мир оживает. Кроны деревьев пышные, будто никогда и не знали зимы. Трава растёт гуще, а среди них – маленькие стебельки клевера. Они принимают это за благословение. Наконец-то настало время для цветов