«Anubis»

      Туман за спиной Анубиса сгущался так, будто сам воздух превратился в смолу. Он катился по полу волнами, полз по щелям, и в его глубине что-то сверкало — то ли красное, то ли огненное. Из этой чёрной массы вдруг вышли шесть крупных силуэтов: доберманы. Большие, мускулистые, с глазами, в которых отражалось пламя. Они появились без звука, словно выросли из самой тьмы, и теперь стояли полукругом за спиной бога — стражи, проводники, его молчаливые помощники. Тэхён, будто выдернутый из оцепенения, внезапно собрался. В его взгляде на секунду вспыхнула ясность — та самая, когда человек находит в себе силы. Он шагнул вперёд, удерживая себя ровно, и спросил Анубиса : — Какой выбор мы должны сделать? Анубис повернул голову. Его голос не был громким — он не нуждался в силе, чтобы звучать. Слова шли ровно, как приговор: — Вы должны выбрать: кто из вас останется и пойдёт со мной. Он сделал паузу, и в этой паузе доберманы тихо поёрзали на месте, ощущая команду действовать. — План забрать душу Чонгука провалился, — сказал Анубис далее, спокойно, без злорадства. — Ваши души переплелись. Душа, что рождалась в Чонгуке, утратила ту чистую форму и предназначение, которое ей было судьбой дана при рождении. По замыслу должно было быть иначе: он должен был дожить до двадцати пяти лет и принести себя в жертву — открыть врата для тех, кто давно стремится вырваться отсюда. Он шагнул на полшага, и его сандалии не касались земли — тьма поднимала их. — Теперь, чтобы я смог вернуться в свой мир, мне необходимо забрать одного из вас. Такие правила. Либо вы решаете сами, кто уйдёт, либо я выберу за вас. — Голос Анубиса стал апелляцией и угрозой одновременно. — Если вы не примете решение — выбор сделаю я. И последствия станут не только вашей бедой: дороги миров треснут, баланс сместится, и цена будет высокой. Я не знаю что будет. Чонгук стоял, как вкопанный, в горле у него сидел крик, но он едва мог выдавить звук. Тэхён сжал кулаки так, что побелели костяшки — взгляд его был как лезвие. — Время не на вашей стороне, — добавил он тихо. — Решайте. Тэхён повернулся к Чонгуку, его лицо было бледным, но в глазах мелькнула решимость. Губы дрогнули, и он сказал просто, почти шёпотом: — Я пойду. Чонгук резко вскинул голову, схватил его за руку, пальцы впились в кожу так, будто он пытался удержать не человека, а само дыхание жизни. Он мотал головой, будто этим мог отменить сказанное: — Нет… нет, Тэ! Пожалуйста! Я не перенесу этого… Голос сорвался, стал хриплым. Он говорил обрывками, хватая воздух, как утопающий: — Я не могу… не могу тебя отдать… не могу остаться здесь без тебя… Ты слышишь меня? — он почти кричал, слёзы уже подступали, но Чонгук из последних сил держался, чтобы не сорваться совсем. Тэхён смотрел на него — в глазах стояла решимость. Он поднял вторую руку и сжал пальцы Чонгука, пытаясь удержать его взгляд: — Гуки… если кто-то должен — это буду я. Чонгук задыхался от ужаса, его плечи тряслись, он цеплялся за Тэхёна, как ребёнок, как будто отпустит — и потеряет навсегда. — Нет! — сорвалось у него. — Ты не понимаешь, Тэ! Я не смогу… я не выживу без тебя. Слова звучали не как признание, а как приговор самому себе. Его руки дрожали, он прижимал ладонь Тэхёна к своей груди, туда, где сердце билось, как бешеное. — Останься. Прошу. Пусть лучше меня… только не ты. У него был отчаянный страх потерять того, кто был дорог для него. Тэхён подошёл ближе. Его шаги звучали тихо, словно отрезали время. Он остановился перед Чонгуком, поднял обе руки и крепко взял его лицо, удерживая так, чтобы тот не мог отвернуться. Наклонился и коротко поцеловал его в губы — без страсти как прощание. Губы