Бонусный трек в невыпущенный альбом

В студии всегда пахло чем-то знакомым — смесь кофе, выдохшегося дыма от аромапалочек и тёплого металла от аппаратуры, перегретой после ночных сессий. Часы уже давно перешагнули за полночь, и за окном плыло лунное молоко. Внутри — только они. Тэо полулежал на диване, закинув руки за голову, глядя, как Чонсоб сосредоточенно тыкает в трекпад, сводя вокалы. — Ты бы уже выключил это, — пробормотал он, — я хочу услышать, как ты звучишь вживую. Без фильтров. Чонсоб усмехнулся, не отрывая взгляда от экрана: — Ты каждый раз это говоришь. И каждый раз забываешь, что я продюсер, а не живой плейлист. Тэо поднялся с дивана, подошёл ближе, встал за его спиной, облокотившись о спинку кресла. Его голос стал тише, бархатнее: — Я не забываю. Просто хочу тебя настоящего. Не бит, не авто-тюн. А твоё дыхание в микрофон. Твоё "м-м" между строчками. То, что ты вырезаешь, но что сводит меня с ума. Чонсоб замер. Его пальцы зависли над клавиатурой. Он знал, что если обернётся — всё. Границ больше не будет. Как и воздуха. — Тэо... Тот наклонился ещё ниже, его губы задели мочку уха Чонсоба. — Что, Соб? — прошептал он. — Ты же сам говорил, что демки — самые честные. Тогда спой мне честно. Чонсоб наконец повернулся. В его взгляде дрожала вся та злость, что копилась от недосказанности, и та нежность, которую он боялся себе позволить. Их лица были в сантиметре. — Если я спою, — произнёс он медленно, — ты больше не сможешь это расслышать. Тэо ухмыльнулся, положив ладонь ему на шею, большим пальцем проведя по коже под челюстью. — Вот именно этого я и хочу. И тогда Чонсоб потянулся — сначала почти нерешительно, будто бы в последний раз взвешивая, стоит ли. Но Тэо уже сам сомкнул их губы, жарко, требовательно, почти с вызовом. Руки сжали его футболку на спине, впиваясь в ткань, будто держался за последнюю каплю здравого смысла. Но он уже утонул. Чонсоб застонал тихо, почти сдавленно, и это звучало как новая дорожка на демо — неровно, пульсирующе, невыносимо реально. В студии снова стало жарко. Не от техники. От них. И где-то в фоне, как издевка, на репите звучала инструменталка — сладкий, влажный бит, как дыхание на шее. И этот бит — он будто вплёлся в ритм их тел. Как метроном их жадности. Чонсоб оказался прижат к пульту. Горячее дерево под его лопатками, холод пластика под пальцами, а перед ним — Тэян, с лицом полным чего-то первобытного, напряжённого, как струна перед срывом. Он держал его за бедра, словно боялся, что тот испарится, исчезнет, растворится в воздухе с этим чёртовым лупом. — Ты же знаешь, — прохрипел Чонсоб, его губы касались скулы Тэяна, — если ты продолжишь в том же духе… я тебя не пощажу. Наложу на бит. Прямо здесь. На микрофон. На эту дорожку. Тэо лишь усмехнулся и укусил его за нижнюю губу, потянув её, прежде чем шепнуть: — Ну давай, запиши нас. Я хочу потом это переслушивать. Каждый. Чёртов. Вздох. Чонсоб зарычал — настоящим рыком, откуда-то из груди. Его ладони метнулись под футболку Тэо, горячие и уверенные. Вибрации от сабвуфера будто проходили сквозь пол, пробираясь им в позвоночник. Мозг выключался, остались только рефлексы, звук, тепло, вкус. Тэо стянул с Чонсоба худи, оголив ключицы, чуть влажные от напряжения, провёл пальцами по его шее, будто размечал маршрут. Его губы опустились на пульс — вкус соли, кожи и чего-то острого, знакомого, как припев, что никогда не забудешь. — Ты знаешь, — прошептал он, — ты и есть мой любимый звук. Чонсоб чуть дрожал. Не от страха — от перегрузки. От того, как Тэян смотрел на него. С жадностью, как будто каждое прикосновение — наркотик, как будто он ждал этого не дни — годы. Их бедра встретились, движением — хищным, уверенным, как бы в такт... этой чёртовой демке. Кажется, Чонсоб даже не выключил запись. И именно это — мысль о том, что их стоны, их сбитое дыхание, поцелуи, влажные звуки кожи — всё это фиксируется микрофоном в