Приютская Мадонна

Снег падал за окнами приюта Вула густо и бесшумно, словно старался укутать весь мир в тишину. Элизабет Коул, младшая воспитательница, только год как начавшая работать в приюте, куталась в поношенный шерстяной платок и гасила в прихожей последние лампы. Скоро Новый год. В столовой уже собрались остальные работники — готовились встретить праздник скромным ужином и бутылкой дешёвого джина. ‎И тут в дверь постучали. ‎Стук был настолько слабым, что Элизабет сначала подумала — ветер. Но когда она открыла тяжёлую дубовую дверь, на пороге увидела женщину. ‎Худую, как тень. Босую, несмотря на снег. С огромным животом под рваным пальто. ‎— Помогите… — прошептала незнакомка и тут же осела на ступени, схватившись за косяк. ‎ ‎Роды были стремительными и страшными. Женщина, назвавшаяся Меропой Гонт, стонала почти беззвучно, словно боялась разбудить кого-то. Когда младенец наконец выскользнул на простыни, Марта ахнула: ‎— Господи, да он же синий! ‎Но крошечное тельце вдруг вздрогнуло, и раздался крик — пронзительный, яростный, будто младенец возмущался самим фактом своего рождения. ‎Меропа перевела взгляд на Элизабет, сжимая её руку. Хватка была на удивление сильной для угасающей женщины — будто хотела передать что-то важное вместе с этим касанием. ‎— Назовите его Томом в честь отца… Марволо...в честь деда…фамилию дайте..Риддл… ‎— Риддл? — переспросила Элизабет. ‎Меропа слабо улыбнулась. ‎Элизабет впервые увидела, как уходит жизнь — девушка выпустила её руку, будто передавая эстафету. ‎ ‎Умерла.

***

— Держите, мисс Коул, — мадам Харрис протянула ей бутылочку с соской, добытую бог знает где. Она не должна была кормить его. Том не кричал, как другие. Его плач был тихим, прерывистым — будто он уже понимал, что звать бесполезно. Когда она брала его на руки, он затихал, цепляясь крохотными пальцами за её блузку. — Вот так... — шептала она, глядя на новорождённого малыша. Бутылочка с молоком, добытая мадам Харрис, всегда оказывалась в её руках, хотя по правилам кормить младенцев должны были по очереди. — Ты опять с ним? — ворчала Марта, заглядывая в детскую. — Отдай нянькам, у тебя своя работа. Но Элизабет лишь плотнее прижимала Тома. — Ещё немного. Она знала, что это глупо. Что завтра у неё снова будет болеть голова от недосыпа, что миссис Пёрсли уже косо смотрит на её странную привязанность к этому ребёнку. Но когда он засыпал у неё на руках, его крохотные кулачки разжимались, и на лице появлялось что-то похожее на покой. И всё-таки, он был совершенно обычным младенцем — бледным, с цепкими пальчиками, впивающимися в её блузку, когда она кормила его из бутылочки. Ничего не отличало его от десятков таких же младенцев, которым не посчастливилось оказаться в приюте. Что-то мешало ей отдать ребёнка, забыть — как это делали все. Может, недавние воспоминания о том, как его мать держала ее за руку. А она и не представляла, какого это — быть матерью. Но когда Том наконец присосался к соске и затих, в её груди что-то дрогнуло. В столовой всё еще стояла крошечная ёлка — ветхая, с одной кривой звездой на верхушке. И вот однажды священник Отец Пауль принёс запоздалый новогодний подарок — большую картину в золочёной раме. — «Мадонна с младенцем», — торжественно объявил он, смахивая снег с холста. Картина выглядела почти живой в этом полумраке — тёплые тона, мягкие линии, безмятежный лик Богоматери. — Для вашей столовой. Чтобы дети знали: даже здесь есть место любви. Элизабет, всё ещё не выпускавшая из рук новорождённого Тома, неловко прижала его к груди. Младенец уже не плакал — дети в приюте Вула быстро усваивали, что за ними не придут. Он лишь смотрел на священника слишком осознанными глазами. Но, возможно, ей только казалось. — Смотрите-ка, — Отец Пауль улыбнулся, переводя взгляд с образа на Элизабет, держащую новорождённого Тома. — Как схожи Вы с образом доброй матери, мисс Коул. Элизабет молчала. В её руках ребёнок, оставленный умирающей матерью, на стене — идеализированный образ материнства. Разрыв между этими двумя картинами казался ей бездонным. Она не поправила его. Но когда священник ушёл, Элизабет осталась одна перед картиной. Мадонна смотрела на своего ребёнка с тихой грустью, а младенец на её руках казался слишком безмятежным. «Какая же из меня мать...?» — подумала Элизабет, глядя на Тома. Его мать умерла в стенах приюта. А она...она может быть кем угодно, но только не матерью.

