Три лица реальности

1.

      Ты идёшь по берегу слоновой кости. Она здесь повсюду, у тебя под ногами отполированная гладкая поверхность, которую тихо омывают лазурные воды океана. Кость под босыми ступнями тёплая, почти мягкая. Если моргнёшь, она превратится в золотистый песок. Ветер играет с твоими волосами, теребит полы белой рубашки.       Вокруг только светло-голубой, лазурный, нежно-кремовый. Золото и цвет слоновой кости. Других цветов нет.       На душе у тебя штиль. Ты идёшь вперёд, и это единственное движение, которое имеет значение. Шаг за шагом по гладкой поверхности.       По волнами прыгают солнечные зайчики — как тысячи бриллиантов. Твои мысли скользят от одного пятна света к другому, все дальше и дальше, прочь от тревоги, ближе к тому, кто стоит у самого горизонта.       Он ждёт тебя. Стоит спиной, словно даёт тебе как можно больше времени решить, какие чувства отразятся на твоем лице, когда ты посмотришь ему в глаза. Он позволит тебе быть кем угодно, он выдержит.       Удар, поцелуй, протяжный бессловесный вопль, в котором есть всё.       Любовь, ненависть, миллионы оттенков того, что остается между ними.       Но времени недостаточно. Даже если берег слоновой кости растянется до бесконечности, если обогнёт всю землю на широте экватора, планета все еще круглая. В конечном итоге ты поймёшь, что идёшь к нему навстречу, и на этот раз он будет стоять к тебе лицом.       Ты не сможешь скрывать свои эмоции.       Он тоже.       Лучше так, когда ты знаешь, что у всего есть конец.       Шум волн больше не может заглушить твое сердцебиение. Оно стучит так быстро, так громко, как будто средневековый таран бьёт в ворота твоей памяти.       Вспоминай, вспоминай, вспоминай!        Он совсем близко: если протянешь руку, сможешь коснуться его шеи, обнять со спины или ударить.        От вытерпит любой выбор.       Чей-то далекий крик звенит в ушах, настолько оглушительно, что солнечные зайчики содрогаются и меркнут.       — Пожалуйста, скажи им! Скажи им, скажи им, прошу!       Голос настолько искажен ужасом и болью, что ты не знаешь, кому из вас он принадлежал. А может, потому, что, когда вы любите, вы разделяете всю боль и уже не можете понять, в ком она родилась.       Ведь это любовь, ты в это веришь. Или верил.       Лазурные волны розовеют, окрашиваются алым. Темнеют. Багровая вязкая кровь липнет к кости и коже.       Это твоя вина!       Кому ты это говоришь? Кто и за что несёт вину?       Ты не знаешь. Но разве это так важно? Всё в прошлом. Повтори это снова и снова. Всё в прошлом. Ты в безопасности.       Посмотри на ясное небо, гладкую кость, волны, что под закатным солнцем становятся жидким золотом. Что бы ни произошло тогда, сейчас всё иначе. Сейчас вы просто стоите на берегу, и пока ты не скажешь первое слово, ничего не случится.       Скажи «прощаю».       Скажи «прощай».       Крикни «ненавижу».       Ласково шепни «люблю».       Все это: океан, золото, кости, бескрайний голубой — для одного твоего слова.       И ты произносишь его.       — Вспомни!

2.

      Сокджин не хотел лететь в Конго. Где он, а где Африка? Но задавать такой вопрос не имеет смысла. Смысл не в вопросе, а в простой истине: где Намджун, там Сокджин. Это и есть любовь, не так ли?       Так считали они оба, особенно Намджун, который решил устроить им предсвадебное приключенческое турне по джунглям и сафари.       — Ты организатор свадеб, — он сказал, — так что расслабься и позволь мне показать тебе нечто новое и неожиданное.       Сокджин бы поспорил. Он-то хотел спланировать всё от и до, и никакое жаркое африканское лето, охота на обезьян и рискованные прогулки по нищим полуразрушенным районам в его свадебную эстетику не вписывались. Но Намджун горел желанием обрадовать его, вложить деньги и усилия в нечто необычное, а любовь, как считал Сокджин, — это делать шаг навстречу.       Особенным и экзотичным это было только для Сокджина. Намджун был фотографом дикой природы и за последние пять лет изъездил всю Африку и Южную Америку вдоль и поперёк. Поэтому причин не верить ему, когда тот обещал, что они будут в полной безопасности, у Сокджина не было.       Намджун пообещал небо, усыпанное алмазами, яркие краски джунглей, словно листву покрасили гуашью, новые звуки и запахи, будто на другой планете.       И Сокджин поверил, потому что любил.       Потому что Намджун сказал, что Конго станет для них местом, где две души сольются воедино, как во время первобытного обряда.       Навсегда.

3.