оторвались, и голос Тэхёна был дрожащим: — Гуки… ты должен жить. Слышишь? Ты. Должен. Жить. Чонгук смотрел на него, глаза распахнуты, дыхание рваное. Он хотел сказать «нет», но Тэхён не дал, продолжил, стиснув его щеки чуть сильнее, чтобы не дать отвернуться: — С моей жизнью… бандитской, грязной… я всё равно долго бы не протянул. Меня всё равно когда-нибудь убили бы. А ты… ты должен. Ты ещё можешь. Чонгук выдавил слова сквозь дрожь и злость, почти выкрикнул: — Ты не прав! — он сжал запястья Тэхёна так сильно, что побелели пальцы. — Так не должно быть! Не тебе решать! Ты не имеешь право решать это! В его голосе не было уверенности — только отчаяние. Слёзы покатились с ресниц. Он цеплялся за каждое слово, как будто мог ими удержать Тэхёна рядом. И в этот момент казалось, что время остановилось — только два дыхания, два взгляда и надвигающийся выбор, который разрывал их обоих. Тэхён толкнул Чонгука так резко, что тот отлетел назад и ударился о землю. — Хватит! — сорвалось с его груди. — Хватит, Чонгук! Я сказал — пойду я! Чонгук, задыхаясь, поднялся с земли, в глазах — отчаяние и дикая злость. Но Тэхён уже стоял рядом с Анубисом. Между ними и Чонгуком выстроились шесть доберманов — тени с огненными глазами, рык которых пробирал до костей. — Тэ! Нет! — Чонгук бросился к нему, но псы мгновенно перегородили путь, оскалились, зарычали так низко, что земля под ногами завибрировала. Он хотел прорваться, хотел коснуться, удержать, но каждый шаг вперёд отзывался волной ярости этих существ. Анубис поднял руку. Его голос прозвучал спокойно и жутко одновременно: — Тебе пора, Чонгук. Мир вокруг рухнул. Всё исчезло. Чонгук провалился в кромешную тьму, словно кто-то выдернул почву из-под ног. Последнее, что он видел — силуэт Тэхёна рядом с Анубисом. Спальня Чонгука тонула в мягком свете десятков свечей. В воздухе висел тяжёлый запах жжёных трав, горький и пряный, обволакивающий лёгкие. Тени от пламени дрожали на стенах, словно комната дышала сама по себе. Юнги стоял у изголовья со стороны Чонгука, Джин — рядом с Тэхёном. — Нужно замкнуть круг, — тихо сказал Юнги, и его голос прозвучал так твёрдо, что Джин едва не вздрогнул. — Переплети их пальцы. Джин послушно взял руку Тэхёна и вложил её в ладонь Чонгука, пальцы сомкнулись. Сам он протянул руку к Юнги, тот крепко сжал её, и получилось кольцо — замкнутое, как требовал ритуал. Юнги закрыл глаза и начал шептать на языке, которого Джин не знал. Слова были чужими, шипящими, будто старше самого мира. В следующий миг стены комнаты растворились, и всё вокруг погрузилось в вязкую тьму. — Ч-что… — хотел спросить Джин, но слова застряли в горле. Страх перехватил дыхание. Тем временем Юнги продолжал читать, всё громче и быстрее. Воздух в комнате сгустился, дрожь прошла по полу, и вдруг мощная волна света ударила от кровати во все стороны, отбрасывая их назад. Джин упал, закрыл глаза от слепящего сияния. Когда смог поднять голову, Тэхён всё так же лежал неподвижно. А Чонгук, наоборот, резко задышал, закашлялся и словно вырвался из глубокой воды. Он жадно хватал воздух, грудь ходила часто и тяжело. — Чонгук… — сорвалось у Джина. Юнги молчал, только пристально смотрел на него, всё ещё держась за руку, будто круг ещё не был разомкнут до конца. Чонгук резко распахнул глаза. Первое, что он увидел — лицо Юнги, склонившееся над ним, и чуть в стороне — Джина, стоящего у кровати. — Что… происходит?.. — голос дрогнул, он перевёл взгляд с одного на другого. — Кто это?.. — остановился на Джине, не узнавая. Юнги нахмурился и резко оборвал: — Не время для разговоров. Ты помнишь, что было? Чонгук заморгал, потер висок. — Сон какой-то странный… — сказал