Дверь посреди ничего

Открывая глаза, Эндрю совершенно не это ожидал увидеть. Строго говоря, не то чтобы он в принципе ожидал чего-то конкретного. Было непонятно, какое оно — конкретное — бывает, и как его вообще нужно ожидать. Эндрю крепко зажмурился, прежде чем окончательно распахнуть глаза. Свет был мягким, теплым, но все равно резал, словно Эндрю не видел его целую вечность. Он медленно поднял голову, ощущая тяжесть в мышцах, будто его тело забыло, как двигаться. Со стены цвета темной охры на него смотрели рамки с фотографиями. Эндрю осоловело уставился в стену. На ум все еще не приходило пресловутое «конкретное». Он обвел взглядом остальное: кремовые потолки, тусклые светильники, потертые коричневые диваны, столики разной формы и размера и пол, в шахматном порядке выложенный двумя цветами плитки. На полу, собственно, он и сидел. Что-то свербело прямо в мозгу, не давая покоя, нарушало восприятие, сигнальной лампочкой мигало на периферии зрения. Эндрю раздраженно встряхнул головой, пытаясь сосредоточиться. Раздражение. Вот оно. Раздражение было, а больше ничего не было. Едва управляя непослушными конечностями, он кое-как поднялся с пола. Ему начинало казаться, что, когда просыпаешься, нужно понимать, где ты, или хотя бы где ты должен быть. Эндрю не мог вспомнить, где просыпался раньше. Или вообще когда-то. Или где он вообще когда-либо бывал. Белый лист. — Добро пожаловать сюда! — Эндрю резко обернулся на прозвучавший за спиной голос. Там обнаружилась барная стойка, а за стойкой, вероятно, хозяин голоса — невысокий человек в коричневом фартуке. — Меня зовут Нил. В теплом свете потолочных лампочек макушка этого парня поблескивала, как медная монета. Он что-то нарезал за стойкой, наклонив голову, но, видимо, почувствовав на себе взгляд Эндрю, слегка повернулся и встретился с ним глазами. Единственный холодный оттенок в этой комнате — острый льдисто-голубой — внезапно заставил Эндрю споткнуться на середине вдоха. Он вдруг понял, что не помнит, как выглядит сам. — Что будете заказывать? У нас есть кофе, чай, выпечка. С трудом пришло понимание, что с ним разговаривают. Еще труднее было заговорить самому. Титанически трудно — понять, о чем говорить. — Где я? — Пересохший язык наждачкой прошелся по небу. Человек за стойкой — Нил, его зовут Нил — слегка пожал плечами и обвел помещение кончиком ножа, который так и держал в руке. — Здесь. — Что «здесь»? — Здесь кофейня. Сигнальная лампочка в голове почти заходилась в истерике. Не было ничего, ответы этого Нила ничего не давали, ничего не провоцировали. Воспоминаний, за которые можно ухватиться, ассоциаций, ощущений, хоть чего-нибудь. Эндрю никогда не был в кофейне. Или был? — Кто ты такой? За стойкой Нил налил себе, видимо, кофе, сделал глоток, поставил чашку. — Я тот, кто здесь работает. Замечательно. Все это место, человек, ситуация внезапно стали ощущаться, как идеально гладкая поверхность бесконечной сферы. Ни зацепки. Ни остановки. Ни конца, ни начала. Эндрю почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, голова кружится, а перед глазами вихрем проносятся темные пятна. А потом на него снова с размаху упала темнота.

