сталь и травы

Он всегда занимался любовью в маске. Аафье, впервые ступивший в ложе дроу, распростертое на прохладной земле, подумал, что Корвин смущается. Паладин был мрачным, нелюдимым, словно изваяние дремлющих в туманном молоке скал. Его серая кожа под теплой эльфийской рукой казалась почти каменной, неприступной. Словно Аафье касался заброшенной в глубине лесов крепости, где когда-то кипела звонкая жизнь. Вечно настороже, вечно тихий, как пепел. Доспехи, обрамляющие стройное тело дроу, не исчезали даже, когда Корвин сбрасывал с себя закаленный в бою металл. Мышцы оставались крепкими, подобно корням вековых дубов, которые струятся глубоко вниз земли, под самые горы. Руки не расслаблялись, готовые в любой миг схватить верный меч, пронзив глотку нежданному гоблину. Его сердце билось слабо, как у хищной птицы, наточившей когти к атаке. Белизна глаз с плавающими в глубине чернильными зрачками казалась остывшей от всяких чувств. Не ясно, наслаждался ли Корвин телом эльфийского лекаря или же разум его был далеко не в лесном ложе, Аафье понял, что тот точно уж не смущается. Ничто не влекло лекаря так, как маска из белого золота на лице паладина. Она была выполнена рукой мастера, возможно, кузнеца-дроу, ставшая частью клятвопреступника. Светлый металл изгибался полукругом у линии черных волос, рассыпанных по плечам паладина сумрачной гривой. Стекал к острым скулам, обрамляя задумчивые глаза и острый нос, обрываясь на середине лица. Губы, темные и плоские, были часто молчаливо закрыты. Аафье пытался их целовать, но дроу, лежащий под ним будто бы в иллюзорном трансе, редко отвечал на трепетные прикосновения. Искушение стянуть завесу тайны, сотканной белым золотом, манило лесного эльфа. Однажды он попробовал, в день первой встречи, но дроу ухватил его за руку так крепко, едва ли не сломал кости. С того момента эльф не пытался, но интерес не угас. Должно быть, дроу был охвачен глубокой тайной, и его недоверие не ослабло даже перед собственным любовником. Эльф знал, что значит хорошо скрываться. Проведя годы в Подземье, как травник, нанятый одной охотницей-дроу для помощи погибающим подземным цветам, Аафье предельно хорошо понял – лучше скрыть себя от посторонних глаз. Он носил тонкую мантию, сотканную из паучьего шелка. Лиловую, как закатное небо на Лихолесьем. С большим капюшоном и подвязанной к нему бусиной аметиста. Там он спасал не только цветы, очищая землю от яда магии. Он обучился лечить вывихнутые лапы драйдерам, и перевязывая крылья летучим мышам, заблудившимся во мраке пещер, все время прикрывая лицо маской из ткани, увенчанной вышивкой. В Подземье с ним обходились сносно. Не все дроу окончательно поддались безумию плоти и развлечений, преклонив колени перед своей королевой. Многие его отторгали, но большинство, встреченных на пути, не пытались приставить к горлу клинок. Может быть, считали полезным, а может боялись старшей сестры клана Драконьих Палачей, взявшей над эльфом благородное покровительство. Леди Тиата одним лишь взглядом преклоняла колени мужчин. Аафье чувствовал себя под надежным крылом. Однако, из какого дома был Корвин, оставалось загадкой. Какие тайны он носит внутри? Что с ним случилось? Почему он покинул Подземье и вышел в объятия света и зелень лесов? Интерес Аафье не остывал, надоумив вспомнить старые связи. Отправив посыльных мышей в глубины Подземья и велев им отыскать леди дроу, он получил записку весьма странного содержания. Рукой Тиаты на клочке пергамента было выведено лишь одно слово: «Изгнанник». Это слово прояснило не многое. Однако, достаточно, чтобы понять – Корвина не ждали в Подземье и скалы закрыли для него путь во тьму. Когда солнце окропило кровью холмы, путники разбили лагерь, устроив привал. Тучи медленно наползали на небо, затмевая безоблачную синеву темной дождевой шалью. Травы начали дрожать под