центре комнаты — завела его окончательно. Он скинул себя последние оковы: разжал губы, обнажил клыки. Его голос стал шелковым, опасным: — Окей. Значит, хочешь звук? Лови дубль. Один. Без цензуры. Без ремиксов. Только ты. Только я. Только ночь. Он толкнул Тэо обратно на диван, ловко закинув на него ногу, оседлав его, как трон. С ухмылкой, взглядом, в котором был голод, власть и бесстыдное восхищение. — Держитесь, p1ece. Похоже, у нас начинается самая грязная запись года. Тэо не успел даже выдохнуть — Чонсоб навалился на него с силой, точно всё внутри наконец сорвалось с цепи. Ни намёка на прежнюю мягкость — только требовательные, влажные поцелуи, язык, врывающийся с жадностью, будто бы в последний раз. Его пальцы скользили под ремень, дерзкие, нетерпеливые, как будто каждый миллиметр кожи был давно знаком, но до сих пор — слишком мало. — Скажи, — прошептал Чон, уткнувшись в его шею, — ты всегда так издеваешься? Или только со мной? Тэо задыхался, в глазах — помутнение, огонь, похоть, смешанная с восхищением. Он провёл ладонью по Чонсобу — от поясницы вверх, поднимая футболку, чувствуя, как под пальцами играют мышцы. — Только с тобой, — выдохнул он. — Потому что ты как луп, Соб. Чем дольше играет, тем сильнее хочется сойти с ума. И Чонсоб сошёл. Он спустился ниже — зубами, языком, оставляя следы, влажные, багровые, как пробелы в тексте, которые уже ничем не заполнишь. С каждого прикосновения Тэян чуть выгибался — напряжённый, мокрый, изломанный под ним, как трек, в котором бас всё никак не падает. Он смотрел вниз на Чонсоба — волосы того растрепались, свисали на лоб, в уголке губ блестела капля. — Тебе нравится играть с огнём, Тэян, — прохрипел Соб. — Но сегодня ты обожжёшься. Именно в этот момент Чонсоб запустил запись. Красная точка мигнула на экране. Всё. Пошло в работу. Он стянул с Тэо штаны, не отводя взгляда, медленно, по сантиметру, словно раздевая не тело — трек, слой за слоем, пока не останется только бит и голая эмоция. Он склонился, коснувшись губами линии паха, не дотрагиваясь по-настоящему, едва касаясь кожей, как сэмпл, который ещё не запущен, но уже обещает взрыв. — Сделай звук громче, — прохрипел Тэо, — я хочу слышать, как ты сходишь с ума. Чонсоб облизал губы. — Тогда не перебивай. И не прикусывай губу так, чёрт тебя подери. — Почему? — Потому что я кончу раньше, чем ты успеешь сказать «реприз». И тогда он взял его в рот. Медленно. Мерно. Точно в ритме бита. Сначала дразня, потом — глубже, быстрее, влажнее. Студия наполнилась их стонами, сбивчивым дыханием, звуками, которых не предусматривал ни один микрофон. Тэо уже не контролировал себя. Его пальцы впились в волосы Чонсоба, его бедра двигались навстречу, срываясь, и он шептал его имя, как молитву, хрипло, низко, срывом. Чонсоб будто забыл, что делает музыку — он стал самой музыкой. Всё дрожало — не только тела, но и воздух, и лампы на потолке, и бит, что снова заиграл в фоне, теперь с их дыханием в подложке. И в какой-то момент — пик. Всё закружилось. Мир схлопнулся до узости студии, до жара их тел, до крика, захлебнувшегося на губах. Тэо рухнул назад, почти обмякнув, с растрёпанными волосами, с красными от поцелуев губами. Чон медленно поднялся, облизал губы, стёр тыльной стороной руки влажную каплю у подбородка, посмотрел на него с довольной, хищной ухмылкой. — Ну что, детка… хочешь переслушать этот дубль? Или запишем ещё один? Тэян только хрипло рассмеялся, потянув его к себе: — Повтори. Но на этот раз — в припеве. Чонсоб скинул наушники, откинулся назад и медленно облизал губы, будто пробовал вкус самой песни. — В припеве, да? — его голос низкий, осевший, будто вся похоть только что вышла через глотку и оставила внутри пустоту, требующую новой дозы. — А ты понимаешь, что это значит? Он склонился, коленями вжимая Тэяна в диван, проводя носом по его скуле, по виску, по виску, по шее. Его голос — как горячее дыхание в