***

Просыпаться во второй раз было значительно легче. Во-первых, еще не открывая глаз он понял, что лежит на чем-то мягком. А это, как бы, удобнее, чем на твердом. Во-вторых, и это тоже немаловажно, руки, ноги и что там у него еще было, ощущались прикрепленными к телу, так что сесть получилось с первого раза. Кофейня, стены, пол, фотографии в рамках. Но на этот раз он сидел на диване напротив барной стойки. — Полегчало? — Нил, полулежавший на барном стуле, слегка улыбался. Как вообще у него получалось в такой позе не свалиться на пол? — Полегчало. — По крайней мере, было, с кем продолжить разговаривать, и Эндрю с удивлением обнаружил, что чувствует из-за этого облегчение. — Только до сих пор ничего не понятно. А что еще скажешь. — Да я уж понял, — вообще не смущенный Нил ему еще и подмигнул. — Давай заново. Ты здесь, в кофейне. В ней можно пить кофе, рассматривать всякие штуки, сидеть, лежать даже, отдыхать, в общем. Я тоже здесь, обычно работаю за баром. Если попросишь, что-нибудь тебе приготовлю. — Стой, стой, погоди, — голова опять пошла кругом. — Я так не могу. Мне надо с начала, — Эндрю сказал это раньше, чем вспомнил, что это значит. — С какого начала? — Нил по-птичьи склонил голову набок. — С самого. Нил молча поводил пальцем по краю барной стойки. Вздохнул, соскочил со стула и зашел за нее. — Так не получится. Иди сюда, — он кивнул на свой оставленный стул. Ну, допустим. Эндрю занял его место, оперся локтями на стойку и несколько раз моргнул, избавляясь — или пытаясь — от остатков сна. Вблизи были видны детали бара: кофемашина, кофемолка, небольшой холодильник, чашки, ложки и еще куча всяких мелочей. За спиной у Нила на стене тоже висели фотографии в рамках, а сам он возился с кофейными зернами, отмеряя поштучно на маленьких весах. — Почему не получится? — Эндрю начинал раздражаться из-за этих диалогов. Диалоги его всегда раздражали или нет? — Потому что «самого начала» тут нет, — Нил, удовлетворенный цифрой на весах, начал ковырять крышку кофемолки. — Ну, то есть, как бы тебе объяснить. Кофейня — она тут всегда была, и она еще ни разу не заканчивалась. Так что я и не думаю, что когда-нибудь закончится, — Нил критически воззрился на непонятно что ему сделавшую открытую кофемолку. — А ты как здесь оказался? — Да тоже всегда тут был, — Нил потянулся за зернами. Он либо соврал, либо действительно никогда не просыпался здесь с пульсирующей сиреной в голове, как Эндрю. Прежде, чем Эндрю смог это проанализировать, у него уже вырвалось: — А я? Нил замер на секунду, а потом продолжил засыпать свежие зерна в мельницу. Только сейчас Эндрю уловил их терпкий, щекочущий ноздри запах. — Тебя не было. Очень маловероятно, что я бы тебя не заметил. Так что… — Нил неопределенно поводил рукой в воздухе. — Так как я здесь оказался? — почему-то вопрос показался логичным. Жернова заурчали, заполняя вдруг повисшую тишину. Аромат кофе стал гуще, почти осязаемым. — Полагаю, по собственному выбору, — пальцы Нила дрогнули, пока он собирал помолотый кофе. Или это был только блик от тусклой лампочки. — По собственному выбору, — повторил Эндрю сухо. — Очнулся в бесконечной кофейне посреди… посреди чего? — Ничего. — Нил нажал на кофемашине какие-то кнопки и повернулся. Видимо, что-то прочитал на лице Эндрю, оперся ладонями на столешницу со своей стороны стойки и продолжил: — Посреди ничего. В том-то, в общем-то, и дело, что здесь больше ничего нет. За спиной у Нила, где раньше была просто стена бара, Эндрю заметил дверь из черного матового стекла. Нил проследил за его взглядом. — А выйти отсюда можно? Нил пожал плечами. — Это не мне решать. А потом забрал из кофемашины готовый эспрессо и продолжил что-то делать. У Эндрю в голове ни черта не складывалось. С одной стороны, этот человек его не удерживал. Он даже не особо следил, что Эндрю делает, только копался в барных инструментах и что-то, кажется, напевал себе под нос. А с другой стороны разум все еще походил на выстиранную с отбеливателем простыню. Если сейчас встать, пройти мимо Нила и открыть дверь, что будет дальше? Дверям можно появляться вот так, на пустой стене? Что вообще бывает за дверьми? И тут у него под носом вдруг оказался высокий стеклянный стакан. — Попробуй, — сказал Нил. — Там карамель. — Спасибо, — Эндрю ответил на автомате. Тут же в мозгу вспыхнул радостный огонек: у него есть какая-то автоматика. Воспоминания. Огонек погас через пару секунд, когда стало ясно, что это был единичный случай. Вдобавок почему-то немели кончики пальцев левой руки. Нил теперь смотрел на него. Что-то там снова для себя высмотрев (видимо, это вообще была его фишка), он вздохнул и вернулся к разговору: — Слушай, я не пытаюсь тебя напугать. Я правда говорю, как есть. Ты здесь можешь делать, что хочешь, хочешь — пойди проверь дверь. Дело в том, что за ней действительно тоже ничего нет. И Эндрю подумал, что это могла бы быть правда. Он глотнул из стакана. Сладко. Обволакивающе. Нил не соврал, там была карамель, и только теперь Эндрю вспомнил, какая она. Это вызывало иррациональное чувство доверия. Может, ему надо вспомнить, какое бывает «ничего»? Звучало логично. Он слез со стула и зашел за бар. Нил подвинулся, освобождая ему путь к двери, и почему-то это отдаленно показалось важным. Дверная ручка была гладкой и тяжелой и повернулась с легким приятным щелчком, а за ней обнаружился небольшой балкон посреди, действительно, ничего. Когда через несколько секунд жутко закружилась голова, Эндрю даже не успел запаниковать. Его хватило только на пронесшуюся мысль «ну вот, опять» и сознание отключилось. Последнее ощущение — что-то мягкое, затормозившее его падение еще до встречи с кафельным полом. Скорее всего, ему показалось.

***

Терять сознание и приходить в него по кругу было дерьмово. К этому выводу Эндрю пришел, в третий раз очнувшись с видом на бежевый потолок. Почему-то опять на диване, хотя отрубился за баром. Дойти, что ли, успел. На этот раз держать глаза закрытыми не было ни желания, ни смысла. Радовало уже то, что хотя бы воспоминания о том, где он сейчас находится и как это место выглядит, сохраняются. Что не сохранялось — так это местоположение Нила, который обнаружился сидящим со скрещенными ногами на полу перед диваном. — Привет, — радостно сообщил вышеупомянутый Нил, и Эндрю в ответ угрюмо хмыкнул, в очередной раз поднимаясь. Радость разделить было как-то сложно. На лбу у Эндрю обнаружилось влажное полотенце, которое шлепнулось ему на колени, как только он сел. Прохладное. Он уже собирался покоситься неодобрительно на Нила, как вдруг понял, что до этого момента не помнил, как ощущается смена температур. На секунду он замер. — Ты как, нормально? Обеспокоенность Нила самочувствием Эндрю при условии, что он этому самочувствию не особо сильно помогал, начинала жужжать в воздухе, как назойливая мошка над ухом. Эндрю отшвырнул полотенце и, не отвечая, дошел до бара и открыл холодильник. Где-то здесь должна быть вода. Нила смена настроения Эндрю не смутила. На этот раз он сам подошел к стойке со стороны посетителя. — Знаешь, вообще-то в кофейнях так не принято, — Эндрю стоял спиной к Нилу, но слышал улыбку в его голосе. — Обычно гости сидят с этой стороны и делают заказы, а бариста их выполняет. Вода в графине на столе. Замерев, Эндрю поднял взгляд на стол с посудой. Поблескивая стеклянными боками, на нем стоял пузатый графин. С водой. И что это только что было? Впервые с момента пробуждения Эндрю повернулся, чтобы целенаправленно посмотреть на Нила. — Да боже ты мой, у меня ведь есть глаза и иногда я ими пользуюсь, — свои глаза Нил предусмотрительно закатил. — Видно же, чего ты хочешь. Перед глазами у Эндрю встала простирающаяся за перилами кованого балкона бесконечная пустота. Темное безвременье, оставляющее после себя только тотальное, осязаемое отсутствие абсолютно всего, чернота, вяжущая во рту и забивающая трахею. Одного воспоминания вдруг стало достаточно, чтобы почти задохнуться, ослепнуть и оглохнуть одновременно. Накатившая волна гнева разом смыла ощущение доверия, на секунду возникшего к Нилу, смела вообще все и разразилась цунами: — Да? Неужели? Ты поэтому телепаешься тут туда-сюда, докапываясь до меня и ничего толком не объясняя? Потому что у тебя глаза есть? Так может у тебя есть что-нибудь еще, что подсказало бы тебе, что я, может, хочу узнать, что это за нахер было? — Эндрю со злостью ткнул пальцем в идиотскую дверь. Улыбка сползла с лица Нила. — Слушай, я… — Нет. Не заканчивай эту фразу, — Эндрю отшвырнул от себя дверцу холодильника так, что она ударилась о корпус и распахнулась обратно. — Я устал слушать твои бесполезные полуответы. — Я правда не… — Заткнись. На какое-то время воцарилась абсолютная тишина. Эндрю вцепился пальцами в переносицу, закрыв глаза. Он не понимал, сколько прошло времени, не знал даже, сколько должно было пройти. Ничего не помогало, и, хуже того, совершенно не было ясно, что должно было помочь и от чего. — Что с твоей рукой? — тихо спросил Нил спустя несколько минут, а может, часов. Эндрю посмотрел на левую руку, обнаруживая, что все это время неосознанно сжимал и разжимал кулак. Пальцы покалывало. Ничего не ответив, он вышел из бара и направился в угол комнаты у самой дальней стены. Нил за ним не пошел. Хорошо, что пресловутая кофейня хотя бы была большой.