ногами, словно от холода, пробежавшего ветряной лентой по лесу. Все смолкло в миг перед ночным безмолвием. Аафье же оставался привычно спокоен. Эльф перебирал травы, уместив корзину шафрана у своих ног и прикрыв белизну волос тонким капюшоном. Лес сегодня хранил особую красоту и спокойствие. Все располагало к тому, чтобы провести пару часов за плетением трав для зелий и отваров, однако, взгляд эльфа то и дело возвращался к шалфейной тропе, по которой ускользнул Корвин. Юноша не преследовал его, как безумец, испуганный тайной. Он не чувствовал опасности, исходящей от дроу, даже если всем своим видом тот внушал многим страх и недоверие. Они были любовниками и паладин преклонил перед Аафье колено. Этого было достаточно, чтобы травник доверился. Дроу на поверхности так же странен, как вампир под солнцем или рыба на берегу. Только вот солнце его не жалило, а сердце не тосковало по тьме глубин. Корвин был вполне спокоен. Лишь в битве взгляд его пламенел, а меч кромсал врагов безжалостно, орошая свежей кровью округу во славу безумия. Аафье был порядочным эльфом, в отличие от многих лесных собратьев он умел держать при себе любопытство. Однако, шалфей, рассыпанный по извилистой дорожке, будто звал его вслед за дроу. Путешественники шли уже больше двух дней, увлеченные жаждой дороги на пути к далекому королевству, так что времени на близость не оставалось. Ощутив такую возможность сейчас, юноша стиснул связку шафрана и диких трав. Легкие искры посыпались по его позвоночнику, а дыхание стало томным. Что-то внутри желало ласки и теплоты, которую могло дарить даже такое каменное существо, как Корвин. Пытаясь усидеть на месте, Аафье только себя измучил. Кожаный костюм, обрамляющий его бедра, стал казаться на редкость тесным, словно паучьи тиски. Жар в груди отвлекал, а грибы с влажными, крупными шляпками, растущие поблизости, наводили на неприличные мысли. Аафье закусил губу, натянув капюшон пониже, но огонь его нужды разгорался лишь жарче. Грибы казались все соблазнительнее, а костюм все теснее. Он попытался придержать свои желания до ночи, когда час для обмена лаской будет вполне подходящим. Однако, не выдержав томлений, юноша опустил корзинку с шалфеем и удалился в сторону зовущей тропы. Вечер медленно оседал в изумруде трав, охлаждая теплую землю. Нежные светлячки порхали над летними травами. Цветы тихо напевали, наполняя воздух ароматом пыльцы и меда. Травник осторожно последовал к холму, где, как ему казалось, был Корвин. Обогнув обрамленный мхом и грибами упавший еловый ствол, юноша окинул взглядом обрыв. Утопающий в зелени и цветах, место казалось нелюдимым. Однако, отблеск меча быстро приманил взгляд лесного эльфа. Дроу восседал на свежесрубленном древесном стволе, как на падшем троне, задумчиво глядя в облачную даль. Он был высоким. Выше, чем высшие эльфы. Почти как ангел. Статный и холодный, утопающий в своих мыслях. Юноша пару мгновений наблюдал за ним, зная, что Корвин заметил его еще до того, как тот выступил из куста папоротника в туман. Дроу казался беззвучным и дремлющим, но чувствовал этот лес и мог узнать об опасности раньше, чем ее когти коснулись разбитых камней обрыва. Корвин был не так прост. Загадка облегала его, словно мантия, которую Аафье желал снять, чтобы обнажить все секреты. Эльф бесшумно направился к нему, но камни щелкнули под его тонкой ногой, покатившись россыпью вниз по склону. — Мой свет. Голос дроу прозвучал низко и хрипло, вторя гулкому эху горного камнепада. Он не обернулся, продолжая удерживать рукоять меча, стиснутого мертвой хваткой, преисполненной вечного доверия мечника к своему оружию. Аафье подступил ближе, и Корвин подал ему свою руку. — Уже поздно, — тихо прошептал эльф, присев рядом с мрачной фигурой. Травник его не боялся. Корвин несчастен потому, что все еще одинок. Аафье чувствовал это. Сколько бы ночей