Предел прочности

Разгоравшийся пожар облизывал её босые ступни и сохранял тепло на побледневших щеках. Темнела кровь среди обрывков ткани, которая когда-то была одеждой; грубо развороченное, словно пчелиный улей, нутро, в слабости протянутая к чему-то или кому-то рука. «Не забирайте его у меня» «Не нужно» «Умо…ляю» Рико резко поднимается, чтобы сесть на кровати и схватиться обеими руками за собственную шею. Не получается сделать ни вдоха, ни выдоха, пока из темноты угла всё еще тянется эта окровавленная рука. Он царапает кожу, – может, так получится? – медленно вспухающие борозды щиплет от мелко льющихся по щекам слез. Почему он плачет? Из-за чего? Протянутая рука не бьет его, как обычно бывает с руками, и Рико почему-то не хочется превратить её в хрупкие стеклянные осколки. Рука касается скулы, вдавливает подушечку большого пальца в татуировку – первый и единственный, король площадки – но и это не приносит боли. Рико иногда вспоминает что-то похожее. Как удушливо было в маленькой комнатушке и как громки были цикады, скрывающиеся в ярко-зеленой, по пояс, траве. Помнит чей-то взгляд. В нем не было ни упрека, ни холода, ни ожидания. Только нечто теплое, совершенно незнакомое, и потому – выворачивающее наизнанку. Он отбрасывает в сторону тяжелое одеяло, чтобы успеть добежать до ванной комнаты; желчь изо рта выходит почти с кровью из-за того, как плохо он стал питаться. Если не решить эту проблему сейчас, то любой спорт станет невозможен. Что гораздо важнее, ему будет недоступен экси, а ведь лицо Морияма ассоциируется именно с ним. Он никогда не сможет отказаться от этого. Ощущений, что тебя вот-вот размажут об ограничительную стенку. Знания, что никто не может причинить ему столько боли, сколько он не вынес бы. Не считая, конечно, Хозяина. Плюхается на пол, зарывая пальцы в свои влажные от испарины пряди, сидит так, пошатываясь из стороны в сторону, как маятник. Дыхание все не выравнивается, нервная система раз за разом выдает ошибку, но Рико тут же замирает, заслышав стук в дверь. Как мышь перед змеей, ожидая приближающихся клыков и мучительной смерти. Стук повторяется, Рико прикидывает и решает, что Хозяин стучать бы не стал. Более того, даже не пришел к нему, даже зная… И продолжая делать это. — Проваливай, Кев, — в итоге рычит на дверь, хватает стеклянную банку под щетки с раковины и швыряет точно в ручку. Так звучит и выглядит «последнее предупреждение», но части Рико, той, непроглядно темной, хочется, чтобы Дэй ослушался. Зашел в комнату и понял, что, увидев такого Рико, ему больше не жить. Никогда. Не стать вторым звездным номером, не попасть на чемпионат или в национальную сборную, только гнить в земле, постепенно показывая ослепительную улыбку, кишащую опарышами. В дверь перестают стучать. И не открывают. Значит, в деле нет ничего сложного, или, что еще забавнее, Кевин соскучился по нему, «братишке», пришел, чтобы излить душу вместе с крокодильими слезами. Всем известно – Кевин Дэй не умеет плакать. Этому научил его Рико. Слёзы – привилегия слабаков и безумцев, лишь естественная реакция на собственную ничтожность. Морияма всегда так говорил, и даже искренне поверил в какой-то момент, пока не увидел эту руку. Ласковую, с тонким запястьем и длинными пальцами, изящную даже в посмертии. Кто она? Это сон, галлюцинация? На это больше не остается времени. Рико подумает об этом сразу, как сходит на тренировку, позавтракает и схватит Кевина за шкирку, чтобы сидел рядом. Преданный, лохматый пес. Главное, чтобы не предатель. — Ну же, детка. Поздоровайся как следует, — красивые губы Кейли Дэй произносят эту фразу, и мир вокруг Рико застывает. Он смотрит в болотно-ореховые глаза Кевина впервые в своей жизни, а потом – на протянутую руку. Как на это реагировать? Стоит ударить, отшатнуться? Что-то сказать? Рико хочет поднять взгляд на дядю, но его тяжелая ладонь ложится на макушку, вынуждая все тело