***

Эндрю пересчитал все плитки, которыми был выложен пол. Восемьдесят четыре, одна из них с трещиной. А еще тринадцать столиков разной высоты и формы, девять коричневых диванов и сто тридцать семь рамок с абсолютно разными, никак между собой не связанными фотографиями, развешенные по всем стенам этого ублюдочного помещения. Невозможность даже подумать о чем-либо сводила с ума. Сознание Эндрю бесконечно нарезало круги, пытаясь вытащить изнутри себя же хоть что-то, превращая эти круги в болезненную протертую и вырезанную прямо по мозгу гладкую колею. С каждым разом она была все глубже. С каждым разом ощутимее кололо в пальцах. По крайней мере, не показывался Нил. Из того угла, где сидел Эндрю, бар было не видно, и только периодический тихий цокот каких-то инструментов и посуды напоминал, что в кофейне Эндрю не один. Сам факт существования Нила здесь был одновременно и причиной колышущейся злости, и своеобразным утешением — наверное, подсказывал искалеченный мозг, все же было бы еще хуже, если бы вокруг не было ни единой живой души. Стоило об этом подумать, как, конечно же, все изменилось. — Эй? — негромкий голос раздался со стороны бара. — Не хочешь кое-что попробовать? В принципе, Эндрю смотрел в потолок. Из принципа можно было бы не приходить. Без принципа — он не знал, чего он хочет. Не мог понять, как узнать. Он не отвечал достаточно долго, но во второй раз Нил его не позвал. И почему-то именно это заставило Эндрю подняться и пересечь все помещение, добираясь до высокого барного стула. Нил поднял голову от того, что бы он там ни делал, и посмотрел ему в глаза. Только сейчас Эндрю обратил внимание на тонкие шрамы, пересекающие большую часть его лица. Как бы там ни было, Нил заговорил первым: — Я не хотел, чтобы тебе было так плохо. Если бы я не пустил тебя посмотреть за дверь, ты бы все равно открыл ее сам. Плохо было то, что Нил был прав. Вслух Эндрю хмыкнул. — А еще я не знаю больше, чем уже сказал, правда. Я только помню, что я всегда здесь, а ты — нет. И я не тюремщик. Я не держу тебя, просто не знаю, как тебе уйти. Уйти. Эндрю позабыл, как это — уходить. Уходить ведь надо, чтобы прийти куда-то? Зато почему-то вспомнил, как ощущается правда. Теперь, по крайней мере, у него было доказательство, что Нил действительно не врет. — Я вспомнил, что мне нравится карамель, — ответил Эндрю, глядя Нилу в глаза. На недоуменный взгляд Нила он пожал плечами. — Правда за правду. Улыбка осветила лицо Нила, и на этот раз она была настоящая. Такая, из-за которой в глазах у Нила заплясали искорки, кожа на шрамах натянулась, а на щеках появились ямочки. Глядя на нее, забыв нормально вдохнуть, Эндрю внезапно впал в ступор — в его сознании начало формироваться воспоминание об ощущении, названия которого он не помнил и не мог уловить. Нил хитро сощурился и поставил перед Эндрю новый высокий стакан. — Вот. — Что? — Это тебе, — как-то даже наивно сказал Нил. — Я пробовал смешивать сиропы и, там, всякое. В общем, если смешать вишневый и миндальный, получится кофе с привкусом ликера. Я подумал, тебе понравится. На этот раз Эндрю вспомнил, как пахнет чей-то миндальный шампунь. А кофе действительно был неплох.

