Эрик.

Ей было 35. Она была изнасилована. Не единожды. Приехала из другой страны, почти насильно. Не ела. Не спала. Не сопротивлялась. Она была сломлена. И мысль о том, чтобы её починить заставляла Эрика трепетать. Во всех смыслах. Он тихо прошёл к ней в комнату, после стука. Она вяло разрешила войти. — Здравствуйте, Танья. — его тон спокоен и мягок. Как всегда, как и ко всем. — Вы поспали сегодня? Он интересуется вежливо, улыбаясь ей поддерживающе, как если бы ему было не всё равно. Никто никогда не чувствует подвоха. — Да... — она не кажется сильно отдохнувшей. Он видел по камерам, стоявшим в каждой палате, что она ворочалась во сне и могла потерять сознание только на нескольно минут. Снотворное ей не подходило настолько, насколько нужно было. По сравнению с полным нулём, даже единица - прогресс. Но Эрику было мало. — Может, вы хотели бы поделиться своими снами? Он осматривает серое лицо, пустые глаза, смотрящие сквозь него. Осматрвиает руки с длинными широкими шрамами. Её залечили ещё при поступлении. Её руки, её синяки, её уничтоженную промежность. Вырванные груди. Он не видел, и не хотел, ему доложила медсестра, прося быть как можно более нежным в обращении с пациенткой. Эрик всегда нежен с пациентами. Он никогда не давил, сидел рядом, сколько понадобится. Не уходил, пока не просят. Уходил, если попросят. Иногда его нутро его ненавидело за это. Ничего личного. Ничего общего с садизмом. — Ничего. — она почти шепчет, ослабленно медленно моргая, отвечая спустя несколько секунд. Он успевает за это время прокрутить в голове тысячу возможных ответов и вариантов развития диалога. И она произносит самый неблагоприятный. — Тогда, хотите чего-ниубдь? Из еды, из вещей? — сон должен был привести её немного в чувства. Пробудить биологические потребности. Она не отвечает, и Эрик оставляет этот вопрос открытым. Вдруг, её глаза медленно закрываются. Она пропадает на минуту, не доверяя ему, он же мужчина, и Эрик приравнивает это если не к суициду, то к эмоциональному селф-харму. Она не открывает глаза, дрожит от страха, и боится любого движения. Эрик старается не шевелиться. Так проходит ещё одна долгая минута. Эрик переворачивает всё в голове, готовый встать на колени и умолять её о новой информации. Он знает о ней только это событие и с трудом помнит имя. Ему необходимо узнать больше. Получить больше кусочков пазла, сложить всё воедино, разгадать её, и затем - починить. Он одержим желанием поставить её на ноги и отправить обратно в мир, готовой к нему. Как одержим благополучием любого другого пациента. — Вы любите сладкое? — он не смотрит в глаза, она всё равно отводит взгляд и дрожит, но смотрит на сухие потрескавшиеся губы. Санитары так и не смогли заставить её попить или поесть что-нибудь. Заставить, он имеет ввиду, уговорить, поправляя собственные мысли. Было бы неплохо поправить кое-что другое. Тоже его мысли. И его реакцию на этим мысли. — М... — она отвечает почти согласно, звук получается сухой и почти неслышный. — Тогда, может, чаю с шоколадкой? — он улыбается, но она не отвечает, уставившись на его лицо. По сравнению с нулём, даже единица - прогресс. И если она согласится съесть хотя бы кусочек шоколада, это огромный шаг. Которого, всё ещё, Эрику будет мало. — Чаю... Фруктового... — она немного оживает, и Эрик почти искренне рад. Он... Не может быть искренним, не когда дело касается чего-то кроме его собственных достижений в психиатрии и жизнях пациентов. — Тогда я попрошу сейчас его принести. Может, у вас есть предпочтения? — она пялится на его ямочку на щеке. Он всегда узнавал, когда люди туда смотрят. Он рассчётливо выверял угол обзора и сопоставлял с эмоциями на лице. — Персик... — она отвечает задумчиво, утопая в своих мыслях. Эрик кивает. Он поднимает рацию, настроенную