      — Сокджин Ким, вы предупреждены об уголовной ответственности за ложные показания. Готовы ли вы говорить правду и только правду, ничего не скрывая и не искажая?       Ладони не потеют, сердце бьется мерно, стабильно. Это всего лишь слова, всего лишь звуки, которые вибрируют в горле. Не более.       — Готов, ваша честь.       — Расскажите суду о том, как вы оказались ночью тридцать первого июля 2025 года на трассе Гома–Румангабо и о том, что там случилось.       Это. Просто. Слова. Не ложь. Не правда. Просто слова.       — Он… он привез меня сюда, в Конго, чтобы мы увидели джунгли, горилл и слонов, сказал, что нечего боятся, что мы остановимся в Румангабо, что рядом военная база, лес Махура и Национальный Парк Вирунга… Что там будут и другие туристы и кроме комаров нам ничего не угрожает.       — Он?       — Намджун. Ким Намджун. Мой жених. Он… его больше нет.       Стук клавиатуры, шелест бумаги, жужжание кондиционера, нечитаемые черные лица. Это просто слова, для всех.       — Это был наш последний день здесь, последняя ночь. Он решил, что нам нужно прокатиться напоследок: «Когда ещё ты промчишься под африканскими звездами?» И я согласился, это было его путешествие, его приключение, он всё везде облазил, пока я пил кофе и слушал, как орут попугаи за окном номера в отеле. Я подумал, что джип, дорога под звёздами и блюз из динамиков сделают его счастливым…       Не дрожать. Не думать. Не вспоминать боль в глазах и мольбу о помощи.       — Мы остановились у обочины дороги, и… Все было как в персидской сказке. Как будто мы на ковре-самолёте, одни во всем мире, и музыка играла так громко, что я ничего не слышал. А затем из-за поворота выехали две машины. Они затормозили рядом с нами. Намджун хотел достать пистолет, который лежал на заднем сиденье — у него была лицензия, — но не успел. Дверцы джипа были открыты, потому что нам было жарко… Нас выволокли наружу, поставили на колени у обочины дороги, на мокрую землю, направили на нас ружья. Они сказали…       Это просто надо сказать, слог за слогом. Они превратятся в строки на компьютере стенографистки, размоются в памяти судьи и прокурора.       — На каком языке они говорили?       — Между собой на суахили, с нами на ломаном английском. Они хотели золото. Драгоценности. Обшарили всю машину, потом обыскали нас. Намджун пытался говорить с ними по-французски, но они только тыкали дулами и орали: «Where is it? Where is it?» Эти люди хотели номера банковских счетов, кажется… я помню только крики… От ужаса я перестал понимать даже корейский, Намджун тоже орал, на меня или на них. Потом… или это было раньше? Они кричали и требовали золото. И тогда двое из них схватили меня и… я должен это все рассказывать?       — Продолжайте.       — Они избивали его прикладами ружей и ногами и требовали от меня… да, наверное, пароли от счетов. Что ещё это могло быть? Если бы я только ответил, тогда… но у меня в голове всё было пусто, чернота без звёзд. Намджун не знает… не знал английский, только французский, он не понимал, что им нужно, только я мог это остановить, а я все слова потерял. Он звал меня, кричал чтобы я сделал что-нибудь, а я не мог.       Конго — это место, куда прилетают гордые, а покидают сломленные. Потому что закон диктуют джунгли: выстрелы в темноте и звон алмазов в сейфах.       — Тогда они нашли кольца… с бриллиантом для него, с сапфиром для меня, сделанные на заказ. Намджун собирался подарить их на рассвете, чтобы первые лучи солнце осветили их. Он спрятал их на дне своего рюкзака, чтобы во время поездки я случайно не нашел. Я не нашел. А они да. Они забрали их, и один — его лицо было закрыто шарфом — ударил меня по голове. Я потерял сознание, а когда очнулся, они уже уехали, и мы остались вдвоем на дороге.       Перевести дыхание. Осталось немного. Эта ночь слово за словом подходит к концу.       - Ваши показания не поясняют, откуда взялись следы побоев и сексуального насилия на вас, и смертельное ранение от выстрела в грудь на теле Ким Намджуна.       — Я не хотел, клянусь, я не хотел. Я любил его. Люблю его. Когда я очнулся, он сказал, что это моя вина. Что я мог остановить их. Должен был понять, что им нужно, и отдать, тогда они не тронули бы его. Он… тоже сошел с ума от страха, но я замер, а он… хотел наказать меня? Как будто нашу любовь забрали с теми кольцами. Он напал на меня, не дав прийти в тебя, и я не мог дать отпор. Он…       Теперь слова сыплются градом коротких фраз. Спринт — говорить, опережая мысли и чувства. Скорее. Пусть оно снова будет позади.       — Он бил меня, пока я не начал кашлять кровью. Потом отбросил на капот джипа, и все перемазалось в грязи. Стянул с меня джинсы. За пару часов до этого у нас был секс на заднем сиденье. А потом… он обезумел. Он хотел разорвать меня в клочья. «Предатель, урод, ничтожество». Я не хотел убивать его. Я не хотел ничего, только чтобы всё кончилось. Я вырвался, упал. Вслепую нащупал на дороге его пистолет. Выстрелил. Я даже не целился. Как я мог, я ничего не видел. Я не целился, я не хотел. Но он вскрикнул. И упал. На меня. И затопил в крови. Он умер очень быстро. Кажется, слишком быстро. Он не успел ничего сказать. И я тоже. Когда я стянул его с себя, он был такой тяжёлый. И мёртвый.       Всё. Почти всё. Пусть другие решают, что теперь.       — Утром нас нашел патруль с базы. Нас увезли в больницу в Гоме. Это было три дня назад. Меня допросил полицейский. Потом привезли сюда. Вот, что случилось той ночью на дороге Гома–Румангабо.       Теперь правда всё. Можно молчать, пока прокурор подходит к судье и они переговариваются о своем, обсуждают законы джунглей.       — Суд, внимательно изучив все предоставленные доказательства и допросив свидетелей, постановил: смерть Намджуна Кима наступила вследствие самообороны, подсудимый не виновен в преднамеренном убийстве, все обвинения сняты и Сокджин Ким подлежит освобождению из-под стражи прямо в зале суда.Что касается обвинений в нападении и ограблении двух туристов из Южной Кореи, показаний свидетеля недостаточно, и они не подтверждены достаточными доказательствами для возбуждения уголовного дела и проведения расследования. Так как нападение на Сокджина Кима и Намджуна Кима произошло на территории провинции Северное Киву Демократической Республики Конго, именно администрация города Гома компенсирует причинённые убытки, оплатит лечение и предоставит билет на самолёт в любом направлении. Дело подлежит закрытию.       Теперь всё. Суд постановил: жизнь продолжится.       Я всё сделал правильно.