***

Пространство в кофейне ощущалось медленным, как густая патока. Эндрю бодрствовал и спал на всех подряд диванах без какого-то графика, опираясь только на ощущения. Нил не спал никогда. Выяснилось, что ему это даже не нужно. Эндрю уже перепробовал все меню, которое, как оказалось, могло меняться по желанию Нила. Иногда Нил зачем-то писал на грифельной доске названия выдуманных напитков, чтобы потом пытаться их приготовить и плеваться, когда получалась откровенная бурда. Эндрю стал чуть раскованнее за последние… сколько бы ни прошло. Времени здесь не было. Он вспомнил, что оно вообще должно существовать, только когда Нил показал ему часы на стене, которые постоянно указывали ровно на четыре. На резонно возникший вопрос Нил только пожал плечами и сообщил, что часы здесь просто были и всегда стояли. Но Эндрю начал замечать смену состояний в кофейне. К примеру, иногда воздух наполнялся запахом дождя, хотя дождя не было и быть не могло. Каждый раз, рассказывая какие-то подробности об этом месте, Нил неизменно приходил к тому, что их существование неразрывно связано и ничем, ему известным, не объяснимо, и в конце концов это смирило Эндрю с кучей неопределенностей и несостыковок. В конце концов, что бы он ни делал, ничего не менялось и ничего не хотелось. Иногда Эндрю казалось, что, может быть, он и был создан для того, чтобы здесь находиться. Неизменными всегда оставались четыре вещи: Во-первых, была дверь в стене. Говоря откровенно, у Эндрю больше не возникало желания даже к ней приближаться, но Нила ее постоянное наличие за спиной, кажется, не напрягало. Во-вторых, всегда был сам Нил. В-третьих, никогда не заканчивался кофе, и, в-четвертых, болела рука. Онемение и покалывание перешло в легкую, но надоедливую ноющую боль. По большей части ее удавалось игнорировать, и все же иногда Эндрю казалось, что она усиливается. Он старался об этом не думать. Играть в правду стало одним из немногих видов их совместного досуга. Именно так Нил узнал имя Эндрю, а Эндрю — что шрамы у Нила просто были. Всегда. Кто бы сомневался, конечно, но потом Нил еще почему-то добавил, что ему кажется, что они важны. В последнее время так казалось и Эндрю. Доверять Нилу оказалось не так уж и иррационально. Нил не спрашивал лишнего, отступал, когда его просили и молчал, если Эндрю было нужно пространство. Иногда Эндрю начинало казаться, что он помнит, что другие люди не такие, как Нил. Если, конечно, они вообще существуют. — Ты сегодня экспериментируешь, — заметил Эндрю, отпивая глоток кофе. Вместо молока Нил смешал эспрессо с апельсиновым соком. — Надо же как-то развлекаться. — Нил протирал уже идеально чистый блестящий корпус кофемашины. — Ты, вроде как, мой единственный клиент. — Жалко тебя. — Не надо. Эндрю узнавал грань, когда видел ее. Почему-то он знал, что это очень важно, поэтому дал Нилу возможность отказаться от ответа, как бы ни хотел его получить. — Обменяю правду на правду, если ты согласишься ответить. Ты сам пробовал отсюда уйти? Тряпка замерла. Нил не поднимал глаз. — Я не хочу пробовать. — Почему? — Потому что тогда здесь никого не останется. Это был не тот ответ, которого ждал Эндрю, но ответ был. А нарушать свои обещания ему почему-то не хотелось. — Теперь ты. Задавай вопрос. — Какая фотка из тех, что на стене, тебе больше всего нравится? — Нил оживился, оглядывая интерьер. — Но можно выбрать только одну. — Серьезно? Это твой вопрос? Нил подмигнул и улыбнулся. На самом деле, вопрос был не самым плохим, учитывая, сколько правды из своего прошлого Эндрю знал и мог рассказать. — Ну ладно. Допустим… дай вон ту посмотреть поближе. Которая у тебя за головой. Нил снял рамку со стены и передал Эндрю фотографию. Черно-белая, пожелтевшая фотка светлой машины с круглыми фарами. — Да. Эта. — Эндрю вспомнил, какими бывают машины и многие другие вещи, только рассматривая фоторамки на стенах. — Мне нравится, что здесь видно, что на машине уже ездили. Что она кому-то была нужна. Нил приблизился к нему и наклонился, рассматривая детали. Почему-то Эндрю хотелось, чтобы он наклонился еще сильнее. От Нила веяло теплом, какими-то пряностями и… ну и чушь лезла в голову. Машина. Да. Поцарапанное крыло, испачканные шины. Действительно были видны следы использования. Нил хмыкнул: — Не разбираюсь в машинах, но эта правда симпатичная. Наверное, единственный интересный факт, который я знаю, это то, что сначала в автомобилях не были обязательны ремни безопасности. Ну и чушь, — они опять находились по разные стороны барной стойки, так что Нил выпрямился и оперся на нее локтями. — Ну да. Кстати, ты знал, что самым опасным местом в машине считается место справа от водителя? Потому что при столкновении водитель инстинктивно прикрывает себя и подставляет правую сторону под удар, — Эндрю все еще рассматривал фотографию, когда вдруг вспомнил об этом, поэтому говорил расслабленно, не особо задумываясь. Внезапно воцарившаяся тишина была настолько полной, что от нее пронзительно запищало в ушах. Эндрю вскинул голову, чтобы посмотреть на Нила. Никогда до этого момента он не видел в глазах другого человека такого чудовищного ужаса. Нил словно окаменел, застыл, охваченный самым жутким из существующих кошмаров. Эндрю не мог отвести взгляд, закрыть, спрятать глаза, не мог сделать ничего, хотя хотел — хотел спрятаться от всепоглощающей, бездонной и беспощадной боли, заполонившей, казалось, все существо Нила. Эндрю смотрел ему в глаза, с убийственной точностью осознавая, что видит боль и ужас такой силы, какую не способен пережить человек. Нил наконец отмер и отвернулся первым. — Прости, я… давай повешу назад, — он забрал у шокированного Эндрю рамку, отвернулся и стал суетиться с ней около стены. За все проведенное вместе время Эндрю привык ко всяким странностям Нила, но подобное видел впервые. Эндрю не был уверен, что сможет справиться с этим снова. — Вообще, знаешь, я пока стаканы протру, — Нил схватился за идеально прозрачные стаканы, не оборачиваясь. — Ты, наверное, иди отдохни. Эндрю едва дополз до дивана. На него вдруг глыбой рухнула усталость, буквально прибивая к земле. Едва коснувшись подушек, он провалился в сон, даже сквозь него ощущая, как разболелись пальцы.