на внутреннюю частоту больницы. — Сестрички, окажите услугу, принесите кто-нибудь чашку персикового чая в палату 28. — он всегда обращался к медсёстрам так. Мягко, снисходительно, их коллектив был единственными женщинами в больнице, и Эрика это удручало. Когда одна попыталась с ним флиртовать, он назвал её сестрой и обозвал это инцестом. Он избегал какого либо контакта с людьми, если это были не пациенты. И его всё устраивало. Он спросил ещё что-то, но ответа не последовало. Пациентка напряжённо ждала свой чай. Медсестра прощебетала между ними быстро, поставила чай на стол и почти убежала обратно на пост. Её успели поймать. Хватка мёртвая, жёсткая, оставит синяки. Не важно. Эрик приметил, как истощённая кожа обтягивает суставы пальцев, белеет, ярче показывая трещинки и узор кожного рельефа. — Останься. — она шепчет испуганно. Она знает, он навредит. Он знает, ему всё равно. Медсестра потерянно смотрит на Эрика, ожидая разрешения. Она не врач, и не ей решать, что будет лучше для пациента. — Останься. — пожимает плечами Эрик. Если это поможет пациентке открыться ему, или ей, то пусть. "Сестричка" присаживается аккуратно на край кровати, рука отпускает её запястье, оставляя красный, уже слегка синеющий, след. "Маленькая тонкокожая сестричка." - снисходительно думает он с усмешкой в мыслях, для каждого члена персонала у него свой способ узнать его. Кто-то маленькая и тонкокожая, кто-то грубый и волосатый, кто-то тихий и тонкий. Себя Эрик характеризует как «психопат». Да, вот так вот просто по диагнозу, без каких либо уточнений. На его лице ничего, кроме вежливого спокойствия. — Не волнуйтесь, мы останемся здесь настолько долго, насколько нужно. И уйдём, если вы не готовы. Но что бы мы это поняли, надо об этом сказать. — Эрик снова подаёт голос, пока мед.сестра помогает полуживой, в моральном плане, женщине сесть на кровати. И чашку она подаёт. Так аккуратно, нежно, почти по-матерински, протирает салфеткой подбородок от пролившегося напитка. Шепчет, что в этом ничего страшного. Делат вторую попытку напоить чаем. Пациентка не сопротивляется, но и не пьет. И Эрик тяжело вздыхает. Он знает, что не сможет прикоснуться к ней. Напугает, ретравматизирует, введёт обратно в бессознательное состояние. Поэтому говорит, почти приказывает, недостаточно очевидно, чтобы заподозрить, но достаточно строго, чтобы побояться не выполнить. — Проведи по глотке пальцем. Она хочет, но не может глотать? Значит, насилие уничтожило её рефлекс, и тут без логопеда не обойтись. Давать ей чай опасно, но это единственное, из-за чего она вышла на контакт... Мысль о лечении дисфагии, пробравшаяся мурашками под его одежду и стремящаяся к члену, прервалась звуком глотания. Он вернулся в происходящее, и всё возможное предвкушение спало, пока он наблюдал, как по небольшим глоткам, буквально с чайную ложку, жидкость заливается пациентке. Она держалась за руку сестрички, тряслась, пока снова не подавилась. Да, конечно, Эрик знал, как лечить дисфагию, её причины и аспекты, по которым выбирается наиболее подходящий тип еды для восстановления рефлекса, но это была не его работа. И немножко незаконно, потому что образования логопеда у него не было. — Итак, что мы имеем? Нам нужны логопед, переводчик и подруга. — подвёл он итог, глянув на дело пациентки в руках. Фотография при поступлении, имя, проблема, базовая информация, которая не дала никаких новых зацепок. А так хотелось бы. Во всех смыслах. — И психиатр. — добавила мед.