он тихо. — Там… Анубис… псы… и Тэхён. Он резко поднял голову: — Тэхён где?! Юнги сжал челюсть, отшвырнул с пола свечу, которая догорела. — Вот же ж, блядский род, — сорвалось у него зло. — Утащил, всё-таки утащил его с собой… Чонгук уставился на него, не понимая. — Но… он же здесь… — он повернулся к кровати. — Он же спит. — Он не спит, — бросил Юнги хрипло. В этот момент Чонгук заметил. Тэхён лежал рядом, грудная клетка не поднималась. Его губы начали синеть, глаза закрыты, как у человека, которого уже нет. — Нет… — сорвалось у Чонгука. — Нет-нет-нет… Он кинулся к нему, но руки дрожали так сильно, что не сразу смог дотронуться до лица Тэхёна. — Нет… нет! — Чонгук сорвался с места и бросился к Тэхёну. Его руки тряслись, он хватал его за плечи и тряс. — Тээ! Слышишь меня?! Проснись! Он тормошил его всё сильнее, словно пытался вырвать из какой-то пропасти. Его голос срывался: — Тэхён! Ты не имеешь права! Ты обещал мне! Открой глаза, пожалуйста! Юнги навис над ним, схватил Чонгука за руки, пытаясь остановить: — Чонгук, хватит! Его нет… ты понимаешь? Его уже нет! — Заткнись! — выкрикнул Чонгук, вырываясь. — Он жив! Я чувствую! Он жив! Джин в это время метался рядом, лицо побледнело, руки дрожали. — Надо вызывать скорую… — сказал он сипло и, доставая телефон, торопливо набрал номер. — Я звоню! — Он дышит! — Чонгук отчаянно наклонился к губам Тэхёна, прижимаясь ухом к его груди. — Ты врёшь! Я слышу! — но там была только тишина. Чонгук снова начал трясти его, пока Юнги не схватил его сзади, удерживая: — Чонгук! ХВАТИТ! — выкрикнул он. А Чонгук бился в его руках и кричал, хрипя от слёз: — Отпусти! Я не дам ему уйти! — Ты зря вызвал скорую, — хрипло сказал Юнги, глядя на Тэхёна. — Против магии медицина бессильна. Души нет — тело мёртвое. Мы его не вытащим. Всё. — Заткнись! — сорвался Джин, и голос его дрожал, хотя он пытался держаться. — Я врач. Я буду биться до конца. — Да-да! — Чонгук схватил Джина за руку, глаза блестели в панике. — Делайте хоть что-нибудь! Пожалуйста! Спасите его! Они вместе стащили Тэхёна на пол. Джин встал на колени, запрокинул голову Тэхёна, начал ритмично давить ладонями на его грудную клетку. — Раз… два… три… — считал он вслух, сбивчиво, как будто сам загонял себя в транс. Потом наклонился, сделал вдох в его лёгкие. Чонгук стоял рядом, пошатываясь, словно всё происходящее разворачивалось в каком-то чужом сне. Звуки доходили до него глухо, через толщу воды. Он видел, как губы Тэхёна остаются синими, как грудь не поднимается, и сердце в нём рвалось. — Дыши… прошу тебя… дыши, — шептал он, почти теряя голос. — Он пустой, — повторил Юнги. — Ты не понимаешь? Его нет. В этот момент за дверью послышался грохот шагов и сигнал сирены. Дверь распахнулась, в комнату ворвалась бригада скорой. Двое в форме сразу кинулись к Тэхёну, вытеснив Джина. Их чемодан раскрылся, блеснули приборы. — Отойдите! — крикнул один из них. — Пространство! Джина оттеснили в сторону, Чонгука едва удержал Юнги. На полу под светом свечей врачи уже разворачивали дефибриллятор, готовясь биться за сердце, в котором не было ни звука. Комната вспыхивала светом ламп скорой. Врачи переговаривались короткими командами, накидывали кислородную маску, фиксировали капельницу. Джин и Чонгук стояли рядом, не в силах даже дышать. — Всё, всё… бесполезно, — монотонно повторял Юнги, глядя на происходящее без малейшей надежды. — Его нет. Тело пустое. Они гоняются за тенью. — Заткнись, — выдохнул Джин, не отрывая взгляда от рук врачей. Он дрожал, но сжимал кулаки так, что белели пальцы. — Держите давление! — крикнул один из медиков. — Готовим переноску! Тэхёна подняли на носилки. Пальцы Чонгука вцепились