Больше не

Это уже даже становится привычным — едва зайти в комнату и тут же упасть на свою кровать. Свою, потому что Олежа вечно возмущался, если Дима занимал его место, и сейчас как-то не хочется с этим спорить. Не сейчас. Пусть где хочет, там и спит. Дима даже внимания не обращает на то, что происходит вокруг, поворачиваясь спиной ко всему миру. А перед глазами — общажная стена. Такая же пустая, как и Димина жизнь. Такая же бесполезная. — Дима? — недоумевает знакомый голос, отчего желание исчезнуть становится только сильнее. Вместо этого Дима подтягивает ноги к груди и обхватывает их руками. — Снова ничего? Снова ничего, да, такое тоже бывает. Не в первый раз же. Дима больше не верит в чудеса, чтобы волноваться из-за этого. Совсем нет. И кивок выходит рваный, потому что подбородок задевает простынь, а не из-за каких-то чувств. Вообще смысла как-то отвечать нет, но это уже привычка. Бросить трудно — наверное, и не получится. Как курение, которое Диме вообще-то противопоказано после… Олежа вздыхает. Он мнëтся где-то рядом, это ясно и так, даже голову поворачивать уже не надо — не впервые. И каждый раз одно и то же. — Слушай, извини. Я не хотел. Не злись. Как же это… По-детски, блин. Даже не извиняется толком, только говорит какие-то заученные фразы, как всегда. Извини. Ну, положим, извинит его Дима, и что, от этого что-то изменится? Не хотел он. Дима знает, что Олежа не хотел, знает. И верит. Это же не значит, что так легко простить. Не злиться… Дима задумывается. Нет, злиться — это его святое право сейчас. В конце концов, разве это плохо? Разве кому-то от этого будет больно? Но даже вот этот детский лепет лучше, чем поведение Антона. Тот-то даже на скупое «прости» не снизошёл. Подумаешь, шрам оставил горяченным шампуром, заставляя Диму кричать от боли, а потом ничуть не смущаясь уверял, что это небольшой несчастный случай. Мелочи жизни. Хотя даже это не так серьёзно, как то, что сделал Олежа. Даже шрам и дебильное прозвище лучше, чем… Дима вспоминает, что Олежа всё ещё рядом, и не глядя машет рукой, мол, проехали. Дима и не злится почти, на самом-то деле. Больше нет. По крайней мере, не на Олежу. — Можно? Дима нехотя переворачивается на спину, чтобы посмотреть на Олежу. Тот, оказывается, висит в воздухе прямо над ним и протягивает ладонь к Диминой шее с немой просьбой коснуться. Дима яростно машет головой и отворачивается. Ну уж нет. Только не снова. Диме и прошлого раза хватило, спасибо. Тогда, конечно, и мысли не возникало, что всё будет так. Тогда были Ред Булл, невозможность вдохнуть воздух и резкая боль в груди. И Олежа, конечно. Он тоже был, весь такой заботливый, сострадательный и открытый миру. Дима прибил бы, но кто-то успел раньше. Тогда, конечно, хотелось только одного — не остаться навсегда вот таким нереальным призраком. Олежа по доброте душевной даже решил помочь ему. И ткнул в горло ручкой. Синей. Шариковой. Блестящая идея. Врачи потом сказали, что шансов вообще не было. Прямо Диме в лицо, пока тот мог только хлопать ртом, как рыба на родном Сочинском пляжу. Нет, потом, конечно, выяснилось, что право сипеть и кашлять у него не отобрали. Только голос. И за что? За ноги, которыми Олежа давно не пользовался? Было больно, особенно поначалу. Не в горле больно, а как-то внутри. Связки разодраны, и ничего не остаётся, кроме дурацкого молчания. А как может быть рок-звезда, которая молчит на сцене? И какой успешный человек может жить без голоса? Тусовки, конечно, пришлось забросить. И группу тоже. Не то, чтобы он не мог играть на гитаре без голоса, но видеть парней, весело орущих в микрофон — это слишком. Так что Дима просто по-тихому начал избегать людей, чтобы не рассказывать всем о себе, раз уж даже мама узнала не сразу. Тянул до последнего, сбрасывал звонки, и только потом всë-таки признался в смс-ке — по большей части, чтобы вопросов лишних не было. Мама переживала, конечно, сильно. А потом что-то у кого-то узнавала, искала инфу и однажды позвонила вынести приговор. Ничего больше не поменять. Денег на операцию нет и взять неоткуда. Конечно, где-то рядом крутится Антон, но только Дима представляет, как идет к нему и сует в руки бумагу с просьбой… Словами оно как-то проще. Олежа пытался помочь. Честно. Что-то смотрел, что-то читал, говорил про ту самую дорогущую операцию, не понимая, что легче не становится. Олежа же из тех, кто не курит и не пьёт, кто здоровеньким помрëт, кто не понимает, каково это — получить травму. Но уже через пару недель смирился и он. И с тех пор не лезет, хоть и помогает с учебой. Дима не знает, радоваться этому или нет. Ещё пыталась помочь Оля, и, честно говоря, вот она пытается до сих пор. С ней вообще странно вышло — почему-то её факт того, что левый чувак из общаги не может говорить, впечатлил до невозможности. И она решила Диме помочь. Помощь потихоньку перетекла в свидания, и у них закрутилось всё, что нужно. Оля правда потрясающая, и Дима не уверен, что она чувствует к нему. Может, жалеет дурака. Преподаватели вот жалеют точно — наверное, это единственное, что есть хорошего в этой всей ситуации. Даже разрешили сдвинуть по времени пересдачи — вдвойне хорошо. Но в остальном… Так-то и на кладбище есть плюсы. Дима, конечно, так не шутит — неловко перед Олежей. На самом-то деле Дима уже смирился и больше не злится на судьбу. Так же, как смирился и с прозвищем, и со своим характером. Даже язык для глухих начал учить. Помнит, что рокерская коза — это «ы», а сжатый кулак — «а». И жизнь немного налаживается. Просто это четвёртый раз, когда Дима возвращается после врачей. И каждый раз одно и то же, как будто в первый: взгляд в стену, безнадёга, депрессняк, тотальный игнор и — главное — отказ от любых прикосновений. Вообще. Тем более — Олежиных. Больно ведь каждый раз возвращаться с пониманием, что шансов ноль, как градусов в безалкогольном пиве. Дима вообще не понимает, кому такой идиотизм мог в голову прийти. Не шансы, а пиво без алкоголя. Хотя, может, и шансы тоже. Ему ведь даже прямо не говорят, всё увиливают, дают надежду — Дима больше не верит. Лишь крепче обхватывает ноги, пытаясь ежиком свернуться в клубок. Дима знает — потом станет легче. Он встанет, расправит плечи, напишет Оле, которая тоже беспокоится и сейчас уже наверняка написывает ему кучу сообщений, вздохнет и будет жить дальше. Или существовать, как получится. Но сейчас, смотря в стену, а глядя в никуда, Дима думает только об одном. Лучше бы он тогда сдох. Больше не мучился бы.