дернуться от отвращения. Нервные импульсы зажаты или перегорели, тело реагирует агрессией на любую попытку подавления, а еще этот мальчишка… Первый человек одного с ним роста и возраста. Он решительно хватает чужую руку и тащит за собой, игнорируя возможное сопротивление. Кевин оглядывается на свою мать запуганной овечкой, чей взгляд перед лицом смерти полон непонимания. Это злит. Или привлекает? Что-то темное шевелится в грудной клетке у Рико, чему так просто не дать однозначного названия. У Кевина нет мозолей на ладонях, они по-детски нежные, как и его наивность. Рико не знает, что хуже: видеть монстров наяву, не выползающих из щелей и пыльных шкафов, или баррикадировать дверцы стульями. Освещенные лампами дневного света коридоры скоро заканчиваются, как и дыхание в легких, как и шум их шагов. Перед их глазами открывается корт – корт Эдгара Аллана – с искусственным газоном, который равняют каждое утро, поливают, в общем – делают все, чтобы произвести нужный эффект. Глаза Кевина заблестели, как блестит сточенное в мозаику водой стекло, и, следуя эффекту домино, всё рушится. Для них обоих это стало первым искренним чувством; но пока Кевин смотрел на корт, Рико смотрел на Кевина. Все чаще он стал оставаться рядом. Искренне напуганный желанием близости, Рико некоторое время его избегал, опасаясь показаться глупым. Сил заговорить в нем не находилось, потому объяснял все жестами: «держать клюшку лучше так», «давай покажу упражнение», «класс, у тебя получается». Кевин казался прирожденным игроком, не зря его мать, в конце концов, тоже числилась «основательницей», но Рико и подумать не мог, что однажды это закончится. В тот день, когда умерла Кейли Дэй, Гнездо пропахло отчаянием. Все участники команды, тренера, медбратья… Застывал даже кислород в легких, не распространяясь дальше по телу. Рико смотрел, как бьется в истерике на полу Кевин, и старался запомнить этот момент во всех подробностях. Никогда больше он не позволит подобному случиться. Кевин казался хрупким и маленьким. При желании ему, как умирающему от заразы голубю, можно было свернуть шею. Он рыдал так громко, словно внутри него что-то умирало, стекая с каждой горячей слезой на пол. Плитке не впитать тепла детского тела, но его хорошо впитывает постельное белье. Рико почувствовал Хозяина гораздо раньше, чем увидел: это похоже на звериное чутье, когда косуля бежит, ещё не заметив притаившегося тигра. Тэцудзи опускает ладонь ему на плечо и рвотный позыв скручивает желудок в едином безжалостном жесте. Холодный тон ковыряет в нем новые дыры, пока дядя почти любезно интересуется: — Ты разве не помнишь, что делают с непослушными мальчишками? Помнит. Их бьют розгами, пока кусочки дерева не начинают застревать в разорванной плоти, их раздевают и ставят на колени перед собой, толкая грязные пальцы в рот. Рико считает их – и себя тоже – грязными, потому никогда не осмелился бы прикоснуться к Кевину. Нужно выбирать? Почему он должен выбирать? Теперь их трясет вдвоем. У Кевина вместо глаз лишь опухшие щеки, у Рико же вся кровь схлынула к ногам, в единственном желании бежать. Бежать отсюда подальше, пока чужой тяжелый каблук снова не прошелся по его пальцам. Пока дядя занят другим мальчишкой, у него будет шанс… — Не надо. Я сам, — он наконец-то говорит, вызывая этим почти снисходительную улыбку на лице Хозяина. И Рико осознает, что в действительности хочет вцепиться в этот кадык, рвать плоть до тех пор, пока горячая, воняющая нагретым металлом кровь не утолит его ненависть. Она поселилась глубоко. Гораздо глубже, чем возможно достать щипчиками или расковырять ножом. Она стала неотъемлемой частью и первопричиной того, почему Рико Морияма все еще открывает глаза. — Я сам, — повторяет снова и выходит вперед, закрывая спиной обзор на Кевина. Склоняется ближе к его уху, чтобы произнести в последний раз «прости». Это не «прости, я был не прав», не «прости, я не хотел