наушнике, как голос любимого трека, который внезапно начал шептать твоё имя. — Это значит… кульминация. Значит, я дам тебе то, что ты не сможешь ни стереть, ни смонтировать. Это будет звучать в твоей голове даже когда ты спишь. Даже когда ты трахаешь кого-то другого. Если осмелишься. Тэо поймал его взгляд. И не отпустил. — Я никого не трахаю, — выдохнул он. — Потому что всё, что мне нужно — сидит на мне и ведёт себя так, будто владеет этой студией. Но ты не просто владеешь ей, Соб. Ты владеешь мной. У Чонсоба дёрнулся уголок губ. Медленно, как гиф с замедленным взрывом. Его ладони сжали лицо Тэо, потянули ближе. Губы встретились — грубо, глубоко, нецелованно-долго, будто до этого были только тизеры, а сейчас — релиз. Резкий, без свода, без авторских прав. Чонсоб рванул вверх свою майку, скинул её, затем помог Тэо избавиться от остатков одежды, как звукорежиссёр удаляет шум с дорожки — решительно, аккуратно, но с бесстыдной жадностью. Каждое движение — выученное. Каждый стон — как часть партитуры. — Ты знаешь, — выдохнул он, просовывая руку к бедру Тэяна, направляя его член ко входу, медленно скользя в темпе по стволу, — я не планировал трахаться сегодня. Я хотел просто… свести трек. Тэо закинул голову, дёрнулся всем телом от прикосновения. Его голос хрипел: — А теперь? Чонсоб улыбнулся. Тёмно. Опасно. Невероятно красиво. — А теперь я собираюсь сделать ремикс. Грязный. Без цензуры. И да, с вокалом. Прикусив губу, он сел на него до упора — одним движением, как пробивка бита в климаксе трека. Тэо выругался, выгнулся, охнул — слишком громко, слишком прекрасно, чтобы можно было держать это в себе. Запись всё ещё шла. Каждый стон. Каждый шлепок кожи о кожу. Скрежет ногтей. Его имя, сорвавшееся с губ Тэо, как финальный аккорд. Они двигались в такт — сначала медленно, томно, как заготовка. Потом быстрее. Грязнее. Громче. В ритме собственного безумия. Чонсоб вцепился в него крепко, вгрызался в плечо, оставляя следы. Он задыхался, повторяя его имя, шепча, что сойдёт с ума, если тот сейчас снова так сильно сожмёт его задницу. И когда всё достигло кульминации, когда их крики слились в один гул, когда всё вокруг растворилось — студия вздрогнула. Свет мигнул. Тишина. Чон рухнул на грудь Тэяна, тяжело дыша, с лицом, погружённым в его шею. Запах тела, пота, электричества и победы. Тэо обвил его руками, гладя по спине, лениво, будто после пожара. — Чонсоб… — Ммм? — Этот дубль… — Что? — Сохрани. И назови его «Ctrl Shift Z».

***

Свет в студии — мягкий, почти интимный. Экран с дорожкой всё ещё светится в углу, как немой свидетель. А на диване — Чонсоб, растрёпанный, потный, с полураскрытым ртом и руками, сжимающими край подушки, будто держится за реальность. Уложен на спину. Вся его дерзость — теперь в стонущих губах, в выгибах спины, в подёргивающихся бёдрах, которые Тэо держит так крепко, будто боится, что Чонсоб растворится от каждого толчка. — Смотри на меня, — выдыхает Тэян, обхватывая его лицо. — Я хочу видеть, как ты кончаешь. Чон поднимает взгляд, глаза блестят — расплавленный янтарь, в них столько похоти, что хочется провалиться. Его губы распухли от поцелуев, в уголке — след укуса. Он шепчет: — Быстрее. Глубже. Жестче. Не останавливайся. Я твой трек, помнишь? Так сведи меня до черта. Тэо срывается. Его движения становятся рваными, жадными, как будто он не трахает, а пишет свой лучший припев. Руки скользят по телу Чонсоба — по груди, животу, между ног, где он пульсирует, натянут до предела. Каждое прикосновение — новая волна, и Соб уже не стонет — кричит, низко, срываясь, с этим хриплым "а-аах", от которого Тэян теряет контроль. — Такой ты только мой, — шипит он, наклоняясь, прикусывая ухо. — Никаких фанов, никаких репетиций. Это — жизненная сессия. Чонсоб извивается под ним, ноги обвивают его талию, вбивают его глубже, до боли сладкой, до дрожи в каждом мускуле. Он кидает голову назад, пот стекает по шее, по