сестра, хихикая. — Ах, если бы в больнице была женщина-психиатр я бы не раздумывая уступил бы лечение Таньи, хотя бы на первых парах. — он улыбнулся пациентке, пациентка продрогла и отвернулась, прижимаясь ближе к сестричке. Ну да, кто он такой, чтобы его не бояться после пережитой травмы? Всего лишь случайный мужик, который пытается залезть в её черепушку, по крайней мере с её стороны. — Мы можем поступить так. Нарушить все возможные правила... Поступить не этично. — волнует ли его этика? Нет. Абсолюнто нет. И не по причине его собственных бесконечных обсессий. — Сеансы будет проводить мед.сестра. Она будет записывать все разговоры на диктофон, а потом отдавать мне. И уже я займусь анализом и лечением. Это, конечно, полумера. Ему важно видеть реакцию пациента на вопросы и ответы, понимать, какие эмоции и чувства он испытывает в моменте, и примечать любые изменения в поведении на протяжении всей терапии. Эрик был уверен, что даже не все врачи таким занимаются, не говоря уже о сестричках, для которых это близко не работа. — Вам и санитарам, как обслуживающему персоналу пациентов, не лезущему им в мозг, можно смягчить этические рамки "пациент-врач". — добавил он очередную причину для понимания медсестрой его плана. — Вы, Танья, у нас уже три дня и все три дня находитесь в критическом состоянии. Я понимаю, почему. Но это надо решать, немедленно. И да, пациентка была в стабильном состоянии. И даже катетер ей смогли поставить для внутривеннего питания, хотя при виде иголок она шугалась и пыталась сопротивляться, но подвижки в психологическом плане были минимальные. За три дня он только уговорил её попить чай. И да, определённо, по сравнению с полным нулём, даже единица - прогресс. Но Эрику хотелось большего. Быстрее, надёжнее, вывести её из состояния овоща в состояние хотя бы пациента, что обычно просиходит за первый же сеанс, не потому что он какой-то волшебник, хотя и колдовать он может, как и все здесь, а потому что он знает, как подступиться. И уже когда пациентка будет готова к нему и его присутствию, подключиться полномасштабно. — Ладно... — она шепчет так, будто ей всё равно, но Эрик видит на лице призрачную радость. Значит, ей будет так легче. Дело пойдёт быстрее. ОН УЗНАЕТ О ЕЁ ПСИХИКЕ БОЛЬШЕ. Эрик вышел из палаты через жалких полчаса. Сорок минут в общей сложности, самое минимальное время для того, чтобы назвать сеанс сеансом, только вот полученной информации было мало. Она любит персиковый чай и кошек. Да, это определённо поможет при назначении ей лекарств, постановки диагноза и... Кружка застукала о блюдечко, когда его рука задрожала от нарастающего возбуждения. Нет, ему нельзя думать об этом, нельзя анализировать и предполагать, пока он не в своём в кабинете, нельзя рыться во всевозможных понятиях, которые могли бы подойти пациентке. Вид её измученного лица, представший перед глазами, охладил его пыл моментально и разогнал все мурашки, до этого ползущие по спине. Он вернётся к этим мыслям позже, в приватной обстановке, а пока... Эрик подошёл к ближайшему столику и достал из кармана запечатанную в стерильную упаковку ватную палочку. Открыл, высунул совсем немного, протирая край кружки с остатками слюны, и убирал обратно, снова запечатывая упаковку. Её самой ещё было недостаточно, чтобы брать у неё кровь на анализ. Резко начинать все обследования, которые его интересуют, будет опасно для её психики. Поэтому, приходится заниматься таким вот жутковатым извращенством. Не то что бы его это не возбуждало, когда он думал о проведении экспертизы и желании собственноручно изучить всё, что ему доступно... Эрик поправил длинную рубашку, он всегда носил только такие, потому что иначе всем остальным в больнице тоже станет очевидно, насколько он одержим работой, и снова подобрал посуду, унося её. Эрик еле дошёл до столовой. Да, на него часто смотрели из-за странной походки, меняющейся от раза к разу, и сейчас, когда кто-то шёл навстречу, он снова не смог этого избежать. Ему было всё равно, он сдался искушению в очередной раз перебрать всю информацию, распределить, расписать