попасть в тебя мячом», это – «прости, но я сделаю так снова». И снова. И снова. Пока рука дяди не опустится, и он не оставит их вдвоем. Хрипло дышащего Кевина и Рико, следящего взглядом за пауком в углу потолка. Это лучше ощущения крови на пальцах до желания переломать их, это лучше осознания содеянного. Он смотрит на паука и окончательно убеждается в том, что никто их не спасет. Кейли Дэй была и его, Рико, шансом. Но больше нет. Они были вдвоем слишком долго. Их чувства и мысли смешивались без осадка на дне, сплетались щупальцами кальмара, уходили в глубину, превращаясь в бессознательное. Кевин не может быть отдельной личностью. Братья, надежда экси, король и королева. Выходя на корт, они оставляли за собой лишь поруганное и разрушенное, играя так, словно за пределами выжженная земля. Словно единственное, чем они могут насытиться, это полное уничтожение. Тренировки до рвоты, удары до хруста ребер, жгучая агрессия, поселившаяся в каждой мышце. Свита – опора Эдгара Аллана. Сметая на своем пути любого, она укрепляла свои позиции, а вместе с тем стирала имя Кейли Дэй из книг о появлении экси. Очень скоро о ней будет помнить лишь Кевин, ребенком часто рыдавший рядом с Рико в подушку, и Рико, гневно душивший его за каждое проявление слабости, оставляя жемчужины отпечатков на бледной коже. — Ты не можешь быть таким, — Морияма давит пальцами на кадык, наблюдая, как зеленые глаза расширяются и страх смерти затягивает их пеленой. Отвратительно. Бесхребетно. Рико хочется превратить все мягкое в Кевине в то, что больше никогда не прогнется, но если часто бить по раскаленному металлу, рано или поздно он сломается. Предел прочности. Изъян, который есть у каждого. Как Рико сдается под звонкий в полной тишине стук пряжки ремня о пуговицу, под загнанные на животе занозы и сломанные ногти, пока цепляться за край стола остаются силы. Как он больше не произносит «пожалуйста, остановись», позволяя этому происходить. Снова, снова, снова. Пока желание срезать с себя плоть не станет фатальным. Всё тот же темный угол. Старый паук, засохший в своей паутине. Рико трясется среди этой темноты, как марионетка, потерявшая опору. И теперь уже Кевин говорит «пожалуйста, не нужно», а он лишь криво улыбается, наклоняясь близко-близко, словно позволяя ощутить исходящий от себя смрад наступающей по пятам смерти. — Нет. Потому что ты мой. Ты всегда будешь моим, — Рико обнимает. Рико баюкает его в своих руках, игнорируя кровь, которая льется по подбородку из-за порванных уголков рта. Кевин не хочет исполнять приказы, ему страшно, он мелко дрожит от отвращения и липкого ужаса, тисками сжимающего виски. — Я буду твоим, — шепотом отвечает Кевин, но Рико ему не верит. Никогда не верил и не начнет теперь, когда в Свите появился ещё кое-кто. Жан Моро. Жалкий, замызганный и бесполезный пацан, в чьей природе только смотреть своими огромными глазами на них обоих. Рико хочет, чтобы никто не вставал на их пути, чтобы Кевин не смотрел на Жана так, словно тот единственное спасение, солнце, которое в темных коридорах Эвермора заменяется белым светом операционных ламп. Они проводят много времени вместе. Гораздо больше, чем Рико и Кевин, что не может не вызывать подозрений. Жан говорит с ним на французском, пока Морияма вытаскивает ракетку из подставки и бьет со спины по коленям. Чистая ярость растекается по артериям, сердце бьется так громко, что он не слышит слов Кевина, а на губах расцветает, как ликорис, кровожадная ухмылка. — А вот и Джонни, — мурчит он, отталкивая Дэя и, встав над Жаном, хватает его за грудки. Плотно встряхивает: благодаря амбидекстрии и равномерным многолетним тренировках в нем достаточно для этого сил. — Ты забываешься, Моро. Я ненавижу, когда при мне говорят на языке, который я не понимаю. И, конечно, это напрямую связано с его нянечкой-француженкой, которая в детстве пыталась его отравить. Дядя тогда сильно избил его за