ключицам, и он стонет: — Да… Чёрт, Тэян… ещё… Не останавливайся, я... блядь, я уже... И когда он кончает, его тело сотрясается — судорожно, резко, будто удар тока. В глазах — пустота и свет одновременно. Он дрожит, прижимаясь к Тэо, когтями царапая его спину, оставляя следы владения. Тэо держит его крепко, вливаясь до конца, глухо рыча, пока не срывается сам, задыхаясь в его шее, впечатываясь в него как в трафарет: один ритм, один ритм, один... …тишина. Соб лежит под ним, грудь ходуном, волосы растрёпаны, губы приоткрыты. Он улыбается. Нагло. Блестяще. Победно. И шепчет в самое сердце Тэо: — Ну что, сладкий… кто тут отдал все свои треки? Тэо медленно откинулся назад, ещё внутри, ещё пульсируя — тяжёлый, разгорячённый, покрытый потом. Его грудь вздымалась, он смотрел вниз на Чона, и на лице было всё: и шок, и жажда, и любовь, замешанная на ярости, как бас на дисторшне. — Ты... — хрипло выдавил он, почти не веря, — ты такой, сука, красивый, когда весь в моих руках. Подо мной. Вытянутый, влажный, дрожащий... Чонсоб лениво потянулся, будто кошка, которой только что дали разорвать диван. На его животе поблёскивали капли, волосы прилипли ко лбу, шея вся в поцелуях и укусах. Он выглядел разъёбанным и абсолютно довольным собой. — Я? Красивый? — его голос был чуть севшим, грудным. — Ты не видел себя, когда входил в меня. У тебя было лицо, как у дьявола, который наконец-то получил то, что хотел. Он провёл пальцем по своей груди, подхватив каплю пота, потом сунул палец себе в рот и с наслаждением облизал. — Ммм. P1ece будут орать от этой версии. Уверен, микрофон всё записал. Даже твоё “малыш, чёрт, я не выдержу” на последнем толчке. Тэо застонал, наклонился и жадно впился в его рот, поцелуй — ленивый, но грязный, с языком, с привкусом солёного тела и чего-то совсем нецензурного. Их тела снова начали скользить друг о друга, даже несмотря на усталость, на дрожащие мышцы. Было ощущение, что если бы кто-то открыл дверь прямо сейчас — они бы не остановились. — Я тебя предупреждал, — прошептал Тэо, прижимая Чона за горло, мягко, но уверенно. — Когда ты смотришь на меня так, снизу… когда издаёшь эти звуки… Я не могу остановиться. Мне хочется перезаписать всё снова. Чонсоб выгнулся, ухмылька дрожала на губах: — Так перезапиши. У нас вся ночь. Сделай ремикс. Добавь бэки, адлибы, всё, что хочешь. Я твой инструмент. Тэян зарычал, развернул Чонсоба на живот, потянув его вверх, чтобы зад приподнялся, подставленный, вызывающий, идеальный. Пальцы впились в талию, а губы зашептали: — Тогда слушай... Вот так звучит припев. И вошёл снова — не медленно. Не с лаской. А так, как просили. С хрустом воздуха. С ударом таза. А за окном взошла студийная ночь. Громкая. Грязная. Как и всё, что они записывали. Соб издал сдавленный звук — не стон, не крик, а скорее помеху, как будто внутренняя частота сорвалась с сигнала. Его пальцы вцепились в подлокотник дивана, спина изогнулась, а губы зашептали бессвязное, почти молитвенное: — О боже… Тэян… чёрт, да… Тэо был в трансе. Он двигался в него, как будто отбивал ритм новой, ещё незаписанной композиции. Каждое движение — точно в темп. Каждый толчок — как падение баса в дропе. Он держал Чона крепко, так, чтобы не было даже намёка на отступление, и приговаривал сквозь зубы, горячо, в самое ухо: — Слышишь, как ты звучишь? Ни одна вокальная дорожка не сравнится. Это лучше, чем бит. Лучше, чем припев. Это ты. Вот такой — мой, неприличный, влажный. Чонсоб захлёбывался в этих словах, в толчках, в ощущении, что он разрушен и обожествлён одновременно. — Громче… — выдохнул он, — я хочу, чтобы микрофон схватил всё. И Тэо устроил. Его ладонь резко и властно сжала Чонсоба за волосы, откинув ему голову назад, открыв горло — уязвимое, влажное, трепещущее. И он врезался снова, глубже, злее, так что у Чонсоба перехватило дыхание, и тот закричал, не заботясь, как это звучит — это было правдой. Всё