предположения и выводы, составить план действий, подобрать... Лекарства... Наконец, кружка исчезла из его рук, когда он поставил её на столик для сдачи посуды. Эрик повернулся, тут же сталкиваясь носом с чьей-то сильной грудью. Мужчина. Определённо стоял вплотную, чтобы не дать ему улизнуть. Он поднял взгляд, отступая на шаг и упираясь копчиком в уже названный столик. Кажется, это был сторож... Улыбался ему так искренне, что Эрика чуть ослепило, а сердце уколола зависть. Строго практичная зависть - если бы он мог так же улыбаться, ему бы доверяли ещё больше. — Доктор Мюнхаузен! Я зову, зову вас, а вы не отвечаете. Опять. — сторож уже переоделся и был не в форме, что заставило Эрика на секунду подумать, что это пациент, а его желание разложить его на столе и порыться его в мозгах, только теснее. Врач отвёл взгляд, кривя губы, он даже имени его не помнил, хотя они, вроде, уже разговаривали. — Почему ты не на посту? — он знал ответ, но ему было всё равно. Он хотел найти зацепку поскорее отвязаться и при этом не потерять в глазах пары десятков людей свою репутацию вежливого и вечно спокойного врача. Громкий сторож уже успел привлечь внимание к ним. — Моя смена уже кончилась, скажите, когда вы освободитесь? Может, я могу подкинуть вас до дома? Он улыбается, наклоняясь вбок, пытаясь увидеть лицо Эрика. Эрик, скрывая отвращение, не позволяет - положил руку на его плечо, отодвигая. — Никогда, малыш. Староват я для тебя. — Конечно, ему всего тридцать пять, но выглядит он на все сорок, а то и сорок пять. Помешанность на работе прибавляет своей... Изюминки. — Ой, да что вы! Я взрослый человек, могу- Ай-ай-ай! — мальчишка в понимании Эрика, весь сжался, подаваясь телом назад, пытаясь избежать его хватки, сжимающей с такой силой, что ему сводило не только постарадавшее плечо, но и всю руку. Эрик определённо знал, куда надавить. — Хорошо, хорошо, я понял! Он наконец вырвался, когда хватка ослабла, и размял плечо, запыхавшись от чего-то. Эрик только фыркнул, молча проходя мимо. Его, вообще-то, отвлекли от его мыслей, но после такого возвращаться к ним не хотелось хотя бы ещё несколько минут. И почему этот наглец, из всех возможных вариантов, среди которых были и очаровательные сестрички и статные врачи, выбрал его? Строгого и скверного, перекинувшегоя с ним только парой фраз на ночной смене? Эрик с удовольствием погрузился бы в размышления о расстройствах личности и привязанности, диагнозах, травмах, но факт симпатии сторожа к нему это всё убивал на корню. Он вообще... Не любил людей. Только их мозги. То ли дело набор Таньи. Более конкретный, известный хотя бы наполовину. Эрик заполняет документы о ней, чтобы назначить новое снотворное и некоторые другие препараты. Разбирает каждый по составу веществ, потом по молекулярному составу, поглаживает себя по бугорку между ног, натягивающему штаны так, что становится тесно, рисуя молекулярные схемы на черновых листах. Получается криво, руки опять дрожат от вожделения. Он перерисовывает снова и снова, пока не получится достаточно хорошо, расписывает свойства и побочные эффекты для каждого варианта, пока жар касается уже даже кончиков пальцев на ногах. Описывает, какое действие хороший сон произведёт на пациента с подобным набором понятий в мед.