4.

      Лазурно-золотой берег океана, и он снова там, ждёт тебя, ты…       — Хватит! — Сокджин открыл глаза и резко сел. Мысленная картина рассеялась, так и не успев образоваться. — Хватит, — он повторил уже спокойней, — это бессмысленно. Сколько бы я ни пытался с ним попрощаться, оставить ту ночь… оставить Намджуна позади у меня не получается. Я открываю рот, чтобы сказать ему то, что всплывет из глубин сознания, но мне нечего. Не ему. Вы, — он вздохнул, поджав губы, — все это время вы были правы. Чтобы сказать Намджуну или себе хоть слово, я должен заставить себя всё вспомнить. Разобрать осколки и аккуратно сложить в углу сознания, чтобы перестать задевать при каждом движении.       Доктор Мин кивнул. Без «я же говорил» или «давно пора». Сокджин уже полгода платил за сеансы с психологом, именно чтобы не слышать подобные фразы со стороны, но тем не менее сжался, ожидая их, потому что успел мысленно сказать себе сам.       — Всему свое время, так что не корите себя. Всё, что я мог посоветовать вам ранее, вы не были готовы принять, а если бы и прислушались, то сил пережить воспоминания вновь не хватило бы.       Возможно, Мин Юнги говорил всё это лишь для того, чтобы Сокджин перестал кусать губы и раздирать кожу вокруг ногтей, а может, всё действительно так. Это не важно.       Важно то, что сейчас, сидя в удобном кресле в кабинете со светло-мятными стенами и большим окном с видом на центр Сеула, под блёклым зимним солнцем и внимательным взглядом психолога, он осознал, что готов.       Ему потребовалось полгода, почти сто восемьдесят дней. Пройдя по дуге времени, нарисованной движением циркуля, он и та ночь оказались на одной широте.       — Что вы намерены предпринять теперь?       Доктор не торопил его, просто в течение сеансов изучил пациента и знал, что без направляющих вопросов тот не способен найти ответов.       — У меня есть протокол заседания суда, мне выдали распечатку тогда, и я не разу её не открывал. Там всё на французском, так что попрошу у чата GPT перевести мне. Будет даже легче справиться, читая машинный перевод, я смогу воспринять всё спокойней, со стороны, собрать в чёткий пазл. Тогда, после того, как я вернулся домой, мне стало всё равно, я просто хотел забыть. Мне была безразлична причинно-следственная связь всего этого, лишь бы оставить всё позади. Но суд же был. Они наверняка выстроили цепочку событий и сложили картину. Если я смогу прочитать протокол, я всё пойму.       Это одновременно и утверждение, и сомнение. Неумело спрятанная мольба: пожалуйста, пусть это будет концом.       Сокджин не забыл. Как он мог забыть? Нет, он помнил каждую секунду.       Треск рвущейся ткани, крик, режущий горло, черные руки на белой коже.       Но запрещал себе думать. Он останавливал мысли на том, как они сидели в машине и Намджун бездумно водил пальцами по влажному от пота животу Сокджина. Ночные звуки природы и тяжёлый запах мокрой земли окружали их, Сокджин положил ладонь поверх руки Намджуна и подумал:       Всё, как ты обещал. Ты, я и звёзды.       А затем вдали раздался рев двигателя и…       О том, что последовало, он не вспоминал, не наяву.       — Хотите принести документы на нашу следующую встречу? Прочитаете всё здесь, в спокойной обстановке?       — Нет, — Сокджин качнул головой, — я справлюсь один. Я должен сделать это наедине с собой.       — Вы ничего не должны, — напомнил Мин Юнги. — Но вы вольны поступить как вам кажется правильней.       Удивительное слово. Волен. Воля. Оно означало, что в руках Сокджина была сила повелевать происходящим. Разве не смешно? Ведь после той ночи каждый миг настоящего был ничем, только отражением прошлого. Отчаянной попыткой сбежать, забыть, оставить позади.       Какой толк от того, что сейчас он волен делать выбор, если тогда его не было? В ту ночь он был ничем. Объект, рычаг, показательное наказание.       И тем не менее это то, что дано ему. Этот простой маленький выбор.       Для того, чтобы совершить задуманное, Сокджин выбрал поздний вечер в своей квартире, тёплый свет настольной лампы, смятые листы, разбросанные по полу. Он сидел, забившись в угол кровати, и буква за буквой перепечатывал незнакомые слова. А затем, когда текст протокола перекочевал в открытое окошко чата GPT, он нажал на enter.       И вошёл.       Перевод вышел корявый. Неправильно подобранные синонимы, изломанный порядок предложений. Но разве можно было ночь на трассе Гома–Румангабо описать чётко и складно? Даже бесчувственный искусственный интеллект не справился.       Разодрав кожу на всех пальцах, Сокджин читал об обручальных кольцах, о тишине после дождя и о рёве мотора приближающихся машин. О солёной, вязкой крови и обездвиживающей беспомощности.       Эта ночь была.       Ночь, когда Сокджина избили и изнасиловали на капоте машины.       Ночь, когда жизнь Намджуна оборвалась выстрелом в сердце.       Но всё, что было описано в судебном протоколе, было ложью.       А значит, тот, кому он доверился, кто осторожно взял его за руку и пообещал, что поможет — предал его.       