они не провели в ложе, устланном мхом и ароматными травами, Корвин продолжал скрывать часть себя под драгоценной маской, держа тайну в глубине расколотого рассудка. Дроу оставался для эльфа загадкой, но интерес заставлял его быть настойчивым, даже если это значило, что Корвин вновь попытается переломить его тонкие кости. — Боишься тьмы? — прошептал темный эльф, крепче стиснув тяжелый меч, что носил занятное имя Коготь. Длинный, ровный, режущий кости и плоть. Однажды Корвин перерезал им сразу двадцать гоблинских шеи. Одним укротительным взмахом. У этого меча был мрачный хозяин. Аафье когда-то пытался говорить с ним на языке крови и металла, однако лезвие хмуро молчало, под стать своему господину, и не издавало ни звука. — Тьма не опаснее диких помыслов. Мрак мне приятен, — прошептал эльф, аккуратно двинувшись ближе — Сегодня тьма будоражит… Он намекал, сладостно скользнув украшенной кольцами рукой к бедру мечника. Тот продолжал возвышаться над обрывом холма, глядя на каменистый склон, поросший дрожащей травой. Лицо застилала тень, а темные губы лишь едва вздрогнули. Стоило руке травника двинуться выше, дроу тихо выдохнул, обнажив ровные клыки. — Оттого желаешь меня ублажить? Аафье хмыкнул, не отрицая его прямых слов. У эльфа все сжималось и яро пульсировало под сияющей кожей темного костюма, который красиво обнажал его бедра, прикрытые посередине лишь линией лилового шелка. Пошитый на лад эльфийских танцовщиков, костюм ему весьма нравился. Корвину, впрочем, тоже. Тот слабо ахнул, когда Аафье приблизился к нему, горяча целуя в уязвимую шею и лаская его бедро. — Не скрою, — прошептал эльф, разгоряченный для игр под ветвями пушистых сосен — Я желаю тебя. Этого было достаточно, чтобы темный принц подчинился. Не сложно было отыскать приют в лесной чаще, близ отвесных холмов. Отступив назад, они нашли ложе под тяжелым пухом деревьев, в мягкой траве, перепутанной с мхом. Вокруг них сверкали от недавней дождевой влаги пухлые грибы, при взгляде на которые щеки эльфа заливались румянцем, а внизу живота клубился знакомый жар. Но медлить совсем не хотелось. Он отбросил легкую мантию, обнажая белые плечи, и позволил себе утонуть в волнах трав, погружаясь в них словно в реку. Корвин не торопился, следя за каждым нетерпеливым движением своего любовника. Уперевшись коленями в землю, паладин мрачно замер над возбужденным эльфийским травником, уверенно скользя взглядом по его сладкой коже. Пленник соблазна развалился перед ним едва обнаженный. Ему хотелось рвать эту плоть жаркой нежностью и ласкать до исступления там, где было липко и влажно. Юноша глубоко вдохнул, терпеливо наблюдая за тем, как мечник снимает доспехи. На нем красовался лишь железный корсет, выкованный с изящной простотой. Красиво облегая талию Корвина, металл подчеркивал его острые изгибы, словно склоны отвесных скал, которые всегда так манили эльфа. Он был не мускулистым и широкоплечим, а элегантным, как многие темные эльфы. Пусть намного выше самых высоких – Корвин всегда высился над Аафье, который едва ли доставал макушкой до его груди. Серость кожи, смутно-лунная, начала медленно открываться зеленым эльфийским глазам. Доспех был отброшен, на теле осталась лишь черная шелковая рубашка, которую Аафье предпочел снять с дроу сам. Не решив воспротивиться его желанию, Корвин послушно склонился над ним, подрагивая от горячих пальцев, попеременно с жадностью сжимающих его грудь. Темные соски начали пульсировать и трепетать под пальцами лекаря, когда тот стиснул один и не медля потянулся выше, спрятав лицо в изгибе лунной шеи, подарив тающий поцелуй. Из груди мужчины донесся сдавленный вздох. Удовольствие растекалось по его темным венам, как река Чионтар сквозь долины западного Фаэруна. Желание яростно набухало в тисках нижнего белья под черной мантией, пульсируя в ткани. Взбудораженный запах трав