карте, добавляет что-то от себя, закусывая губу. Мягко сжимает, направляя по складке между телом и ногой, когда дело касается предположений о более эффективных методах лечения и готов застонать, когда пишет вывод «не опасна для общества, опасна для себя». Печатает необходимую информцию с черновика, судорожно пытаясь сосредоточиться, пока его член болезненно впивается в шов штанов, и не менее болезненно к его головке прилипают трусы, трясь о неё от любого движения. Он пытается поправить это безобразие, но не может сдержаться от того, чтобы трогать себя под мысли, разроившиеся до общих понятий о психиатрии и психологии, уже не о пациенте, а о науке в целом, судорожно утыкается лицом в стол, тяжело дыша, почти готовый кончить, когда выбирает свой любимый диагноз для разбора причин и последствий, но... Сквозь тихую музыку, он всегда работал под классику, разносится настойчивый стук. Он молчит, ничего не отвечая, потому что его голос сейчас способен только стонать диагнозы и способы их терапии, и ждёт, замерев. Дверь заперта на ключ, и он не боится, что его увидят или услышат, жаждет получить информацию. Готов поклясться, что если ему сейчас скажут что-то неожиданное, его мозг обработает это моментально, заставит понять и кончить. Безбожно мерзко кончить в собственные штаны, как ёбанный подросток, перевозбудившийся от вида слишком оголённых плеч одноклассницы. Он сам, конечно, интереса ни к кому не испытывал, но его друг говорил, что это было обычным для... Всех остальных. Да и слишком лёгкая возбудимость нормальна для подросткового мозга, который гормоны атакуют и без дополнительной стимуляции... Ему лучше не стоит думать об этом, пока прямо за дверью стоит неизвестный и что-то от него хочет. Он дёргает ручку, и, похоже, посчитав, что в кабинете никого нет, уходит, оставляя Эрика разочарованным. Мужчина тихо стонет под длинную ноту в музыке, скрывая голос под ней совершенно брошенно и неудовлетворённо. На чём он там остановился? Да, суицидальные наклонности пациентки... Имени он уже не помнил, расстёгивая штаны и торопливо высвобождая жаждущий большего член. Могут быть вызваны самыми разными причинами, будь то диагнозы, травмы, и даже являться симптомом физчиеских болезней мозга или нервной системы. Эрик делает музыку громче, когда комнату наполняют влажные звуки, и ложится на стол, уже не в сосотоянии терпеть напряжение в теле. Он сдерживался весь день... Имеют несколько разных типов, распределяясь в его мозгу скорее по направлению нескольких шкал, чем по обычному списку или таблице. Он рисует график прямо поверх судорожных надписей, буквально обливаясь слюнями при виде бесконтрольного потока анализа на листах, и на мгновение даже забывает, что он делает второй рукой, остановив ладонь на самом конце, крепко сжимая её ровно настолько, чтобы напряжение достигло пика снова. Судорожно перебирающий парафилии мозг вдруг прерывается на полуслове, напоминая Эрику, что ему лучше не пачкать ковры спермой и врачу приходится не менее судорожно хватать со стола какие-то листы бумаги, подставляя их под него внизу, под столом. Мысли возвращаются к парафилиям через мгновение, пока он не отвлёкся слишком сильно, и он продолжает вспоминать вырезки из списков ненормальных поведенческих паттернов. Сексуальный фетишизм - это продолжительная фиксация на объекте или части тела, необходимая для сексуальной стимуляции, как наиболее удовлетворяющая, и признаваться самому себе, что он ёбанный фетишист, с каждым разом становится всё более и более... Быстрым, тесным, горячим, несмотря на его ледяные руки, прикосновения которых заставляют только сильнее желать довести дело до конца. — Блять... — он шепчет, закатывая серые безжизненные глаза, сжимает себя так сильно, что, кажется, чувствует рукой, как сперма вырывается из его тела плотными струями, врезаясь в черновики с такой силой, что листы выпадают из трясущихся прислабленных рук и заканчивает он уже в чистой надежде, что не слишком много приземлилось мимо бумаги на пол. — Блять. Повторяет уже в голос, пока трек заканчивается и на несколько секунд наступает абсолютная тишина, на самом деле прерываемая гудением компьютера и тяжёлым дыханием врача, но по сравнению с роем бесконечных мыслей, это была восхитительная тишина. И разум настолько же чист...