5.

      В больнице не работали кондиционеры. Окна были распахнуты, но проку от этого не было, только мухи залетали на запах крови. С улицы доносились голоса прохожих и завывающее рычание машин.       Сокджин хотел оглохнуть и ослепнуть.       Пот стекал по спине, горячий и липкий, не давая забыть, что отныне и навсегда он грязный. Отмеченный страхом и чужими телами.       В дверь палаты тихо постучались. Сокджин молчал. Если с ним хотят говорить, это произойдет вне зависимости от его желания, зачем делать вид, что оно тут играет даже малую роль?       Дверь медленно отворилась.       В единственной больнице в Гоме половина персонала была волонтерами из «Врачи без границ», так что Сокджин не удивился, увидев вошедшего — молодого парня азиатской внешности. Но когда тот заговорил с ним не на английском, а на родном корейском, Сокджин вздрогнул.       — Сокджин-ши, верно? Здравствуйте, я Ким Тэхён, мальчик на побегушках, секретарь, переводчик и мастер всех дел, которые напрямую не касаются болезней и ран. Я здесь, чтобы помочь вам.       Тэхён был красивым. Даже сейчас Сокджин не мог не обратить на это внимание. Его всегда тянуло к красоте.        Возможно, из-за того, что с самого детства окружающие видели в его безупречной внешности доказательство светлого сердца, он сам верил, что за красотой внешней будет скрываться внутренняя. А возможно, дело было в самом Тэхёне, в том, как горели его тёмно-шоколадные глаза, в спокойном, но твёрдом голосе, в поцелованной летним светом карамельной коже, которая давала понять, что с законами джунглей он знаком не понаслышке, и уже долгое время живёт под палящим африканским солнцем. Так или иначе, Сокджин поднял голову, посмотрел на него и ни на миг не усомнился в его искренности.       Тэхён подошёл и сел на табуретку у изголовья кровати.       Сокджин молча смотрел на него. Если бы он заговорил, то услышал бы собственный охрипший голос. Голос, который до сорванных связок молил о помощи.       Прождав долгую минуту, но не услышав ничего, кроме жужжания мух, Тэхён заговорил:       — Тебе важно понять следующее: суд пройдет через три дня и закончится тоже. Будет всего одно заседание, потому что им ни к чему дело с убитым иностранцем. Тебя либо вышвырнут за границу, либо посадят, причём решающую роль играют не факты, а то, с каким результатом по воде не пойдет рябь. Я буду твоим переводчиком. Я так понял, что ты знаешь английский, но тебе повезло, что меня переправили сюда из Киншаса месяц назад. Всё же давать показания на родном языке тебе будет комфортней.       Он говорил чётко, но низкий голос с неожиданной ноткой провинциального диалекта смягчал фразы, лишая инструктаж отстранённой официальности.       Хотя как можно её придерживаться, разговаривая с молчащим разбитыми человеком, если до встречи с ним ты уже рассмотрел фотографии обнаженного тела и знаешь, где именно под рубашкой скрываются порезы и кровоподтеки?       Молчание Сокджина Тэхён расценил как разрешение продолжить.       — Адвоката тебе не предоставят, кроме меня у тебя никого не будет. Я буду твоим голосом, и я помогу тебе рассказать всё так, чтобы ты вернулся домой. Ты мне веришь?       Сокджин поверил. Он посмотрел ему в глаза, и не увидел ничего, кроме решительности и тревоги. А потому зажмурился и, спрятавшись в наступившей темноте, заставил себя прошептать:       — А как же справедливость?       Эти четыре слова Тэхён расценил как приглашение пересесть с табуретки на край кровати. Сокджин не возражал.       — Справедливость?       — Разве за преступление не должна настигнуть кара? Они… они говорили, что это его наказание за предательство и жадность. Над Намджуном свершился суд… и по законам джунглей он заслужил смерти. Его убили у меня на глазах, а меня… я хочу, чтобы их поймали, чтобы заставили заплатить.       Нет, дело не в справедливости и даже не в мести.       Сокджин не нарушил ни одного закона, не предал никого. Он оказался там только потому, что любил Намджуна. Это было его тело, его боль и унижение, но для всех — Сокджин был карой Намджуна. И если он хочет жить дальше, если желает сохранить рассудок и хоть каплю достоинства, то должен доказать, что ночь прошла, настало утро, и при свете солнца он будет тем, кто сделает выбор.       Он не будет оружием. Не будет случайной жертвой.       Он расскажет правду.       — Хённим, — Тэхён придвинулся, как будто собирался взять за руку, — я разговаривал с военными, которые привезли в город тебя и тело твоего спутника. Они дали мне понять, что ты пытался рассказать им всё, и что это то, чему нельзя давать огласку. Пожалуйста, ты можешь описать всё мне? Если ты хочешь заявить в суде о чём-то опасном, я должен знать об этом.       Тэхён смотрел на него не как на загнанного в угол зайчонка с разодранными лапами и ушами — не с жалостью, а с пониманием.       Рассказывать было больно, ещё больнее подбирать слова к тому, что случилось. Он любил Намджуна, но сейчас слова превратят его в лжеца, преступника, жадного подлеца.       Превратят ли?       Ведь всё случилось, а значит, он таким и был.       — Он не хотел, — вот с чего начал Сокджин, с того, во что желал поверить сильнее всего. — Он не хотел, чтобы я оказался вмешан во все это. Просто поверил в свою безнаказанность и взял меня с собой. Он не врал, когда обещал мне прогулки по экзотичным заповедникам и головокружительное путешествие на широту экватора — ведь только там для нашей любви хватит места.       Он не хотел.       