в металлический каркас, но его оттолкнули. В груди у него всё оборвалось — казалось, если он отпустит, Тэхён исчезнет навсегда. — Пожалуйста! — закричал Чонгук, срываясь на хрип. Врачи, не реагируя, вынесли носилки в коридор, дальше — к машине. Джин рванул следом. Чонгук, пошатываясь, бежал за ним. Юнги шёл последним, спокойный, почти отрешённый. Его голос разрезал коридор холодом: — Тупые люди. Они не понимают. Тут не медицина нужна. Тут другое. Но они всё равно будут биться с мёртвой плотью. Чонгук обернулся к нему на бегу, и в его глазах стояла ярость, смешанная с отчаянием: — Замолчи! — сорвался он. — Просто замолчи! Но Юнги не замолк. Он шёл за ними, как тень, и повторял: — Всё кончено.       Машина скорой ехала по ночной улице Сеула, сирена выла так, будто сама городская тьма пыталась кого-то разбудить. Внутри всё гремело и тряслось, но для Чонгука звуки почти не существовали. Мир сжался до узкой полоски монитора над носилками, где зелёная линия то вздрагивала, то снова превращалась в прямую — безжалостную, окончательную. Врачи переговаривались отрывисто, слаженно, нажимали на грудь Тэхёна, меняли друг друга, прокалывали вены, вгоняли в его тело лекарства, как будто насильно заставляли его вернуться. Но сердце снова и снова ускользало, упрямо таяло в ровной тишине прибора. Чонгук сидел рядом, стиснув колени, и не мог оторвать взгляда от лица Тэхёна. С каждой секундой оно бледнело, как будто краска жизни уходила, оставляя холодную оболочку. Он не чувствовал своих пальцев, не слышал собственного дыхания — только гул крови в висках и отчаянный вопрос внутри: как это возможно? Это же был сон. Чёртов сон, из которого он должен был проснуться. Анубис, доберманы, чужие глаза Тэхёна — всё это не могло вырваться в реальность. Но вот он сидит в машине скорой, и Тэхён лежит перед ним, неподвижный, а врачи вколачивают в него жизнь кулаками. — Тэ… — сорвалось с губ Чонгука, хрипло, едва слышно. Он наклонился ближе, почти прижался к носилкам. — Вернись. Ты слышишь? Вернись… Джин сидел напротив, держал руку Тэхёна, в его глазах было столько же страха, но он хоть пытался верить, кричал медикам: — Не останавливайтесь! Держите ритм! А Чонгук… Чонгук смотрел, и с каждым биением сердца понимал, что его реальность рушится. Что проснуться не выйдет. Что это и есть реальность. Салон резко дернулся, машина встала на месте, и сирена стихла. Двери скорой распахнулись, и внутрь ворвался холодный воздух больничного двора. Медики почти выбросили носилки наружу, продолжая качать сердце Тэхёна на бегу. Чонгук кинулся следом, но успел заметить, как Джин, сидевший всё это время рядом, вдруг тяжело выдохнул и процедил сквозь зубы: — Вот же чёртов колдун… Юнги, походу, неправильно всё сделал. Чонгук резко обернулся, его глаза горели растерянностью и злостью. — Ты что несёшь? — сорвалось у него. — Какой колдун? И вообще… кто ты, чёрт возьми, сам такой? Джин посмотрел на него прямо, на секунду задержал взгляд, будто хотел сказать всё сразу — но только качнул головой. — Не время сейчас объясняться, — глухо бросил он. — Главное — удержать его, пока не поздно. Врачи кричали что срочно нужна бригада реаниматологов: — Бысто! Он уходит! Остановка сердца три раза! Носилки с Тэхёном катились по асфальту к приёмному отделению, медики вбежали внутрь. Чонгук побежал следом, сердце в груди грохотало так же отчаянно, как сирена, что только что замолкла. Джин бежал рядом, с каменным лицом, и Чонгук снова почувствовал, что тонет — потому что вокруг всё казалось нереальным, а ответов не было ни одного. Ночной Сеул остался позади, дорога тянулась прямая и бесконечная, как лезвие. Фары машины выхватывали