смешалось: скрип дивана, удары тел, хриплое "ещё", сорвавшееся с губ. Соб дрожал — от усталости, от накрывающей второй волны, от сознания, что он весь на экране — в аудио, в секундах, в затактной похоти. Тэян выругался, сорвался, впившись зубами в его шею, оставляя очередной фингал на теле, уже покрытом следами. — Ты просто… ебаная зависимость, — выдохнул он. — Я хочу сойти с ума в тебе. Навсегда. Чонсоб рассмеялся, дико, затравленно, почти со слезой: — Сходи. Я твой трип. Я твой трэп-сэмпл в аду. Он сотрясался, спазмы проходили по телу, его руки дрожали. Третий оргазм был жестоким — как будто выдернули душу. Он стонал и ругался, и это было настоящим искусством. Его голос — искажённый, сексуальный, невозможный. Тэо добил его в этом же ритме — вбиваясь до самого конца, пока всё внутри не затрепетало, не запульсировало. И когда он кончил, с рыком, впившись в его плечо, студия будто замерла. Дрожал воздух. Горели лампы. Дорожка всё ещё шла — теперь уже молча, но с красной точкой. Снято. Зафиксировано. Не стереть. Чонсоб рухнул лицом в подушку, раскинув руки, как крылья. — Это… — выдохнул он, не поворачиваясь, — был припев века. Тэо наклонился и прошептал ему на ухо: — А теперь — бридж. И я хочу тебя на микрофонной стойке. Чон замер. Его дыхание сбивалось в подушку, губы распухшие, лицо горело, будто его только что выпустили из огня. Он медленно приподнял голову, повернул её — глаза полные чистой, разъедающей похоти и дерзости. — Ты больной, — прохрипел он. — И мне это… невыносимо нравится. Тэо уже поднимался, подтягивая штаны только наполовину — как будто ему было наплевать на внешний вид, его всего трясло от внутренней ломки: он ещё не насытился. Ни телом. Ни звуками. Ни этим образом — Чонсоба, лежащий на диване, с красными пятнами на шее, с глазами, в которых нет ни капли стыда. Только вызов. Он подошёл к стойке с микрофоном, медленно, с ледяной уверенностью. Взял её. Развернул. И, глядя на Чона, медленно провёл пальцами вверх по холодной металлической штанге. — Идёшь сюда. Или мне подойти и вытащить тебя за волосы? Соб приподнялся, шатко, но с грацией. Его тело болело, пахло ими обоими, дрожало после трёх волн. Но он шёл. Шёл, будто заколдованный. Шёл, будто это была его сцена, и сейчас он отдаст ей не только голос — а себя. Он встал перед стойкой, развернулся спиной к ней, и, не глядя, потянулся назад, ухватив её руками — как поручень перед падением. Его ноги чуть расставлены, спина выгнута, а попка — чётко, нагло выставлена. — Микрофон готов, — шепнул он, не оборачиваясь. — Остался только голосовой дубль… изнутри. Тэян сжал его бедра, наклонился, прикусил плечо. — Ты даже не представляешь, как красиво ты стоишь. Если бы фанаты это увидели — они бы уничтожили студию. — Записывай. Пусть сгорят. Пусть слушают, как ты… входишь в меня под счёт. И Тэо вошёл. Медленно. Глубоко. В то напряжённое, готовое к следующему взрыву тело, которое само подалось назад, вжимаясь в него, как если бы оно было рождено для этой сцены. Стойка дрогнула. Чонсоб застонал — громко. И этот стон попал прямо в микрофон. — Вот так, — прошипел Тэо, начав двигаться, — теперь ты не просто рэпер. Ты — инструмент. И я тебя играю. Толчки становились злее, отчётливей. Соб буквально вибрировал, ладонями вжимаясь в стойку, губы открывались снова и снова — выдыхая стоны, мольбы, грезы в звуке. Микрофон ловил всё. Каждое "чёрт", "ещё", "глубже", "не останавливайся". Каждый стон, каждый всхлип, когда Тэо менял угол, попадал прямо в его сладкое место, вызывая дрожь по всему позвоночнику. Это уже была не траханина. Это был переход в адлиб. Катарсис. Ближайший к экстазу. И когда Тэл схватил его за подбородок, развернув голову, чтобы посмотреть в лицо — он увидел всё: глаза на мокром месте, рот приоткрыт, вся кожа горит, а сердце, кажется, записалось на отдельный канал. — Скажи, как называется эта сессия, — прохрипел Тэо, не выпуская