***

И вновь снег падал за окнами приюта плотными хлопьями, застилая грязные стекла, словно пытаясь скрыть убогость этого места. Элизабет Коул, теперь уже начальница, сидела в своем кабинете, перебирая ведомости. Она больше не вздрагивала от детского плача по ночам. Не бежала утешать. Она научилась не замечать, как дети тянутся к ней. Научилась не обнимать. Просто глубже закутывалась в потертый плед и делала еще одну пометку в журнале. Взяв на себя обязанность управляющей приюта, Элизабет Коул превратилась в серьёзную женщину с вечно уставшим лицом. Годы в Вуле вытравили из неё мягкость, оставив лишь строгие линии — подтянутый пучок волос, тёмно-синий костюм, всегда застёгнутый на все пуговицы. «Доброта здесь — роскошь» — говорила она себе, поправляя воротник. Но иногда, проходя мимо «Мадонны» в столовой, мисс Коул замедляла шаг. «Богородица видит меня. И осуждает.» — думалось ей. А маленький Том Риддл к тому времени уже не был похож на других детей. Когда остальные играли во дворе, Том стоял в стороне, наблюдая. Он не участвовал в драках. Не бегал с другими мальчишками. Всегда держался особняком — очень высокий для своих лет, с темными глазами, которые, казалось, видели слишком много. На самом деле мисс Коул догадывалась — в игры его просто не принимают. Дети его сторонились. Не потому что он был хулиганом. А потому что был странным. Даже в комнате номер двадцать семь он жил один. К нему пытались подселить сначала Сэма, а потом Марка — но оба мальчика через пару дней просились куда угодно, лишь бы подальше. Но причину своего страха внятно объяснить не могли. Элизабет и сама замечала за ним странности. Впервые заметила это прошлым летом, когда Том сидел на заднем дворе, склонившись над чем-то в траве. Когда она подошла ближе, то увидела — у его ног извивалась змея. — Том! — вскрикнула она. Но мальчик даже не вздрогнул. — Не бойтесь, мисс Коул. Она не укусит. Женщине показалось, что она услышала шипение, исходящее от ребёнка. И правда — змея подняла голову, будто слушая его. — Ты... Том искренне улыбнулся. — Она просто хочет погреться на солнце. Мисс Коул тогда смолчала. Было много ещё других странностей, которые замечали и дети, и работники приюта и даже Отец Пауль — и каким бы добрым этот человек не был, он в первую очередь был очень набожен. После очередного визита в приют священник долго беседовал с Элизабет за закрытыми дверями. — Как бы ребенок не был одержим. — прошептал он, крестясь. Элизабет хотела возразить, но слова комом застревали у нее в горле. Может быть действительно — нечистый? Она быстро отбросила эту мысль.