из темноты обочины, редкие дорожные знаки и пустоту. Юнги сидел за рулём, и лицо его оставалось неподвижным, только пальцы крепко сжимали руль. Он знал, куда едет. Знал, что придётся сказать. Знал, чем это закончится. На краю города стоял дом — старый, серый, совсем не приметный. Окна были темными, лишь сквозь одно пробивался жёлтый свет настольной лампы. Юнги вышел, хлопнула дверца машины. Его шаги по гравию отдавались слишком громко. Внутри было тихо. Воздух тяжёлый, пахло пылью и чем-то затхлым. В углу горела одна лампа, её жёлтый свет отсекал кусок комнаты. В кресле сидел он. Хосок. Спиной к Юнги, с ленивым наклоном головы, словно ждал его давно. — Ну что, — голос Хосока был спокойным, будто насмешливым, — всё-таки не вышло? Ни у нас? Ни у вас? Юнги стоял посреди комнаты, как на чужой территории, и проглотил сухость в горле. — Отпустите его, — сказал он твёрдо. Хосок тихо рассмеялся. — Мы не можем. Анубис забрал его сам. Они сделали выбор. Ты же знаешь… от Анубиса не уйти. — Я знаю, — Юнги шагнул ближе, глаза блеснули. — Но я знаю и то, что ты можешь. Хосок. Верни его обратно. Я отдам свою душу. В кресле послышался скрип. Хосок медленно повернул голову, глаза его блеснули в полумраке. Он смотрел долго, внимательно, словно рассматривал трещины на лице Юнги. — Твоя душа? — он усмехнулся. — Да кому нужна твоя старая душонка, Юнги? Он сказал это так, будто поставил точку. Но Юнги не дрогнул, не отвёл взгляда, только сжал кулаки. Юнги не дрогнул. Он смотрел прямо на Хосока. Голос у него был ровный, но в нём слышалась железная усталость: — Не торгуйся, Хосок. — коротко, без мольбы. — Я знаю, что моя душа может пригодиться. Хосок откинулся в кресле, всматривался в Юнги и медленно улыбнулся — пусто, без тепла. Он елозил пальцами по подлокотнику, будто взвешивая цену. Потом сказал тяжело: — Ты знаешь условия. Умираешь сейчас — и родишься снова лишь через тысячу лет. Никаких гарантий, никакой связи с этим миром. Ты исчезаешь из этого времени навсегда. Комната будто сжалась. Юнги вздохнул один раз, глубоко, как будто втянул в лёгкие всю усталость жизни. В его глазах не было страха — только спокойное знание цены. — Я согласен, — сказал он тихо. — Я готов. Хосок смотрел ещё мгновение, оценивая. Потом кивнул, коротко, без сожаления. Он встал, подошёл ближе, и в воздухе между ними повисла тяжесть решения — необратимого и окончательного. Юнги опустил плечи, как тот, кто принял неизбежное. Его руки не дрогнули, когда он протянул ладонь. Хосок взял её, сжал на секунду — и в сжатии было не обещание, а договор, который уже нельзя было отменить. — Тогда начнём, — произнёс Хосок ровно. — Но помни: я не даю гарантии что его отпустят в замен тебя. Юнги кивнул. Никаких слов больше не требовалось. В комнате погас свет лампы, и тишина опустилась как потолок — низкая, плотная, без пути назад. В реанимации гудели аппараты. Красные и зелёные огоньки мерцали на панели, будто напоминали о последних границах жизни. Медсёстры молча подавали ампулы, врачи меняли маски, нажимали на грудную клетку, снова и снова вгоняя воздух и надежду в тело, которое всё упорнее не отвечало. Шум был глухим, рваным — удары ладоней, короткие команды, писк оборудования. Сердечный монитор тянул тонкую прямую линию. — Разряд, — сказал врач. Электроды легли на грудь, тело дёрнулось. Линия дрогнула, но тут же снова выпрямилась. Минуты тянулись мучительно долго. В комнате пахло лекарствами и отчаянием. Никто не сдавался, но каждый уже понимал. — Всё, — наконец произнёс реаниматолог, устало опуская руки. — Стоп. Мозг - времени много прошло, мозг умер. Он посмотрел на часы. — Время смерти — двадцать три сорок