***

Рука болела, а Нил улыбался. Это были все выводы, которые Эндрю сделал, когда проснулся. То есть, по сути, ничего не изменилось. Но рука болела сильнее, а Нил улыбался натянуто. На барном стуле сидеть надоело. Эндрю лежал на полу посреди комнаты и смотрел то в потолок, то косил глаза на Нила за стойкой. Что-то у него там было с кофемолкой. Красной. Самая невезучая техника в этой кофейне. В конце концов Нил оставил ее в покое (кофемолку, не кофейню), посмотрел на Эндрю, посмотрел на стул, вышел из-за бара и лег к нему на пол. Эндрю не пошевелился. Не видел смысла. — Она сама починится чуть позже, и я нам что-нибудь сделаю. Эндрю повернул голову, чтобы посмотреть на Нила. Нил повернул тоже. Забавно, как Эндрю начинало казаться, что он симпатичный. Учитывая, что это, как бы, единственный человек, внешность которого Эндрю вообще помнит. В этот момент что-то щелкнуло в механизме кофемолки. Нил ойкнул, бросился к аппарату — слишком поздно. Кофейная пыль взметнулась в воздух, прямо когда Нил к нему наклонился. — Черт! — он закашлялся, махнув рукой перед лицом. Эндрю неожиданно рассмеялся. Впервые за все время — искренне, почти до слез. Смех едва не помешал ему встать и добраться до стойки. — О, господи, ты… — он схватил влажную салфетку, протянул Нилу, — у тебя на носу… везде, вообще… Нил беззлобно закатил глаза, но сразу усмехнулся. Он пытался вытереться, но в итоге только сильнее развозил пыль по лицу, так что результат навряд ли можно было считать успешным. Эндрю взял вторую салфетку и почти на автомате зацепил Нила пальцами за подбородок, поворачивая лицом к себе. — Да стой ты, дай, я сотру, что ты делаешь, — Эндрю еще слышал отголоски смеха в своем собственном голосе. — Повернись, встань нормально. Все было в порядке, пока их глаза снова не встретились. Эндрю в тот же миг по-настоящему почувствовал, как его пальцы касаются теплой кожи Нила, как он ощущает колебания воздуха, который Нил выдыхает, потому что стоит слишком близко. Чувствует запах гвоздики, корицы, бадьяна и миндаля. Пальцы Эндрю дрогнули, Нил почувствовал — конечно, почувствовал — и рефлекторно (или специально?) чуть подался назад. Эндрю убрал руки. Нил смахнул остатки пыли и выбросил салфетки. Что-то было не так, левая ладонь ныла не переставая, но это было уже привычно, а что-то другое было не так. Словно сквозь воду, Эндрю слышал, как Нил предлагает ему чего-то там пока подождать. Он заторможенно кивнул, вышел из бара и следующее неопределенное количество времени приходил в себя, в сотый раз рассматривая стену в дальнем углу. Рука ощущалась как-то не так, когда он коснулся Нила. Когда Нил позвал его снова, туман в голове уже рассеялся. Эндрю поймал себя на мысли, что ждал, пока его позовут. Он стал охотнее делать то, что просил Нил. То ли дело было в том, что больше заняться было нечем… да, наверное, в этом. Эндрю старался не думать о других возможных причинах, как и о боли в запястье. Он забрался на свой стул напротив Нила. Нил, который заканчивал что-то делать с двумя стаканами, довольно улыбнулся и кивнул на стойку между ними, уставленную кучей крошечных чашечек без ручек. Жидкость в чашечках была разных оттенков коричневого — от светло-медового до почти черного. Нил водрузил на стойку еще два их обычных высоких стакана и довольно сообщил: — Это пиалы, они для китайского чая. Я собрал все чайные сорта, какие нашел, все заварил, как надо. Можем попробовать. Выбирай, какой тебе хочется, я могу про них порассказывать. А это, — он кивнул на стаканы, — наши привычные напитки. Твой с карамелью, — он улыбнулся уголком губ. — Ну, на случай, если чай не оправдает надежд. Надежд у Эндрю не было. На чай. Черт, как назойливо болела рука. — А еще я вот что нашел. Ну, как нашел, — Нил зарылся рукой в волосы у себя на затылке. — Мне кажется, раньше ее тут просто не было, а теперь она тут. Короче. — Он снял крышку с банки из темного матового стекла. Внутри обнаружились воск и фитиль. Свеча. Огонь. Эндрю помнил что-то про огонь. — У нее запах табака. Не знаю, наверное, это здорово. Продолжая болтать, Нил чиркнул зажигалкой, и воздух наполнился тяжелым сладковатым ароматом. Крошечный огонек заплясал на фитиле и начал протапливать лужицу в поверхности воска. Эндрю показалось, что он помнит, как ощущается что-то очень важное. Он знал, что не стоит переводить взгляд на лицо Нила, но и удержаться тоже не смог. Оранжевые блики свечи дрожали на щеках Нила, заставляя его ресницы отбрасывать тени на скулы. Отсветы пламени посыпали его волосы золотом, и Нил начинал казаться еще менее реальным, чем был, если был вообще. Лужица растопленного воска становилась шире, запах табака — гуще. Как мешок на голову, на Эндрю свалилось осознание, что раньше он помнил, как ощущаются на его губах губы Нила. Он так резко повернулся к пиалам, что те звякнули. Нил осекся на середине фразы. — Ты чего? — Все нормально, — прозвучало хрипло, пришлось прокашляться. — Тогда… с чего хочешь начать? Точно. Чай. Да. Нужно было сосредоточиться, но запах табака забивал голову и бесконечно болела чертова рука. Эндрю взял первую попавшуюся