Как он мог хотеть, чтобы его поставили на колени и заставили смотреть, как избранника его сердца пускают по кругу те, кому он слишком много задолжал? Заставили отплатить, показав, как чувствует себя тот, у кого воруют бесценные алмазы.       Сокджин не был драгоценным камнем, не был собственностью Намджуна, но об извращённости метафоры никто не думал.       — Наверное, я всё же виноват. Я позволил себе ни разу не усомниться в несоразмерности доходов с его тратами. Ни разу не задался вопросом, откуда у простого фотографа столько денег. А они были у него именно потому, что фотограф дикой природы может податься в любую глушь, с одного края света на другой край, и никто не будет задаваться вопросами, только восхищённо вздыхать от запечатлённых на камеру моментов.       Вот только платили ему за то, что фотографировать было нельзя. Намджун перевозил кровавые алмазы, добытые в нелегальных шахтах Конго, Южной Африки и Танзании перекупщикам в России, Латинской Америке и США.       А когда год за годом через руки проходят сотни бриллиантов, спрятанных в футляре для камеры, оставляя след только в виде процентов от продаж, начинает казаться, что этого слишком мало. Бешенный стук сердца на контрольном пункте, взятки, скрытые за вежливой улыбкой, и долгие дни пути по джунглям, когда к спине прижимается дуло автомата, стоят намного дороже.       И с каждым разом, когда ему удавалось уйти с прибылью безнаказанно, возрастала его уверенность, что он неуловим, что имеет право оставить себе хотя-бы один сверкающий камешек.       Или два.       Или три.       Или половину.       Он настолько уверовал в свою удачу и вседозволенность, что воспользовался случаем взять с собой Сокджина, чтобы показать чудеса Африки. Не тёмные копи, где трудятся голодные дети, не чиновников, которые опускают в карманы толстые конверты и притворяются слепцами. Только изумрудные джунгли, бескрайнее небо, оторванность от реальности.       Но она догнала и, ударив под дых, поставила на колени.       — Это был наш последний день, последняя ночь, и мы занимались любовью, словно это больше никогда не повторится. Намджун обещал этим людям, что привезёт деньги за прошлую партию на следующий день, но они узнали, что следующего дня не будет. Они давно его подозревали и получили доказательства. Намджун даже достать пистолет не успел, до последнего надеялся решить всё словами. Эти люди выволокли нас из машины, а он всё пытался доказать, что произошла ошибка.       Даже когда Сокджин кричал, чтобы тот сознался, чтобы дал пароли от банковских счетов, и всё, что они хотят, Намджун продолжал выкручиваться и на смеси английского с французским искал компромиссы. Но это были не переговоры, а казнь.       Когда пришло осознание, то стало поздно.       Что бы Намджун ни сделал, его не планировали отпускать, блеск камней не терпит обмана. Он был жестоко наказан — в назидание другим.       — Когда… всё закончилось, один из них подтащил меня к мёртвому телу Намджуна и, держал за шею, не давая отвернуться. О сказал по-английски:       «Он сотворил это с тобой. Ты выбрал не того, мальчик. Запомни лицо твоего мучителя, а когда тебя спросят, так и скажешь: он выместил на тебе свою злобу, а ты, защищаясь, убил его. Если милый мальчик запомнит, что он сделал это с ним и мальчик убил его, он будет жить. Глупый мальчик скажет иначе, и его жизнь станет адом».       — Но я скажу правду. — Горло, что саднило от хриплых воплей, что помнило, как надавив на челюсть, его заставляли глотать сперму, всё же нашло силы на эти слова.       Тэхён слушал его молча, с напряженным побледневшим лицом и сжатыми кулаками. Во взгляде, спрятанном под опущенными веками и длинными ресницами, мелькали мысли и образы, но Сокджин так и не узнал, о чём он тогда думал.       Когда он замолчал, Тэхён поймал его взгляд и тихо сказал:       — Ты же понимаешь, чем рискуешь? Тебя оставили в живых в назидание всем контрабандистам. За тобой будут следить, чтобы в нужный момент ткнуть пальцем и сказать «Видите его? Вот что становится с теми, кому вздумается идти против правил». Если ты на суде начнёшь…       — Мне всё равно, — Сокджин оборвал его, не дослушав. Если бы он позволил Тэхёну договорить, ему снова стало бы страшно до оцепенения, он бы вспомнил об инстинкте самосохранения, и как попугайчик повторил бы то, что велели.       Но о каком самосохранении идёт речь? Его уничтожили, больше нечего беречь, нечего терять. Только остатки достоинства, которые несмотря ни на что требуют справедливости.       — Я прошу тебя только об одном, — он сам рванул вперед, вцепившись в запястье Тэхёну, — будь моим голосом! Расскажи правду вместе со мной! Мне больше ничего не нужно.       — Тебе нужно вернуться домой, — мягко возразил Тэхен. — Исцелиться и забыть обо всём, как о страшном сне.       Его ладонь легла поверх руки Сокджина. Загорелая кожа, тонкий аромат крема, красивые длинные пальцы.       Касание не вызывало омерзения.       Оно было обещанием: я помогу.       И ещё никогда Сокджин так не ошибался.       Даже когда три года назад его остановил на улице парень с ямочками на щеках и громоздкой камерой в руках и попросил разрешения сфотографировать красивого как северное сияние хённима, и Сокджин легко согласился — это не было ошибкой. Не такой глупой и фатальной, ведь смущённая улыбка Намджуна была настоящей.       Сейчас, на рассвете отрываясь от экрана и вороха бумаг и переводя покрасневший взгляд к светлеющему небу за окнами, Сокджин думал только о том, что больше никогда не сможет взглянуть на красивого человека с сияющими глазами и не увидеть на их дне гниль.       Каждый из них солжёт.       