пять. Тишина накрыла палату. Аппараты продолжали шуметь, но это был уже только пустой звук. Врач снял перчатки, медленно вышел в коридор. Там, в ожидании, сидел Чонгук — бледный, с покрасневшими глазами. Врач остановился перед ним и тихо сказал: — Простите… мы не смогли. Чонгук поднял на врача взгляд — пустой, будто не понимающий смысла произнесённых слов. Он моргнул один раз, потом другой, но глаза не наполнились слезами. Сначала пришло лишь оцепенение. — Как… — голос сорвался, и он не договорил. Руки, лежавшие на коленях, дрогнули. Пальцы судорожно сжались в кулаки, ногти врезались в кожу. Он попытался встать, но ноги не слушались, и он снова осел на стул, уткнувшись взглядом в пол. Воздух в груди застрял, он будто не мог вдохнуть. В ушах всё гудело, как и в самой реанимации — только теперь там не было борьбы. Он наклонил голову, прижал ладони к лицу и долго сидел так, стиснув зубы. Ни крика, ни плача — только беззвучная ломка внутри, когда мир рушится, а силы даже кричать нет. Тишина коридора стала невыносимой. Юнги не успел даже вздохнуть. Рука Хосока, до этого будто вялое рукопожатие, вдруг сомкнулась стальной хваткой. Рывок — и он оказался ближе, почти вплотную. В полутьме что-то блеснуло, словно отражение единственной лампы в комнате. Резкая, обжигающая боль пронзила грудь. Юнги широко раскрыл глаза, встретился взглядом с Хосоком. Тот улыбался — легко, почти весело, как будто всё это было игрой. — Бай-бай, — тихо сказал он, словно напевая. — Встретимся через тысячу лет. Юнги хотел что-то ответить, но голос оборвался в горле. Его тело дёрнулось от последнего удара сердца — и всё стихло. Хосок удерживал его ещё миг, а затем отпустил, позволив телу медленно осесть на пол. Джин сидел в коридоре больницы, сцепив руки в замок, будто от этого зависела чья-то жизнь. Внутри всё дрожало. Врачи суетились за дверью, Чонгук метался рядом, но Джин уже почти не слышал ничего. Его сознание уходило в тишину. Связь, что связывала его с Юнги, всегда была где-то на задворках сознания — ровная, стабильная, как тихий пульс. Она держала его в этом мире, напоминала, что он не один. И вдруг — тишина. Не ослабление, не разрыв. Пустота. Будто кто-то взял и вырвал часть его самого, оставив зияющую дыру. Джин резко поднял голову. Вдохнул — и не смог выдохнуть сразу. Он знал. Не нужны были слова. Юнги сделал то, чего боялись все. Он пошёл туда, куда никто не решался. Заплатил тем, что не имеет цены. — Юнги… — шёпотом сорвалось с губ Джина. Глаза сами наполнились влагой, но он сдержался, сжал кулаки так, что побелели костяшки. В этот миг он понял: мир стал другим. В нём не было Юнги. А рядом Чонгук ещё не знал. Джин сидел неподвижно, и глаза его были тяжёлыми, пустыми. Он знал: выбора больше нет. То, что сделал Юнги, требовало продолжения. И теперь это ложилось на него. Всё нужно вернуть туда, где началось. Он медленно поднялся, подошёл к Чонгуку. Тот ещё говорил что-то врачу, но Джин положил руку ему на плечо. — Повернись. — Что?.. — Чонгук обернулся, растерянный, и он услышал в голосе Джина металл, который не позволял спорить: — Смотри мне в глаза. Чонгук замер. Его сердце стукнуло раз, другой — и будто сбилось с ритма. Глаза Джина затянулись странной глубиной, как чёрный омут. — Что ты… делаешь?.. — едва успел вымолвить Чонгук. И вдруг в ушах зашумело. Звук стал нарастать, будто тысячи голосов сразу заговорили, смыкаясь в один гул. Голова закружилась, тело обмякло. Мир качнулся, и Чонгук провалился в темноту. Тьма, шаг, резкий свет — и резкий вдох. Он открыл глаза. Тишина. Слабый свет из окна. Его комната. Родные стены. Чонгук сел, огляделся. Никого. Только Тэхён рядом. Лежит. В той же