***

Тот день начался с мелочной ссоры. Билли, рыжий задира с веснушками, украл у Тома книгу — старый потрепанный томик греческих мифов для детей, единственное, что мальчик считал своим. — Верни — сказал Том ровным голосом, протягивая руку. Билли лишь усмехнулся, размахивая книгой перед его лицом. — А что ты сделаешь мне, Риддл? Дети вокруг захихикали. Том стоял неподвижно, но пальцы его медленно сжались в кулаки. — Последний раз прошу... — Иди к черту! — Билли швырнул книгу в лужу. Тишина, повисшая после этого, была гуще крика. Том медленно поднял книгу. Страницы размокли, чернила расплылись. Он поднял глаза на Билли — и что-то в этом взгляде заставило того отступить. На следующий день Билли Стаббс первым ворвался в сарай проведать своего кролика. Через мгновение его вопль разорвал утреннюю тишину. — Он..! Он..! Элизабет, сбивая подол платья о ступени, бросилась в сарай. Кролик Билли болтался на веревке, привязанной к стропилам под самой крышей — туда, куда не мог бы забраться даже взрослый мужчина, не то что маленькое животное. Петля была затянута слишком аккуратно для случайности. Билли рыдал, уткнувшись лицом в передник Марты. — Он вчера был...он...! Дети столпились в дверях, перешептываясь. Воспитатели переглядывались. А Том... Том стоял чуть поодаль, слишком тихий. Он не ухмылялся, не злорадствовал. Просто наблюдал — с привычным отстранённым интересом. — Том... — Элизабет сделала шаг к нему, её голос дрогнул. — Ты ничего не знаешь об этом? Он поднял глаза — тёмные, выжидающие. — Нет, мисс Коул. — тихо ответил мальчик. Он вдруг поник, его пальцы сжали край рубашки. — Все всегда думают худшее обо мне... — прошептал он. В его голосе звучала такая искренняя убеждённость и невинность, что Элизабет на мгновение усомнилась. Может, и правда несчастный случай? Но когда её взгляд снова скользнул к бездыханному тельцу под потолком, по спине пробежал холодок. Женщина прикрыла глаза. — Всем расходиться, — сказала она устало. — Марта, убери... это. Мисс Коул вновь взглянула на Тома, но когда их взгляды встретились, Элизабет уловила мгновение — что-то мелькнуло в его глазах. Не страх. Не раскаяние. А удовлетворение. Быстрое, как вспышка — и тут же исчезнувшее. В её груди что-то оборвалось. Она хотела закричать. Схватить его за плечи и трясти, пока не выпадет правда. Но доказательств не было. Только высоко повешенный кролик. Только уверенность в голосе Билли, который в истерике шептал: — Это он! Я знаю, что это он! Но что она могла сделать? Обвинить ребенка без доказательств?

***

Раз в год приютских детей вывозили на побережье — единственный праздник в их жизни. В тот день даже Том казался оживлённым, хотя и держался в стороне от общей суеты. Эми Бенсон и Деннис Бишоп заметили, как он незаметно исчез с пляжа. — Он опять куда-то пошёл один! — прошептала Эми, толкая Денниса локтем. — Давай посмотрим. Они нашли Тома у входа в прибрежную пещеру. Он стоял неподвижно, глядя в чёрный провал среди скал. — Ты что, туда пойдёшь? — крикнул Деннис. Том обернулся, лицо его на мгновение исказилось досадой, но тут же стало обычным — спокойным, вежливым. — Это опасно. — сказал он. — Вам лучше вернуться обратно. Но чем больше он отговаривал, тем сильнее им хотелось за ним последовать... Они вернулись к ужину бледные и молчаливые. Эми, обычно болтливая, сидела, уставившись в тарелку, её пальцы нервно теребили край передника. Деннис вздрагивал от каждого звука. — Что случилось? — спросила Элизабет, опускаясь перед ними на корточки. — Мы просто...осматривали пещеру... с Томом. — прошептали дети, избегая взгляда. Том же стоял чуть поодаль, наблюдая. Его лицо было невозмутимым, но пальцы слегка сжимали край стола — белые от напряжения. За руку мисс Коул оттащила его в свой кабинет, закрыв дверь с глухим щелчком. — Что ты с ними сделал?! — Ничего. — Лжёшь!! — её голос сорвался, руки дрожали. — Посмотри на них! Они словно пришибленные! — Они испугались. — Чего!? Чего они испугались?! Том пожал плечами. — Пещера тёмная. Может быть темноты. Элизабет сжала кулаки. Впервые за все годы она не сдержалась и ударив ладонями по столу, пригрозила. — Если ты ещё раз... ЕСЛИ ты ещё раз кого-то напугаешь, оскорбишь, доведёшь до такого состояния — я тебя в сумасшедший дом отправлю! Слышишь?! Том резко поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то наподобие страха. — Вы не можете. — Могу. И при желании сделаю. — Мы просто осматривали пещеру, мисс Коул. Клянусь... — его голос дрогнул. Он вдруг показался ей совсем маленьким — не странным, не пугающим, просто ребенком, который боится наказания. Элизабет тяжело вздохнула и бросила короткое: — Иди. Когда дверь закрылась, она опустилась в кресло. Впервые за долгое время Элизабет задумалась — а что, если он и правда ни в чем не виноват? Но потом вспомнила повешенного кролика. И опять холод пробежал по её спине. Возможно, правда была проста: обиженный ребёнок. Жестокость, в которой никто не признаётся. Никакой мистики — только печальная обыденность приютской жизни. Но почему-то ей было от этого не легче.