пиалу с красновато-коричневой жидкостью. — Да Хун Пао, — Нил принял его неразговорчивость так же беспрекословно, как принимал в нем все. Именно сейчас Эндрю вспомнил, что другие люди так не делали. — Переводится, как «Большой красный халат». Согревает, успокаивает, пахнет ванилью. Голос Нила заполнял тишину, чай отдавал теплой древесиной. Рука болела. Почему так болела рука? Болела рука, болеларука. Блять. Эндрю прижал левую руку к прохладной столешнице. Взялся за другую чашку. Пиалу. — Те Гуань Инь, — обозвал Нил почти прозрачную жидкость. — «Железная богиня милосердия». У него привкус сирени и он проясняет сознание. Можно я проверю? Эндрю замер с чашкой у рта. Нил смотрел на его левую руку. — Извини, если… В общем, я просто хотел посмотреть, могу ли я как-то помочь, — Нил отвел глаза. — Было заметно, что тебя что-то отвлекает. Эндрю подвинул руку ближе к Нилу. — Я могу дотронуться? — Да, — Эндрю снова почувствовал укол чего-то важного. А потом Нил коснулся его руки и надоедливая, зудящая, тягучая боль прекратилась разом. Оторопело Эндрю переводил взгляд с того места, где соприкасались их руки, на Нила и обратно. Заметив выражение его лица, Нил поспешно убрал руку, и кисть снова будто до самого запястья прошило иглой. — Нет, стой! — Эндрю рефлекторно потянулся за Нилом. — Стой, ты можешь… вернись обратно. Можешь дать мне свою руку? Нил протянул ладонь, и Эндрю переплел их пальцы. Во-первых, боль снова моментально отступила. Во-вторых выяснилось, что держать Нила за руку — комфортно. — Мне не больно, — наконец собрался с мыслями Эндрю. — Когда ты меня касаешься, рука не болит. — Ну, как я и говорил, ты вроде как мой единственный клиент, так что могу выполнить и такой заказ, — Нил, как и всегда, не выглядел смущенным. По крайней мере, пока не добавил гораздо тише: — Не хочу, чтобы тебе было больно. Никогда не хотел. Эндрю думал, что его сознание пустует, ровно до этого момента. — Позволь… я хочу помочь. Позволь себе на меня опереться, Эндрю, ладно? Я не декорация. Я никуда не уйду, — Нил говорил искренне. Единственное, что мог Эндрю, это кивнуть. Нил не отпустил его руку, когда продолжил рассказывать про оставшиеся сорта чая. Не отпустил ни когда собирал пустые пиалы со стойки, ни когда обходил ее, чтобы утащить Эндрю за собой на один из диванов. Нил продолжал держать их пальцы переплетенными, пока они разговаривали ни о чем, делясь обрывочными представлениями о выдуманных местах и предметах. Разговаривать с Нилом и раньше было нормально, но сейчас, посреди тонущей в мареве умирающей свечи кофейни, Эндрю вспомнил, что у него был дом. Во многом детали указывали на то, что дом Эндрю создан голосом Нила. Вечность, наверное, спустя Нил гладил костяшки Эндрю большим пальцем, когда вдруг вздохнул и сказал: — Жаль, что я так и не нашел здесь самый нужный чай. — Какой это? — Эндрю приподнял голову от плеча Нила, на которое опирался. — Цзинь Цзюнь Мэй. Сладкий, чистый, сдобно-яблочный. Успокаивает и тело, и душу. Переводится, — Нил чуть сместился, поворачиваясь так, чтобы видеть лицо Эндрю. Ледяные глаза смотрели с ошеломляющей теплотой. — «Золотые брови». Такие же, как твои. И как твои волосы. Нил поднес свободную руку к голове Эндрю, но замер, не коснувшись волос. В мозгу у Эндрю не было ни одной связной мысли, кроме: — Я хочу вспомнить, как ощущается твой поцелуй. Скажи мне правду в обмен на мою. Нил наклонился еще ближе. — Я хочу узнать, как ощущается твой. Когда столкнулись их губы, где-то высоко, далеко и не здесь вспыхнула сверхновая. Эндрю казалось, что только теперь он по-настоящему дышит воздухом — вдыхая его прямо из легких Нила; только теперь он видит свет — когда снопы его рвутся из-под длинных ресниц, из радужек синих глаз. Только теперь, спустя все когда-либо существовавшее время Эндрю вспомнил, что у него было сердце, и почувствовал, как оно бьется. Существовало все на свете, и всем на свете был Нил, и Эндрю чувствовал, как бесконечное ничего за черной стеклянной дверью отползает, спасается, напуганное, не привыкшее быть настолько крошечным и ничтожным по сравнению с чем-то еще. Чем-то, что дрожало на губах Эндрю и теплилось у него в груди. Нил так и не отпустил его руку, пока оба они задыхались, не в силах оторваться друг от друга надолго, не расплел пальцы, когда, наверное, столетие спустя, обессиленный, Эндрю начал проваливаться в сон. Как и все, что делал Нил, это возвращало Эндрю воспоминания. Эндрю понял это давно, но старательно скрывал от самого себя, не хотел разбираться, не хотел в это верить. Каждая деталь, преподносимая Нилом, заставляла что-то в сознании Эндрю всплывать на поверхность, как он и хотел с самого начала, и теперь он боялся, что ключ к его главной загадке — почему он здесь и где должен быть, — окажется причиной, по которой он вообще не захочет ее разгадывать. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что поцелуй сотворил то же самое. И самой прекрасной, и самой ужасной вещью в бесконечных пространстве и времени был один непреложный факт. Жизнь ощущалась точно так же, как поцелуй Нила, и Эндрю теперь это знал.