его. Чонсоб рассмеялся — дико, с надрывом, и прошептал: — Соло-дебют. Теперь ты будешь в фичеринге. Тэян зарычал — низко, с хрипотцой, будто его имя только что вычеркнули из трека, оставив на фит. Он снова рванул Чонсоба на себя, прижался грудью к его спине, толкаясь теперь уже без жалости. Микрофонная стойка дрожала вместе с ними, словно сама дышала в ритм их грязной сессии. — Соло-дебют, значит? — его дыхание било в ухо Чона, горячее, как воздух после взрыва. — Так вот что ты задумал, сучка? Встать на сцену и изобразить, будто я тебя не разносил вот так… на весь микрофон? Чонсоб только всхлипывал, толкаясь назад с жадностью, сгоревшей вместе с остатками гордости. Его руки дрожали на стойке, ногти болезненно упирались в металл. Он открыл рот, и из него вырвался стон — чистейшая похоть, которую нельзя было спрятать ни фильтром, ни сведением. — Я хотел, — выдохнул он, — чтобы все услышали, кто делает из меня звезду. Ты, Тэян. Твои руки. Твоя похоть. Твой член в моей заднице. И этого было достаточно, чтобы Тэо начал трахать его как под финальный куплет — рвано, глухо, с ударами таза, которые отзывались в самом сердце Чонсоба. Тело под ним дрожало, и каждый толчок вызывал у Чона звук, такой… животный, что любой фан подумал бы, будто это не их нежный Чонсоб, а какое-то переуплотнённое откровение. — Скажи это на запись, — прорычал Тэо, уткнувшись в его шею. — Скажи, кому принадлежишь. Кто твой продюсер. Кто твой мужчина. Чонособ открыл глаза, посмотрел прямо в микрофон, задыхаясь, с каплями пота, стекающими по подбородку. — Меня трахают прямо на треке. Мой голос дрожит, потому что меня разрывает мой собственный Тэян. Это не просто сведение. Это… половое откровение. Именно в этот момент он сорвался — с протяжным стоном, с телом, выгнутым дугой, будто гром ударил прямо в него. Он кончил — снова, сильно, бешено, руки соскользнули с стойки, а тело осело, но Тэо удержал, продолжая добивать, внутрь, вглубь, до самого нутра. И только тогда, захлебнувшись в его стоне, он отпустил себя — с рыком, диким, как удар молнии по сцене. Он впился в плечо Чонсоба, вбив своё имя прямо под кожу. Микрофон всё записал. Без автотюна. Без слоёв. Чистая похоть. Они медленно осели — оба, выжаты, вцепившись друг в друга, как в последнюю ноту. Соб выдохнул, полуулыбаясь, уткнувшись лбом в стойку: — Думаю, у этого трека есть всё. Вокал. Ритм. Кульминация… Тэо упал на пол, прислонился к его спине и выдохнул: — Остался только официальный релиз. С рейтингом 18+. Они долго просто дышали. Воздух в студии стоял тяжёлый, влажный, будто пропитанный парами похоти, камерный, интимный, безжалостно честный. Каждый звук — хруст кресла, капля пота, стон в затухании — всё казалось частью одной композиции. Посткоитальный ремикс на двух изуродованных страстью тел. Чонсоб медленно разогнулся, руки дрожали, стойка чуть качнулась, он поймал её, как будто обнимал. Его колени предательски подкашивались, а в ногах была та самая сладкая усталость, как после слишком долгого тура — только сейчас тур прошёл по его заднице. Тэо смотрел снизу вверх, опершись на руки, с лохматой головой и распухшими губами. На губах — ухмылка. Ленивая, наглая, та, от которой у Чонсоба всегда пересыхало в горле. — Ты понимаешь, — сказал он хрипло, — мы буквально можем вставить это как hidden track. P1ece обосрутся. Я даже знаю, как его назвать. Он подполз ближе, целуя колено Чона, проводя по бедру пальцами, оставляя влажную дорожку. — "Mic On. Pants Off." или, может... "Live Session: Uncut." Чонсоб засмеялся — охрипло, уставшим горлом, с голосом, будто курил двое суток. — Или "Reverb на члене". Ты слышал, как я застонал, когда ты попал туда… мм, чуть вверх? Это был не фальцет, блядь, это была моя душа, вывернутая наружу. Тэо провёл языком по внутренней стороне его бедра. Лениво, как будто смаковал последствия. Он медленно встал, обнял Чонсоба сзади, прижавшись, обвив руками