6.

      Всё белое с золотом, как жаркое солнце и светлая вера. Ты веришь в любовь, в справедливость, в силу и право сделать выбор.       Ты идёшь по узкой тропинке за руку со своим избранником, позволяя тому завязать твои глаза во имя любви. Ведь в этом весь ты: поцелованный луной мальчик, который сделал смыслом жизни службу любви, к которому приходят влюблённые, чтобы волшебным взмахом руки ты сделал их венчание воистину божественным.       Ты до сих пор веришь в это? Продолжаешь своё дело несмотря на то, что твою искру потушили, а любимый сбросил в бездну?       Белое с золотом канули в лету, обернулись в багровое, как безжалостное закатное небо перед ночью кошмаров. Как ты мог продолжать верить, что из неё можно выбраться, что есть путь назад из ущелья, куда тебя безжалостно столкнули?       Не было у тебя никаких шансов рассказать правду. Даже если бы ты выучил наизусть монолог на французском и предстал бы перед судьёй, никакие слова не были бы весомее, чем бриллиантовое кольцо у того на мизинце. За эту безрассудную попытку тебя бы заткнули, и ты больше никогда не увидел бы солнечный свет.       Больше не коснулся холодного, свежего, как пробуждение, снега. Ты даже не представляешь, как можно соскучиться по зиме, проведя годы в Конго. Не узнаешь. Ты смог вырваться, вернуться домой, сто восемьдесят дней встречать рассветы и закаты, там, где опасность только в твоих кошмарах.       Ты был хорошим мальчиком, послужил примером и вышел на свободу. Зачем оглядываться назад, зачем вспоминать? Разве от этого тебе становится лучше?       Наверное, станет. Ведь ты, мальчик любви, поцелованный холодной луной, не можешь жить без правды.       Прошло время, и ты не смог не оглянуться, не вцепиться в последнее доказательство, и узнать, что сжимаешь в руках пожелтевшие, хрупкие листы, исписанные ложью.       Как же ты не понимаешь, отказываешься принять, что эта ложь спасла твою жизнь? Просто признай простую истину, ту самую истину, за которую ты так жаждал погибнуть: я спас тебя.       Я! Тебя! Спас!       Если бы не я, ты бы не бросил попыток орать на всю саванну о том, что случилось на самом деле, и, не пройдя и двух шагов, получил бы удар ножом в живот или пулю в висок. Нет, нет, даже этого им было бы мало — за безрассудную храбрость быстрая смерть не полагается. Тебя утащили бы под землю, в те самые копи, заковали бы в цепи. И день за днём, год за годом, пока силы не покинут тебя, ты бы окрашивал алмазы своей кровью.       И даже не думай, что это достойная плата за справедливость. Её нет и никогда не было, не в этих краях. Нет слова, что будет сильнее союза золота и свинца.       Я это знаю, и я не мог позволить тебе погибнуть.       Когда я увидел тебя впервые — бледного, измученного — я ни на миг не поверил, что ты сломлен. В твоих глазах горел огонь, но вместо того, чтобы направить его на выживание, ты решил броситься в заранее проигранный бой. И я не мог допустить этого.       Я поступил бы так с каждым. Я не врач, не давал клятву Гиппократа, но, как и они, я пришел на эти проклятые земли, чтобы спасать жизни. Я бы защитил любого человека, не стал бы потакать безрассудному рвению. Но ты — не каждый. Любого другого я оставил бы страдать и надеяться в одиночестве, и явился бы снова только к суду.       С тобой я провел три дня и три ночи, словно в сказке.       Я не хотел лгать тебе. Всё это время я пытался уговорить тебя отступить, сказать лишь то, что выдаст тебе билет домой, но ты упрямился как ребёнок, а я не мог давить на тебя. Ты был треснувшим фарфором, а упрямство — клеем. И это восхищало меня.       Я продолжаю думать о тебе каждый день, поцелованный луной фарфоровый мальчик. Вспоминаю всё, что ты рассказывал о себе. Как любишь красоту, пленяешься и доверяешь ей. Как веришь в любовь из сказок, и нет для тебя большего счастья, чем когда раскладываешь перед невестой дюжину оттенков белого, чтобы выбрать ткань для скатертей, или терпеливо обучаешь смущенного жениха языку цветов. Ты любишь эстетику восьмидесятых, ностальгируешь, хотя родился уже в нулевые, и у тебя есть коллекция настольных игр, которые пылятся в шкафу, потому что играть не с кем.       Ты этого не сказал, но я понял. Ты всю жизнь отдаешь себя без остатка, но те, кого ты любишь, ни разу не ставили твои желания на первое место.       С этим покончено. Теперь у тебя есть я, и я думал о тебе. О том, что ты заслуживаешь жить и сиять как никто другой. Ты позволил мне стать твоим голосом, доверился и отдал всего себя без остатка, и я спас тебя.       Я написал ту историю, в которой ты будешь жить.       Почему я отдал тебе распечатку протокола? Потому что любой лжи должен прийти конец. Ты должен узнать, что я ради тебя сделал.       Я хочу, чтобы ты знал: я спас тебя.       Ты жив, ты вернулся домой, ты снова даришь счастье молодожёнам, у тебя вся жизнь впереди, чтобы осознать, что любил подонка, который долгие годы лгал тебе и повёл за собой в западню. Целая жизнь, чтобы найти в себе правильные слова о забвении.       Благодаря мне.       Ты узнаешь, что тебя защитили. Не только от алмазного картеля. От самого себя. Я увидел и услышал тебя, понял и почувствовал, кто ты такой. Ты тот, кто обязательно оглянётся назад.       И тогда ты прочтешь протокол и поймешь. Твой голос стал моим. Я уберёг тебя от гибели.       В мелком шрифте на белой бумаге ты увидишь, что такое настоящая любовь.       