***

Дни, месяцы или века Эндрю провел с Нилом. Это превратилось в константу. Разговаривать с Нилом было легко, а целовать его — еще проще. С каждым поцелуем Эндрю вспоминал больше, и больше становилось тем, на которые можно поговорить с Нилом. Нил никогда не давил, не вынуждал и не отталкивал. Когда он смеялся, создавалось ощущение, что смех был изобретен для него, а когда проводил кончиками пальцев по коже Эндрю, начинало казаться, что и сам Эндрю был создан для Нила. Он ставил Эндрю превыше всего и цербером охранял его сон, не давая боли проявиться даже на миг. — Знаешь, что я ненавидел раньше? — Эндрю лежал на полу, Нил рядом касался его мизинцем. — Ммм? — Когда говорят «я понимаю», ничего не понимая, и выдают это за истину. Нил поднял голову, чтобы посмотреть на него. — Истина неопровержима и свободна от чьего-то восприятия. Созданное человеком никогда не будет истиной, — он положил голову обратно. — За нее нельзя ничего выдать. И Эндрю не почувствовал себя обязанным отвечать вслух.

***

Он забыл, каково это — просыпаться от кошмаров. Забыл, как вообще снятся сны. Как жарко становится от ледяного ужаса, который испытываешь, будучи не в состоянии взять контроль над картинками в своей голове. Забыл, как мозг подкидывает настоящие воспоминания в топку изуродованной реальности сна. Но пришлось вспомнить. Во сне кроме него было еще его отражение. Совпадение. Совпадение? Сов падение. Падение сов. Падение на доверие, как в детской игре, правила которой узнаешь раньше, чем смысл слова «доверять». Возвращающиеся образы настоящей жизни глыбами падали посреди пустыни его отсутствующей памяти, раскалывая землю, вздымая столпы седой каменной пыли. Это началось безобидно, с простых воспоминаний о реальном мире. Как греет солнце, как ветер гуляет в волосах, как проливается дождь. Сигарета между пальцами, мокрый асфальт, запах бензина. Солнечные зайчики в чьих-то ярких глазах. Затем — страх. Предательство, обман, одиночество. Удар. Выламывающее кости ощущение потери. И — люди. Миллионы, тысячи, сотни, среди которых знакомы — десятки, а важны единицы. Он стоял напротив своего отражения, но зеркала не было. Отражение не повторяло его движений, не слушалось. Отражение звали Аарон. Оно его ненавидело. Он пытался дотянуться и не мог. Какофония непреходящих звуков, запахов, образов бушевала вокруг, отвлекая, сбивая со слов отражения, но он слышал все. Он слышал, как отражение говорило, что он оставил его, что бросил в одиночестве. Он видел синяки и гнойные струпья, появляющиеся на теле — таком же, как у него, и даже, когда смог закричать, не смог остановить это. Потому что отражение было в реальности, а его не было. Эндрю проснулся с бешено колотящимся сердцем. Нил был там, едва касаясь его кончиками пальцев. Он не спал, никогда не спал. Теперь, вспомнив, какими были люди, Эндрю не мог понять, кто такой Нил. Вымышленный персонаж, сонный паралич, идеализированный бред. Эндрю шарахнулся назад от него, пальцы Нила зависли в воздухе. До самого локтя с новой силой моментально заныла рука. — Что с то… — Нет. Замолчи, — прорычал Эндрю, пытаясь прийти в себя впервые настолько основательно. — Я все вспомнил. Я не должен был быть здесь. Ты знал? — Эндрю, ты… — Знал или нет? — Знал. Новообретенное чувство предательства оказалось достаточно сильным. — Я говорил тебе с самого начала, — Нил продолжил. — Не мне решать, от меня это не зависит. Ты здесь по собственному выбору. — По собственному выбору? — Эндрю почти орал, беспорядочные эмоции метались как разъяренные звери, сердце стучало. Боже, как больно оно стучало, каким приятно замершим оно было раньше. Раньше, когда из-за отсутствия воспоминаний ему даже в голову не приходило искать зацепки во всех этих недомолвках. — Я торчу здесь, слушая твои бредни, потому что поверил, что ты, ебаный единственный, кроме меня, существующий здесь человек — что-то хорошее, что тебе можно довериться. А оказывается, где-то осталась моя жизнь, и я даже не пытаюсь к ней вернуться! Знаешь, что такое эта гребаная жизнь? — Знаю о ней не больше, чем ты. — Оно и видно. Я вспомнил, что в ней остался мой брат. А ты надеялся, что не вспомню, да? Я обещал защитить его, и бросил, запертый здесь, ты хоть понимаешь? У тебя самого-то хотя бы есть близкий человек? А потом произошло что-то, чего Эндрю не ожидал увидеть. Словно его ударили, Нил сложился пополам, хрипя, как будто ему разом перекрыли воздух. Его глаза ввалились, руки тряслись, припадочно метались зрачки. Если Нил хоть в каком-то смысле и был живым, сейчас казалось, что он умирает. Внутри Эндрю потерянным кусочком мозаики встало на место чувство, которое он еще не вспомнил, и это было излучаемое Нилом бетонно-тяжелое, кислотой разливающееся по измученным венам чувство вины. Перегруженный мозг Эндрю окончательно разогнался по кругу и предохранители, хрустнув, слетели. Он больше не мог находиться рядом с Нилом, не мог находиться сам с собой и ничего не делать тоже не мог. Дергая ручку черной стеклянной двери и выскакивая на черный кованый балкон, он только успел подумать, что, растворившийся посреди ничего, он, по крайней мере, остановит заполошное биение сердца и жгучую боль в руке. Ничего встретило его, злорадно-довольное, готовое, как мошку, моментально расплющить и выбросить на свалку бессмысленной вечности. Он уже почти попрощался с остатками рассудка, как вдруг оно, недовольно урча, отступило. В дверном проеме, пытаясь отдышаться и щуря влажные глаза, стоял Нил, а пальцы Нила касались предплечья Эндрю. Ничего не болело. Замедлившееся сердце билось, не пытаясь сломать ему ребра. Нил ступил на балкон, и ничего подчинилось. Рассержено отодвинулось, позволяя дышать и смотреть сквозь свою мертвую тушу. А посмотреть было на что. Вокруг засияли звезды. Прямо под ногами, под железным, решетчатым полом балкона раскинулся млечный путь. Вырываясь из натруженных легких, дыхание Эндрю мерцающим паром скользнуло между дзетами пояса Ориона — до созвездия Кассиопеи, между фосфоресцирующими точками Гончих Псов, и растворилось, вплетаемое в сверхскопление Ланиакеи стайкой плавников бронзовых Рыб. У Эндрю больше не было сил сопротивляться. Когда вспышка ярости прошла, оставляя его сидящим на железном настиле, Нил заговорил. — Я не знаю, как тебе выбраться. Но я никогда не хотел, чтобы у тебя вообще не было возможности уйти. — Я бы хотел. Тяжелое признание могло бы повиснуть между ними, но Нил не позволил ему этого сделать. — Ты бы хотел, чтобы уйти было проще. — Нет. Я вспомнил, какова реальная жизнь. Сначала только хорошее, но потом вспомнилось и все остальное. Люди не такие, как… — это все равно пришлось бы сказать. — Настоящие люди не такие, как ты. — Эндрю, — Нил обессилено улыбнулся. — Ты не помнишь всех существующих людей. Ты привык ко мне только потому, что я единственный человек здесь. Это не причина. Эндрю вспомнил бесчисленное множество рук на своем теле. Рук, которые никогда не должны были там быть. Вспомнил вкус крови во рту, злые глаза и поганые языки, шепчущие и кричащие отвратительные мерзости. А следом пришли воспоминания о руках Нила, которые были всегда только там, где он просил, о вкусе карамели, запахе табака и глубоком принятии в глазах цвета незабудок. — Не причина, — эхом повторил Эндрю. Нил усмехнулся горько. — Точнее, причина не в этом. Ты не единственный человек, Нил, ты — единственно возможный. Когда он потянул к себе изумленного Нила, мягко сталкивая их губы, едва отдавая себе отчет, что созвездия засияли ярче, он был совершенно уверен, что вспомнил название последнего недостающего чувства, которое по крупицам собирал все это время. И оно было сильнее страха, боли и вины. Наверное, только оно и было истиной, неопровержимой и непреложной.