живот, уткнувшись носом в шею, всё ещё пахнущую потом, слюной и грехом. — Знаешь, чего хочу? — прошептал он. Соб только тихо простонал в ответ, уже почти растаивая. Тэо улыбнулся. — Хочу, чтобы ты открыл окно. Чтобы весь Сеул слышал, как ты просишь ещё. Чонсоб повернулся, вцепился в его челюсть, поцеловал, не оставляя воздуха. Потом отстранился, глаза тлеют. — А я хочу... Чтобы ты разложил меня на клавишах. И сыграл трек на мне. …с демкой, в которой я стону на втором такте. С ебучим ревербом. И без права перезаписи. Тэо застыл. Его зрачки расширились, как будто в голове включили ещё один трек — более тёмный, извращённый, божественно грязный. Он провёл пальцами по Собу — медленно, от шеи до копчика, туда, где всё ещё пульсировала память о нём внутри. Сглотнул. — Ты хочешь, чтобы я… сыграл тебя? — голос дрогнул, не от неуверенности, а от желания, близкого к помешательству. — Как синт? Как сэмплер? Он медленно повёл его к стене, к углу, где стояла MIDI-клавиатура. Чёрные и белые клавиши, безмолвные, ещё не знающие, что им предстоит стать орудием порока. Чонсоб облокотился на стол рядом с синтезатором, встал на колени прямо на край и выгнул спину, как будто его позвоночник следовал линиям мелодии. Он оглянулся через плечо, волосы падают на лицо, губы покусаны, глаза — пылают. — Возьми меня, как паттерн. Как бит. Как демку, которую ты будешь переписывать, пока я не разучусь говорить. Тэян усмехнулся. Подошёл ближе. Рукой скользнул по клавишам — до, соль, до, наигрывая ритм. Второй ладонью обхватил Чона за бедра. Он толкнулся, снова в него, без подготовки — потому что между ними уже нет ни пауз, ни куплетов, только бесконечный мост из стона. Клавиши под пальцами дрожали, вызывали звуки, почти дразнящие, синтезированные, но реальность звучала куда громче: мокрое шлёпанье, вскрики, рычание, имя, разбитое на гласные. — Вот так, — прошипел Тэо, одновременно трахая и нажимая клавиши. — Каждый аккорд — твой крик. Каждая нота — твоя дрожь. Ты теперь инструмент. Не певец. Не продюсер. Ты композиция. На мне. Во мне. Подо мной. Соб вскрикнул, когда один особенно глубокий толчок совпал с низкой нотой на синте. Звук и плоть слились. Его голос сорвался, пошёл вверх — выход за октаву. Он буквально дрожал, пальцы впились в край стола, ногти скребли, но он не просил остановиться. Нет. Он умолял. — Дальше… Тэо… ещё, прошу… не отпускай… Тэо прижался всем телом, его грудь вибрировала в унисон с синтезатором, каждый толчок вызывал отклик — и в звуке, и в теле Чонсоба. Всё смазывалось. Всё скользило. Всё рушилось. И когда Чонсоб кончил в ёбанный четвёртый раз — громко, с хрипом, с именем на губах, — синт издал фальшивую ноту, сорвавшуюся с ритма, будто техника не выдержала. А Тэо рухнул следом, вцепившись в него, выдыхая в ухо: — Трек окончен. Но ты останешься у меня на репите. Соб слабо рассмеялся, едва живой, но до кончиков пальцев счастливый. Он повернул голову, прижался к губам Тэяна и прошептал: — P1ece нас не спасут. Мы сами себе в трек фансервиса бахаем. И, чёрт возьми… Я хочу альбом. Тишина после шторма всегда звучит иначе. Не мёртвая — живая, теплая, как дыхание в ухо, как шелест простыни под телом, которое только что затрясло от взрыва. Студия затихла, красная лампа больше не горела. Всё было остановлено. Но они — нет. Чонсоб тяжело лежал, прижавшись грудью к клавишам, кожа мокрая, мурашки не уходят, дыхание всё ещё сбито, но внутри начинал подниматься… покой. Тэо медленно выскользнул, целуя его в плечо, не торопясь. Ни одной резкой ноты. Он словно настраивал его заново. Нежно. С уважением к телу, которое только что приняло его с такой силой. — Эй… — шепнул он, уткнувшись носом в спину Чона, — ты жив? Соб слабо хихикнул, его голос всё ещё охрипший, но в нём снова появились те мягкие нотки, которые Тэян обожал больше всего. Тёплый смех. Домашний. — Нет. Я умер. И попал в рай, где меня ебут в миноре. Тэо