7.

      Это мой голос.       Это говорю я.       Это мои слова.       Моя правда.       Я не видел тебя полгода, но узнал даже со спины. Прямую широкую спину, лохматые, выжженные на солнце волосы. Ты стоял возле скамейки напротив выхода из подъезда и ждал меня, а рядом на ней стояли два стаканчика тыквенного латте. Наверное, я тогда рассказал, что это мой любимый напиток, и ты запомнил.       А возможно, ты это узнал, пока следил за мной. Меня было несложно найти, не так ли? Через соцсети выяснить адрес моего офиса и, подождав меня там, идти следом. Ты узнал, в какой кофейне я покупаю завтрак, к какому психотерапевту хожу раз в неделю и в каком кабинете установить прослушку.       Тебе ведь не было стыдно? Наверняка ты считал, что делаешь это ради меня, высчитывал, когда будет лучший момент для встречи. Ни днём раньше, ни днём позже. Ты ждал, когда этот момент наступит, а затем всю ночь сидел здесь, наблюдая за тем, как горит и мерцает свет в моем окне, пока я узнаю правду.       Ты поклялся быть моим голосом и предал меня.       Ты не дал мне передохнуть, осознать, принять.       Наступило утро, со звенящей пустотой в мыслях я вышел из дома и увидел тебя. Ты почувствовал мой взгляд, обернулся и улыбнулся. Так нежно, словно я — весь твой мир.       И всё, что еще было цельным во мне, разбилось вдребезги.       Всё. Больше не буду обращаться к тебе, перестану мысленно разговаривать с тобой, представлять твое лицо. По крайней мере это я усвоил. Я отдал своё сердце одному мужчине, затем доверился другому. Обоих сделал центром своего мироздания. На три года или три дня — невелика разница. Оба предали меня.       Я понял. Эти слова не могут быть обращением к тебе, только самому себе.       Сделав пару шагов на нетвёрдых ногах, я остановился перед тобой, и ты… Нет, Тэхен сказал:       — Ну вот, теперь ты знаешь.       Его прекрасное безупречное лицо светилось ликованием, будто я, знающий правду, — его долгожданный трофей.       — Неужели ты ждёшь благодарности? Признания? Никчемный человечек узнал, что бог взял его судьбу в свои руки и лишил свободы выбора. Неужели он должен пасть ниц и благодарить в слезах?       Это звучало так горько, что я едва не захлебнулся собственным ядом. Прошло полгода, и я узнал, что убийцы Намджуна и мои мучители остались безнаказанными, что мои слова не просто не имели веса — их попросту никто не услышал. Я не хотел жить, мне нужно было совсем другое — сохранить человеческое достоинство, но меня лишили и этого.       Тэхён схватил меня за предплечье, и я замер. Тогда он тоже касался меня: нежно, осторожно, боясь спугнуть. Когда мы прощались в аэропорту, я чувствовал, что он хочет обнять меня, прижать к себе и никогда не отпускать, но не посмел. Лишь взял за руку, сжав ладонь дольше, чем это требовало обычное рукопожатие, и я был благодарен за это.       — Живи, — он сказал тогда. — Забудь всё, живи не оглядываясь назад.       Даже тогда он врал. Сейчас это было очевидно. Как он мог желать моего забвения, если теперь стоит передо мной, ожидая благодарностей.       Может, даже плату за непрошенное спасение.       — Я здесь не за этим, — он говорит без тени улыбки, но я не верю ему. — Я ждал, когда ты сам всё узнаешь, как ты и заслуживаешь, чтобы я мог прийти к тебе без лжи и предложить себя.       Я вырвался из его хватки, отступая на шаг. Там, в Конго, он был для меня светом и протянутой рукой помощи, и уезжая, я не мог не оглянуться назад, чтобы ещё раз увидеть, как солнце целует его скулы и лоб. Он был единственным, что я не хотел забывать. Но невозможно спрятать воспоминания, вырвав из них кусок. Я запретил себе думать о нем, как и о Намджуне, как и обо всем остальном.       Если бы Тэхён явился вчера, если бы не позволил мне узнать правду, я бы побежал к нему навстречу, возможно, у меня сорвало бы тормоза и я бы поцеловал его.       Часть меня всё ещё этого желает, ведь меня продолжает притягивать всё прекрасное.       — Хватит лжи! Если бы ты л-л-любил меня, ты бы не обманул меня тогда. Если бы ты хотел моей л-любви, то позволил бы мне и дальше думать, будто у меня всё получилось и я был услышан.       Проклятое слово, проклятое чувство застревало в горле, заставляя заикаться.       Тэхён снова попытался коснуться, открыл рот, чтобы опровергнуть мои слова, но я не позволил ему. Довольно. Теперь сила будет в моём голосе.       — Можешь обманывать меня, но не обманывай себя. Никакая любовь тебе не нужна. Ты явился за благодарностью, за моей беспомощностью, которая позволит тебе снова почувствовать себя всесильным божеством.       — Сокджин, всё не так…       Я не дал ему договорить. Я не желал и не желаю больше слышать его голос. Низкий и мягкий, как мёд с корицей, вязкий и смертоносный, как нефть на поверхности океана.       — Наверняка для тебя это было единственным способом не чувствовать себя ничтожеством. Я помню, как ты рассказывал, что отправился волонтёром в страны третьего мира, наивно веря, что одного тебя хватит, чтобы сделать мир лучше. Каково было понять, что ты никто и ничто? Что несмотря на благие намерения, у тебя, как и у всех, руки скованы? Ты говорил, что картели держат у себя в кармане даже самых мелких чиновников, что именно поэтому мне следует молчать. Но разве ты не был одним из них? Разве не было ножа у горла и пачки долларов в кармане, чтобы убедить тебя не рыпаться?       Теперь я наступал, пусть и не руками, а словами толкая его к скамейке. Обвинения, дикие, но не безосновательные рвались из меня быстрее, чем я успевал подумать.       — Признай правду ты! Прикрываешься чувствами ко мне, чтобы спрятаться от собственной продажной никчемности!       Лицо Тэхёна исказила яростная гримаса. Он сел на скамейку, сложив руки и задрав ко мне голову.       — Вот как? — теперь его голос дрожал от еле сдерживаемых эмоций. — Тебе так важно было рассказать правду, но сейчас ты так ловко жонглируешь реальностью, догадками и вымыслом! Теперь-то ты понимаешь, что не важно, что случилось на самом деле, имеет значение лишь картинка в твоей голове. Какая разница, были ли это простые воры или люди картеля, и кто убил твоего жениха, ты или они? Какая разница, кто поднял на тебя руку, ведь это случилось из-за него, это он привёл тебя туда. Каждая капля твоей боли — его вина! Вот правда! Если бы не я, ты бы умер — вот правда!       Его речь — первое искреннее, что я слышал от него, ударила меня как нож между ребер. Словно холодный беспощадный метал полоснул плоть, проникая в сердце.       Я больше не знаю, прав ли он. Прав ли я.       Насколько важна истина? В чём она?       Обманув и унизив меня, Тэхён спас меня. Это правда, пусть от неё и хочется вскрыть вены.       Накормив обещаниями и скрывая свою сущность, Намджун привел меня туда. Это тоже правда.       Но правда также и то, что я никогда не узнаю, что творится в душе Тэхёна, больше никогда не смогу доверять. Ведь он поклялся быть моим голосом и решил всё за меня.       Я не ответил ему тогда. Не знал что и как. Я убежал, и в этом молчании не было силы. Лишь пустота.       Он остался позади, со своей заботой в виде тыквенного латте, с горящими от яда сказанных слов губами. Но я знаю, это не конец. Раз он позволил мне узнать эту часть правды — значит, не позволит мне забыть ни ту ночь, ни его, пусть я никогда не смогу понять, какие чувства движут им.       Тэхён хотел, чтобы я знал — он спас меня, он любит меня.       Он верил — правда не имеет значения, она может быть любой, она будет такой, как ты её расскажешь.       Но сейчас — это мой голос, мои слова.       И пусть в них нет ничего, кроме раздробленной потерянности, я произношу их, чтобы быть услышанным.       Пожалуйста, пусть этого будет достаточно.       Будет же?