***

Эндрю был в состоянии решить, что хочет остаться с Нилом. Проблема была в том, что он, кажется, не был в состоянии действительно это сделать. Он не позволял себе спать, а когда силы заканчивались настолько, что он практически терял сознание, заставлял себя просыпаться почти сразу. Он чувствовал, что, если погрузится в сон, то вспомнит что-то еще, что-то не менее важное. После воспоминания о брате Эндрю не был уверен, что сможет с этим справиться. Нил был рядом на каждом шагу. В бесконечной череде фотографий они разглядели уже каждую деталь, обсудили все тринадцать разнокалиберных столиков и провели вечность в обнимку на каждом из девяти диванов. Пробовали подвинуть стрелки на часах. Те все равно вернулись на четыре. Как назло, не прекращая болела рука. Болела настолько, что переставало помогать прикосновение Нила. Оно только сдерживало боль до терпимой, а стоило Нилу убрать пальцы, до самой шеи руку пронзало бушующее пламя, выкручивающее суставы и плавящее кости. И чем сильнее оно бесновалось, тем ярче всплывали в голове образы собственного отражения. Брата-близнеца. Нил мрачнел с каждым разом. Несколько раз он пробовал заговорить с Эндрю о том, что тот должен найти способ отсюда уйти. Эндрю пресекал эти разговоры, как бессмысленные, и продолжал бороться со сном. Он надеялся, что однажды это прекратится, отступит, как отступило перед ними трусливо бесконечное ничего. Пока не отступало. В коротких кошмарах кто-то еще пытался заговорить с ним, удерживая во сне, когда Эндрю вырывал себя оттуда зубами. Просыпаясь, он подолгу не мог сфокусировать зрение. Расплывались контуры, дрожали предметы, мигал свет. Эндрю списывал это на отвлекающую гуттаперчевую боль. Он начал замерзать, сидя с Нилом на открытом кованом балконе. Холодные кристаллы Плеяд казались блестящими льдинками, кусачими и настывающими на перилах. Все бесконечное спокойствие этого места теперь выло и скрипело, пытаясь сбить его с ног. Он упрямо держался изо всех сил. Он начал целовать Нила каждый раз, как в последний. Может, ему просто было не суждено. Может, вся дрянь и гниль реальной жизни, которую он помнил и была тем, что ему в действительности было разрешено иметь. Может, ему никогда нельзя было на самом деле оставить себе что-то такое хорошее, как Нил. Эндрю боролся, с каждым разом все отчетливее понимая, что тратит силы напрасно. К тому времени, как контуры окружавшей их комнаты начали бесконечно плыть и рассыпаться, Нил не улыбался совсем. Он не отходил от Эндрю, шепча какие-то бессмысленные истории, держа его голову на своих коленях и перебирая пальцами волосы. Эндрю отдал бы все, что осталось, за эту пропавшую улыбку. — Что мне сделать, чтобы ты улыбнулся? — Я не хочу, чтобы тебе было больно. — Но мне больно. — Потому что тебе пора. Я слышу, как тебя зовут. Принятое решение удавкой сжимало горло. Эндрю мог терпеть боль, но не мог обречь на нее других: ни Нила, ни так сильно нуждавшееся в нем собственное отражение. — Нил? — Да? — Отпусти. Больно, как больно. Жгучая боль неумолимо одерживала верх над прикосновением Нила. И все-таки Нил не отпускал его, пока едва слышно не прошептал: — Прощай, Эндрю. Боль разорвала его сердце и окунула в холодную пустоту.

***

Холод, свет, пронзительный писк в ушах. Эндрю дернулся и почувствовал себя скованным какими-то веревками. Трубки, это были пластиковые трубки. Нос забивали резкие запахи и мешало что-то во рту. Перед глазами пульсировала белая поволока. — Мистер Миньярд, вы в больнице. С вами все хорошо. Вы были… — незнакомый голос вбивался прямо в воспаленный мозг, перед глазами начали формироваться силуэты. — Помолчите. Пустите! Эндрю. Эндрю, ты слышишь меня? Рука не болела. Левую руку кто-то крепко держал. — Эндрю, это я. Я здесь. Эндрю узнавал этот голос. Боясь поверить, что это возможно, он зажмурился. Пожалуйста… хотя бы один раз… Чьи-то руки вынули мешавшую трубку у него изо рта. Он распахнул глаза и на него рухнуло облегчение такое огромное, что казалось, будто каждую клеточку тела вдавило в больничную койку. Больница. Белые стены, чистые простыни, приоткрытое окно, сквозь щели которого в палату врывался запах дождя. И человек, склонившийся над ним. — Нил. Нил, собственной персоной, как будто не прощавшийся с ним навсегда мгновения назад, глубоко вдохнул и еще сильнее сжал его руку. А потом уронил голову на плечо Эндрю и задрожал, словно ему не хватало воздуха. Эндрю повернул голову, утыкаясь носом в волосы Нила, и аромат миндального шампуня защекотал его нос. И разом, словно не было всех этих мучительных попыток вернуть по крупицам воспоминания, память на бешеной скорости начала заполнять все белые пятна. Мазерати, после матча летевшая по вечерней трассе. Мокрый асфальт, шелест шин и непроглядная пелена дождя. Нил, сидевший справа от него, рассмешивший его так сильно, что Эндрю повернулся отвесить ему шутливый подзатыльник и отвлекся от скользкой дороги. Резко выскочившее на дорогу животное. Лось? Огромный, гигантский. Тяжелый, как каменная глыба. Его собственные руки, в последнюю секунду рефлекторно выкрутившие руль, защищая от удара единственное место в машине. Переднее кресло справа от водителя, кресло, на котором всегда сидел Нил. Темнота. — Я позову доктора Миньярда, нужно сообщить, что пациент вышел из комы, — стоящая у койки медсестра выскочила из палаты, оставляя после себя только поспешный удаляющийся цокот каблуков. — Нил. Нил, посмотри на меня, — руки не слушались, по горлу словно прошлись наждачкой. Эндрю необходимо было увидеть, убедиться, что Нил настоящий. Что был таким всегда. — Прости, прости меня, — Нил поднял на него бесконечно голубые, все равно выделявшиеся в холодных оттенках комнаты, с ярко покрасневшими белками глаза. — Я думал, что поздно, думал, что потеряю тебя. — Я тоже. Нил обхватил себя руками. Рука Эндрю не заболела. Всем на свете был Нил, и он был прямо здесь. — Ты не виноват. Дорога была скользкая. — Нет, Эндрю, я… — Все закончилось. Ты не виноват, если останешься. — Я никуда не уйду. Эндрю повело. Сквозь пелену подступающего сна он еще чувствовал их снова переплетенные пальцы, видел, как Аарон влетает в палату, слышал, как Нилу объясняют, что пациентам после комы бывает нужен сон и это нормально. Ощущал прикосновения каких-то приборов и датчиков. И шепот Нила, то ли сидящего в больничной палате, то ли стоящего за барной стойкой бесконечной кофейни, когда тот произнес: «Теперь я смогу с этим жить».