***

«Мадонна» висела в столовой уже много лет — подарок отца Пауля, пыльный и ненужный, как все благотворительные жесты в этом месте. Сегодня утром, проходя мимо, она в очередной раз заметила, как краски потускнели: младенец на руках Богородицы теперь больше походил на бледное пятно. — Мисс Коул? — позвала ее молоденькая неряшливая Энни. — К вам джентльмен. Она торопливо вышла в прихожую. Там уже стоял высокий мужчина с длинными рыже-каштановыми волосами и такой же бородой. Он был одет в нелепый тёмно-лиловый бархатный костюм причудливого покроя. — Добрый день, мисс Коул. Альбус Дамблдор. — представился он, кивнув женщине. — Я присылал вам письмо с просьбой о встрече, дабы поговорить о будущем Тома Риддла. Элизабет машинально поправила воротник блузки. — Проходите — сказала она, отступая в сторону. Он шагнул через порог, и странное дело — узкий коридор приюта вдруг показался тесным для его присутствия. Его взгляд скользнул по стенам, по скрипучим половицам, по закрытой двери в столовую, где все еще висела та самая Мадонна. — Ваш приют...очень ухожен. — заметил Дамблдор, следуя за ней в кабинет. — Не льстите. — сухо ответила Элизабет. — Мы едва сводим концы с концами. Она приоткрыла дверь кабинета, пропуская его вперед. Солнечный луч, пробивавшийся через грязное окно, упал прямо на стопку неподписанных прошений о дополнительном финансировании. Дамблдор мягко улыбнулся, рассматривая скромное убранство комнаты — потертый ковер, сломанную перьевую ручку в стакане, фотографию приютской группы, где маленький Том стоял в стороне от других детей. — Садитесь, пожалуйста. — сказала Элизабет, указывая на единственный шаткий стул перед своим столом. Сама обошла стол и села напротив, положив руки на столешницу, специально не скрещивая их, чтобы не выдать своего волнения. — Значит, школа для...особых детей? — переспросила Элизабет. — В некотором роде. Мы специализируемся на детях с... особенными способностями — объяснил Дамблдор. Его голос был мягким, но в глазах читалась необычайная проницательность. Элизабет задумалась. В её голосе прозвучало что-то похожее на жалость, когда она продолжила: — Мальчик-то со странностями. — Да, — сказал Дамблдор, — я так и думал. — Он в общем-то...какой-то чудной... — В каком смысле? Элизабет бросила на Дамблдора взгляд, прикидывая, можно ли ему доверять. — Говорите, ему уже точно назначено место в школе и всё, что я скажу, этого не изменит? — Да, вы абсолютно правы. — подтвердил мужчина. — Дети его сторонятся...были инциденты. Дамблдор наклонился вперёд: — Какие именно? — Кролик одного воспитанника оказался повешенным в сарае. Доказательств нет, но...мальчики накануне поругались... — Она сделала паузу, опуская взгляд на потертый с годами письменный стол. — А прошлым летом двое детей вернулись из пещеры в каком-то пришибленном состоянии. Говорили, что ходили туда с Томом. Были и другие разные странности... Мисс Коул снова посмотрела на Дамблдора ясным взглядом. — Я думаю, о нём здесь немногие будут скучать... — Вы, конечно, понимаете, что мы не можем забрать его насовсем? — сказал Дамблдор. — По крайней мере, он должен будет возвращаться сюда на лето. — И на том спасибо... — Женщина поднялась на ноги. — Вы, верно, хотите с ним поговорить? — Очень хотел бы. — сказал Дамблдор и тоже встал. Проводив мужчину до комнаты номер двадцать семь и представив мальчику странного учителя, Элизабет вдруг поняла: Что бы ни случилось дальше — её часть в этой истории закончена. ‎А в сентябре 1938 года, когда двери приюта закрылись за Томом, она сняла картину Мадонны и убрала в чулан. Богоматерь не должна видеть, во что превращаются отвергнутые дети. И впервые за долгие годы Элизабет Коул горько заплакала. ‎Утром же она снова надела строгий костюм начальницы и пошла проверять оставшихся воспитанников — таких обычных, таких не-странных. Таких не-Томов. ‎А в чулане, в пыли, Мадонна всё так же молчала. Возможно, она тоже плакала. Или осуждала.

Элизабет предпочла не знать.