усмехнулся, провёл ладонями по талии Чонсоба, зафиксировав прикосновение. А потом медленно опустился на колени, аккуратно раздвинул его ноги и склонился, оставляя поцелуи на внутренней стороне бёдер. Ласковые, тёплые, чуть влажные. Как будто извинялся. Или благодарил. — Ты был великолепен, — выдохнул он. — Честно. Меня порвало. Эмоционально. Чонсоб приподнялся, обернулся через плечо, его взгляд всё ещё туманный, но с тем мягким светом, который бывает только после настоящего близкого. — Ты думаешь, это был просто секс? Он потянулся к Тэяну, медленно, дрожащими пальцами, и коснулся его лица. — Ты знаешь, кто ты для меня? Тэо уловил эту руку, прижал к груди и долго смотрел в глаза. — Скажи. Мне нужно это услышать. Чон чуть улыбнулся. — Ты мой звук. Мой ритм сердца. Ты даёшь мне не просто вдохновение. Ты даёшь… безопасность. Даже когда разрываешь. Даже когда рычишь. Даже когда шлёпаешь меня, как хай-хэт. Всё равно. Я знаю, что ты держишь меня. Что я — в тебе. Тэо притянул его к себе, прижавшись лбом к его виску. Их тела теперь были сплетены без страсти — но с любовью. Он обнял Чонсоба сзади, укутал, будто пледом, тёплым телом. Руки — на животе, подбородок — в изгибе плеча. — Давай посидим так. Пока не остынет воздух. Пока не забудется каждый стон. Пока не растворится бит. Соб закрыл глаза. — Или пока не кончится любовь? Тэо тихо усмехнулся, прижимая губы к его шее. — Она не кончится. Я просто буду перезаписывать её каждый день. Новыми ласками. Новыми касаниями. Новыми «я здесь». Чонсоб сжал его пальцы в своих. — Тогда, прошу… Никогда не выключай меня. Тэо чуть сильнее прижал его к себе, как будто боялся, что Чонсоб растворится — как дым после сгоревшей партии. Его дыхание стало ровнее, грудь мягко поднималась и опускалась, прикасаясь к спине Чонсоба с той интимной стабильностью, которой не хватает в мире, полном шума и срывов. — Никогда, — прошептал он в его волосы. — Даже если ты захочешь тишины, — его губы медленно скользнули по линии уха, — я всё равно буду рядом. Тихо. Но рядом. Чон повернулся, медленно, в объятиях. Его глаза смотрели прямо в него, тёплые, расплавленные, уязвимые. Той уязвимостью, которую можно показать только одному человеку. Тому, кто знает каждый ритм твоего тела. Кто не сломает. Он коснулся лица Тэяна — скулы, губы, ресниц. — Почему ты всегда смотришь на меня так, будто я — твой? Будто не просто трахнул, а обнял душу. Тэо вздохнул и медленно повёл пальцами по его спине, как по грифу гитары. — Потому что ты — мой. Я знаю, как ты звучишь, когда врёшь. Знаю, как ты дышишь, когда тревожишься. Знаю, как ты дрожишь… когда хочешь ласки, а не боли. Он опустился ниже, целуя его ключицу, грудь, ребра — не как тот, кто берёт, а как тот, кто почитает. — У меня нет религии, — шептал он, скользя губами по коже, — но ты, Соб… Ты — мой храм. Чонсоб вздрогнул, но не от возбуждения — от чего-то гораздо глубже. Его ладони легли на голову Тэо, он потянул его вверх, и они встретились в поцелуе. Долгом. Мягком. Без языка. Только губы. Чистое "останься". — Ляг рядом, — попросил он. — Не сверху. Не сзади. Просто рядом. Тэо устроился сбоку, обнял его, запрокинув ногу на бедро, укутал, как будто пытался спрятать от всего мира. Они лежали, нос к носу, грудь к груди, дыхание в унисон. — Ты когда-нибудь думал… — прошептал Чонсоб, — что, может быть, любовь — это не про цветы, и не про признания? А про то, как ты вытираешь меня полотенцем после секса. Как гладишь по спине, пока я засыпаю. Как не спрашиваешь, что болит — а просто держишь. Тэо кивнул, целуя его в лоб, затем в нос, потом снова в губы. — Если это и есть любовь… То я, блядь, безнадёжно болен. Чонсоб улыбнулся, не отпуская. — Тогда не лечись. Оставайся заразным. Только для меня. И они лежали в этой студии — среди синтов, кабелей, микрофонов и остаточного запаха греха — как два уставших бога, у которых, наконец, есть не только музыка, но и покой.