и кожи, пепельно-снежный, еловый, вклинился в разнеженный разум острой стрелой. Эссенция слишком сильная, чтобы ей воспротивиться. Травник позволил темной мантии стекать по плечам, прежде чем огладить каждую часть. Скользнув руками по торсу тот начал ласки, обмениваясь с паладином томными поцелуями. В шею, в грудь, в ключицу, над которой красовался глубокий, рваный шрам. Бедренные кости, так схожие на гладкие холмы, выступали из-под нижнего белья дроу, сквозь которое лилось нетерпение. Эльф, укрощая свои желания раньше, теперь впился взглядом в мутное пятно, принявшись аккуратно гладить и возбуждать. Лаской можно подчинить себе зверя, если знать, где нужно погладить. Корвин затрепетал, как трепещет под ветром птица. Мягкие крылья, спрятанные за острыми ушами, выпорхнули наружу, прикрывая жар острых скул. Черные перья распушились и задрожали. Его мрачные когти пробежались по торсу эльфа, нащупав кожаные ремни. Один миг и ткань умелькнула в сторону, повиснув на древесном суку. Теперь их тела являли собой задыхающиеся фигуры. Тень и лунный свет, сплетенные между собой в объятиях трав. Белоснежный Аафье едва ли не задыхался, когда когти впились в его ягодицы, чтобы оторвать от земли с голодной грубостью, поменяв их тела местами. Прижавшись грудью к груди, эльф чувствовал, как на его гладком бедре пульсирует и нагревается освобожденный от оков Корвин. Эльф мягко потянулся вперед, позволяя влажной тяжести лечь себе в руку. Ощутил увесистый жар с бурлящим в глубине семенем и ахнул, стоило дроу властно, но не напористо, прижать их длину друг к другу. Сахарный сок смешался, преумножив липкость слияния тел. Потек из отверстий сильнее, почти произвольно, пачкая впалый живот. Глаза дроу загорелись сквозь прорези маски, как угли в костре. Руки теперь наполнились еще большей силой, со страстью вонзая когти Аафье под ребра. — Корвин! Эльф громко ахнул, успокоенный сиюминутными ласками. Иногда дроу переусердствовал, но в этом была такая манящая искра. Лес поглощал его вздохи и стоны, обрамляя их горячие тела легкой прохладой. Дроу упивался им, дышал его теплотой и желал наполнять жаркое лоно снова и снова, бессчетное количество раз, пока не отяжелеет. Только сдержанность и усталость помогали ему останавливать от дерзких мечтаний. Нетерпеливо двинув бедрами вверх, падалин подставил ему свой пенис, потирая расщелину ягодиц. Аафье вздрогнул, откинув голову назад, так что горло обнажилось хищному взгляду. Между ними не было игр во власть. Будь травник игривее, он бы повалил дроу в травы, заставив того извиваться, пронзенным эльфийским естеством. Но сейчас, чувствуя в себе потребность в нем глубоко внутри, эльф медленно насадился на дроу, принимая в себя необъятное пламя. Истекающее эссенцией лоно раскрылось. По лесу густо потек ореховый аромат, когда оба эльфа сплелись друг с другом, как змеи в пожелтевших осенних травах, возбуждая себя круговым сплетением. Грибы вокруг стали будто бы больше. Аафье заметил это, мерно раскачиваясь на бедрах паладина и упираясь руками в его стальную грудь. Шляпки слегка подрагивали, а по траве тянулся легкий туман. Почти такой же, как в личной курильне Аафье, оставленной им в Подземье. Там он проводил часы, пробуя разные травы и начиняя ими свою длинную трубку. Теперь же аромат тумана дурманил не хуже подземного табака. Корвин, вероятно ощутив то же, набух внутри эльфа так, что его кончик выступил внизу белоснежного живота. Аафье вздрогнул и на миг задумался, глядя на эти грибы, но Корвин отвлек его поцелуем. Холодная маска прижалась к горячей эльфийской щеке, охлаждая пыл. Губы сомкнулись с другими, лаская и нежно покусывая. — Ты никогда ее не снимаешь… — заметил эльф, пробежавшись по золоту маски кончиками пальцев. — Никогда. — Даже когда мы предаемся любви во тьме… — шептал эльф, медленно наседая на его взбухшие от трения