одежде, в которой они уснули после его кошмара. — Тэ… Тэ, слышишь? — Чонгук резко тряхнул его за плечо. Тэхён заворочался, недовольно пробормотал, не открывая глаз: — Гуки… ты всю ночь храпел, орал, не дал мне спать… дай сейчас поспать, а? Чонгук замер. Облегчение сдавило грудь. Он шумно выдохнул и упал обратно на подушку, глядя в потолок. Что это было? Юнги? Скорая? Анубис? Доберманы? Джин?.. Сон? Или что-то, от чего он так и не очнулся? Чонгук ещё лежал несколько минут, слушая, как бьётся собственное сердце — ровно, тяжело, будто в нём застыл вопрос. Потом встал, прошёл в ванную и принял душ. Вода смывала остатки бессонницы и кошмара, но ощущение чьего-то присутствия не отпускало: лёгкое, как тень у плеча. Он решился не тревожить Тэхена. Одевшись, он спустился в столовую. Кухня была пустой; на столе — чистая доска, тёмные пятна от кофе, кувшин апельсинового сока. Он налил полстакана, встал у окна и смотрел, как садовник что-то делает на газоне. Мысль мелькнула и исчезла: Юнги точно не мастер по стрижке травы. Стакан сока задрожал в руке. В памяти снова всплывало то, что происходило ночью — Анубис, туман, доберманы, Юнги. Сон? Реальность? Ответ не находился ни в теле, ни в голове. Вдруг сзади обхватили талию руки. Его плечи согнулись от неожиданности, и в ухо тихо прозвучало: «Доброе утро». Это был Тэхён. Его губы были тёплыми, голос — мягким. Он повернул Чонгука к себе и остановил взгляд на его лице. И в этот взгляд вернулась простая правда: это — мой Тэхён. Не тот, кто маячил в кошмаре, не чужой взгляд — а тот самый, который всегда был рядом, с теми маленькими, мягкими жестами, что знала только душа Чонгука. Чонгук едва не задохнулся от облегчения и от новой, глухой тревоги одновременно. Он едва слышно произнёс: — Пожалуйста… никогда меня не бросай. Я… я не смогу без тебя жить. Понимаешь? Никогда. Ты для меня самый родной. Это так было страшно… Я люблю тебя. Слова рвались из груди, они были простыми и как приговор и как обещание. Тэхён поднёс руку к его щеке, его палец нежно поглаживал скулу Чонгка, а потом поцеловал сначала в губы, затем в скулу, снова в губы. Голос его был тихим, но в нём не было сомнений: — Я люблю тебя, Гуки. Очень люблю. Для тебя я готов отдать свою жизнь. В кухне за окнами шумела улица, но для них осталось только это: два человека, которые говорили друг другу правду без прикрас. Чонгук прижался ближе, и на миг весь мир сузился до этого дыхания. Всё постепенно вошло в привычное русло. Чонгук каждый день ездил в свой небольшой цех — место, которое он любил почти так же, как дом. Вместе с Чимином они продолжали принимать заказы, работать над мебелью, выстраивая из дерева и ткани то, что приносило людям уют и тепло. Работа держала его на земле, отвлекала от лишних мыслей. Тэхён же жил другой жизнью. Он уезжал в свой клуб, где всё держалось на его слове и страхе людей, которые это слово знали. Там он решал вопросы, вёл дела, которые не имели ничего общего со светлой стороной мира. Рядом, как всегда, был Хосок — его правая рука, верный друг и тень. Юнги вернулся к своему дому, к привычным делам, но и он, казалось, уже не был прежним. В нём поселилось то, что невозможно было выгнать простыми словами или бытовыми заботами. Вечером дом стоял пустой и тихий. Чонгук задерживался на работе, и лишь Тэхён вернулся раньше. Он вошёл в гостиную, опустился в кресло и какое-то время сидел неподвижно, глядя в одну точку. Тишина была настолько плотной, что любой звук врезался в неё остро и резко. И вдруг за спиной раздался голос. Тихий, спокойный, но без права на сомнение: — Не забывай. Ты должен. Тэхён замер. Он не стал оборачиваться — в этом не было