8.

      Я иду по берегу слоновой кости. Она разломана, разорвана когтями монстров. Острые края обломков впиваются мне в ступни, раздирая плоть. Больно идти назад. Больно идти вперёд.       И я стою на месте.       Океана не видно. Раньше он здесь был. Сначала лазурный, затем багровый, затопленный кровью — но всё же был. Теперь он высох. Остался лишь огромный кратер, заполненный пустотой. Я не кричу, не говорю, едва дышу, но моё молчание устремляется вперёд и затапливает кратер, плещется у моих ног.       У слов есть сила. У правды есть сила. Любовь — это свет. Я в это верил раньше.       Но что мне остается сейчас?       Он ждёт меня. Стоит отвернувшись, даёт мне время решить, куда я хочу кинуться — к нему или прочь.       К нему, по острым осколкам.       Он не шевельнётся, позволит мне всё.       Удар, поцелуй, протяжный бессловесный вопль, в котором есть всё.       Любовь, ненависть, миллионы оттенков того, что остается между ними.       Прочь от него, бежать, бежать, пусть и нет конца изломанному берегу.       Он позволит мне, ведь знает, что земля круглая, и чем дольше я буду бежать, тем ближе буду к нему.       Далекий крик звенит в ушах, так громко, что я спотыкаюсь.       — Пожалуйста, скажи им! Скажи им, скажи им, прошу!       Он сказал им. Не правду, не то, что я просил, и спас меня. Теперь, как бы далеко я ни бежал, мне не оставить его позади. Каждый мой вдох, каждое слово, каждая улыбка будет благодаря ему.       Я бреду по берегу слоновой кости, а он терпеливо ждёт меня, ведь мы оба знаем правду: я не смогу забыть его.