жилы, полные семени. Мягкие и округлые, словно весенние почки. Эластичные, переполненные — Мог бы хоть раз. — Нет… — сумрачно шикнул дроу, темные губы сжались от неудобства — Не смей трогать маску. Ах, вот как. В один миг любезный, в другой строптивый и каменный. Аафье не настаивал, но его интерес слишком сильно горел, не затухая ни на миг. Корвин ведь ничего о себе не сказал. Лишь обозначил свои намерения впервые, когда они встретились в одиноком поле в час дикой бури. В тот день дроу остался почти без сил. От него пахло пеплом и свежей кровью, вперемешку с паучьим ядом. Он бежал из Подземья, и все, что дроу сказал эльфу, после пробуждения – паладин не желал им зла и был благодарен за помощь. Словно прошлое осталось далеко позади, и настоящее было куда важнее того, что тот оставил за спиной. Кто он? Никто и его цель лишь скитания по веретену жизни, куда мерно нанизывается паутина судьбы. — Строптивец… — Аафье хмыкнул, протянув руку к маске, и прижал ладонь к золоченому лбу. Корвин стиснул зубы, ахнул, когда легкая рука эльфа надавила сильнее. Плечи овеяло напряжение, но после тот покорно повалился в травянистую глубину. Обожженный смелостью эльфа, тот не сумел противиться его воле. Дроу никогда не подчинялись тем, кто живет под солнцем. Но Корвин выбрал свой собственный путь и желал делать то, что велит ему сердце. Паук разума шептал разорвать Аафье на части, ощутить кровь юноши и пронзить его глотку. Дроу противился. Было бы хорошо действовать быстро. Эльф знал, что маску можно снять через голову. Позади головы маска скреплялась кожаными ремнями, плотно, но те легко скользили по волосам. Стоило только попробовать. Интерес его пересилил. Он резко протянул свою руку, но мигом остановился. Новый вскрик украсил поляну, когда острые клыки дроу впились в его плечо без сомнений и жалости. Поранили легко, лишь предупреждая, чтобы не смел глупить вновь. Аафье ощутил, как дроу уперся в его лоно, вогнав себя внутрь целиком. Он сам был в шаге от того, чтобы рассыпать жемчуг по травам. Усилив трение, он начал активнее наседать, раскачиваясь на тонких бедрах паладина. Совокупляться среди вольного леса было для Аафье делом привычным и естественным. Но как же его возбуждало то, что под ним не краснеющий эльфийский юноша или фея, а дроу – порождение диких глубин. Это дурманило не хуже теплой настойки и паучьего яда. Аафье выгнул ровную спину и подался вперед, схватившись за плечи дроу в резком крике. Птицы взмахнули крыльями, ускользая с ветвей деревьев в туман. Корвин резко распахнул глаза, ощущая частые шлепки и толчки, вонзился когтями в обнаженные бедра эльфа и рывком вжался в него. Крылья на его голове распахнулись, перья затрепетали. Внизу жар достиг пика. Дроу сдавленно зарычал, а затем резко повалил эльфа в мох и закончил слияние. Теплые струи брызнули глубоко в лоно эльфа, наполняя его. Дрожащие бедра взбрыкнули вверх, жемчуг покатился по коже и упал на цветы. Аафье снова вскрикнул и зашептал что-то на эльфийском, изгибаясь, как пронзенная копьем змея, а затем обмяк. Он был полностью обласкан и удовлетворен, не желая мечтать о большем. Дроу тяжело смахнул с плечей тьму волос и пригладил перья, смахивая несколько с груди травника. Снова сделался отстраненным и очень послушным, не желая тревожить лекаря, вероятно, утомленного от игры. Лишь мягко снял с ветви свою накидку и прикрыл ей белоснежного эльфа, любуясь его лицом сквозь маску. Аафье окинул его томным взглядом, задержавшись глазами на маске. Этот предмет, сотканный словно из тени, манил его. Но попробовать снять ее вновь эльф не решился. Хватало ему укусов. Успокоенный тишиной лесов, травник позволил себе отдохнуть, припав к стальной груди, пока тени скользили по лесу и цветы шептали что-то друг другу. Грибы, растущие поодаль, теперь стали влажными и обмякли, разнеженные от недавнего зрелища.