нужды. Он и так знал, кто это сказал и о чём идёт речь. Он заключил сделку. Сделку, о которой никто, кроме него самого и тех, кто стоял по ту сторону, не должен был знать. Чтобы спасти Юнги, чтобы самому выйти из той западни, в которой оказался, он согласился. Согласился полностью, без колебаний. Теперь у него не было пути назад. Он связал себя обязательством: служить тёмным силам до конца жизни. Его путь больше никогда не пересекался со светом. Юнги теперь принадлежал ему так же, как он сам принадлежал той силе. Их жизни были спасены, но свободы уже не существовало. Тэхён закрыл глаза и глубоко вдохнул. Внутри было спокойно — не потому, что он смирился, а потому, что решение уже принято. Долг — это не то, что можно забыть. И он никогда не забудет. Дом был по-прежнему тих, но тишина теперь казалась другой — как будто внутри неё звучало эхо тех слов: «Ты должен». Тэхён не знал страха. Никогда. С детства он шёл навстречу опасности, словно она была его естественной средой. Теперь — тем более. Всё, что имело значение, сводилось к одному: Чонгук рядом. Их признание, их близость, первые поцелуи — всё это стало точкой невозврата. Ничто не могло сравниться с тем, как дрожь чужого дыхания ложится на кожу, как простое прикосновение прожигает сильнее огня. На фоне этого сделка уже не казалась роковой. Для Тэхёна она была всего лишь продолжением пути, по которому он и так шёл. Мафия, нелегальные сделки, грязные деньги — всё это всегда было частью его жизни. Он не видел в этом ужаса, не ощущал пропасти. Он просто вернулся туда, откуда когда-то пытался выйти. Может быть, хотел уйти. Но сейчас выбора не было. Юнги, как обычно, задержался в саду. Лопата в земле, руки в грязи — привычная тишина вокруг. Но вдруг он уловил шаги за спиной. Обернулся — Джин. Стоял, смотрел пристально, будто в самую душу. — Как вам удалось выйти оттуда вдвоём? — спросил он низким голосом. — Ты же отдал душу взамен его. Юнги выпрямился, тяжело выдохнул. — Оказалось, сделку может заключить только смертный, — сказал он глухо. — Вот он и заключил. Теперь я не принадлежу сам себе. И буду ему служить до тех пор, пока он не протянет ноги. Он еще тот оказался хитрый. И там им устроил этот ваш Тэхен. В его голосе звучала досада, едва прикрытая усталостью. — Не смеши, — резко бросил Джин. — Он, между прочим, спас тебе жизнь. Юнги усмехнулся, горько и коротко. — Знаешь… лучше бы я там остался. Потому что жить, когда ты сам себе не принадлежишь, — куда тяжелее. Джин задержал на нём взгляд, холодный, оценивающий. — По-моему, в твоей жизни ничего не изменилось. Как был садовником — так им и остался. И, развернувшись, ушёл прочь, оставив Юнги наедине с тишиной сада и собственной несвободой.

Слово от автора

Ну что, друзья. Эта история для меня была своего рода экспериментом. Я попробовала соединить несоединимое — любовь, преданность, страх, что-то мистическое и даже потустороннее. Захотелось показать, что даже самые тёмные силы не способны оторвать человека от того, кого он любит. Может быть, кому-то это показалось странным или непонятным. Может, кто-то воспринял это как фантастику, кто-то — как драму. Но главное для меня было одно: передать мысль, что любовь действительно сильнее всего. Она двигает нами, она заставляет совершать поступки, на которые иначе мы бы не решились. Спасибо, что были со мной в этой истории. Мне было важно пройти этот путь вместе с вами. Любите и будьте любимы. Берегите тех, кто рядом. И пусть ничто — ни время, ни страх, ни тьма — не сможет вас разлучить с вашим самым дорогим человеком. А если всё же вдруг станет тяжело — вспомните: даже в самых тёмных историях всегда найдётся место свету.