то, что он воткнул ей в глаз вилку. Сказал: «Если хочешь решать вопросы насилием, то сделай так, чтобы об этом никто и никогда не узнал. Даже я». Хозяин преподал этот урок жестоко, продержав его двое суток на зерне в углу, переодически интересуясь, готов ли он извиниться за свою никчемность. Рико никогда не извинялся. Даже если бы из него тянули жилы, наматывали на кулак кишки, если бы его распороли от подбородка до лобка – никакого поражения. Он хорошо усваивал материал. Судя по звуку, который издало колено Жана, после удара нога окажется сломанной. Морияма пожимает плечами и поднимает с пола брошенную ракетку, всё же добавляя: — Ты такой никчемный, Жан, — расслабленное лицо Рико не выражало ничего, только печаль. Как у фарфоровой куклы. Застывшее, мертвое, леденящее кровь. — Споткнулся о собственную ногу и упал. Плохо, что никого, кроме тебя, не было в раздевалке, да? Твои сокомандники наверняка бы помогли. Морияма вращает ракетку в руках и обратной стороной собирается снова ударить в то же место. Руку перехватывает Кевин. Его пальцы холодные, дрожащие, словно он только-только пришел с улицы и от него пахнет дождем. В глазах лишь тихий ужас, близкий к панической атаке, судя по дыханию. Дэй твердит это свое «Рико, не надо», пока он бросает взгляд на Моро, цедя сквозь зубы: «Ползи. Ползи к медбрату, слизняк, пока я не превратил твой череп в кашу». Кевин дышит тяжело, Кевин целует его сам – на губах кровь, пепел, горечь отчаяния. Он редко делает это сам, обычно только по принуждению, если вырвать клок волос. Но он хорошо знает простую заповедь: Рико одержим им, Рико хочет всего, что Кевин способен дать и даже больше. Так много, чтобы от личности Кевина не осталось даже намека. Пожрать все воспоминания, заполнить собой каждую клетку, стать ядерным взрывом для его атомов и отобрать мысли о другой жизни. Рико паразит, гнойная язва, он разрастается внутри Кевина, мешая осознавать происходящее. То, с какой лёгкостью из раза в раз Морияма получает то, что ему причитается. Гнев тушится, как докуренная сигарета – в точку на запястье, где между двух косточек при нажатии ощущается нерв. Кевин говорит «прости меня», и Рико прощает, усталость наваливается на его плечи смертельным грузом, не оставляя способности разумно мыслить. Две бессонные ночи, дни, загруженные тренировками до ломоты в мышцах, а теперь еще собственноручно вылитая вода на полу. Пока Кевин говорит, он смотрит туда, ожидая, пока пластик медленно расплавится и истечет горькими слезами. Останется на его коже незримыми ожогами, стягиваясь в несдержанные обещания. Он уничтожает Кевина, как убийца место преступления. Кровавой тряпкой размазывает все «но» и «после», потому что у них не может быть этого после. Всё начинается и кончается в отправной точке, в той комнате, где они делили дыхание на двоих. Где Рико твердил о завтра. У них н е м о ж е т быть завтра. Сᴇᴦᴏдня, ᴄᴇйчᴀᴄ, ʙ ϶ᴛу ᴄᴇᴋунду, я ᴧюбᴧю ᴛᴇбя, ᴋᴀᴋ ᴧюбиᴛ худᴏжниᴋ ᴄʙᴏё ᴛʙᴏᴩᴇниᴇ. Касание прохладных пальцев обжигает, возвращает к реальности. Она щупальцами перехватывает контроль, его тёмные глаза находят чужие зелёные. Рико улыбается; мягко, обещая защиту. Рико касается; и кожа тянется, рвётся на тонкие нити, как пряжа. — Слышу. Конечно, не уйдешь, — пальцы вжимаются в двойку, клеймом подтверждая их сделку, о которой Кевин не в курсе. — Брат. Так он думает, когда взгляд спускается ниже и все нутро трепещет. Думает и хочет коснуться рельефных мышц, словно выточенных из мрамора, но всё ещё обладающих упругостью. Кожа – полотно – тонкая-тонкая. Вереница из темно-синих и чуть более ярких линий ведет дальше, ниже, слюна уже собирается у клыков. Ему хочется вгрызться. Рвать. Пальцы у щеки дрожат. Незаметно, мелко, словно через тело проходит разряд за разрядом, дыхание сбивается. Вдоль всего позвоночника проходятся мурашки, а потом, капля за каплей, возвращаются вниз его живота пластиком. Расплавленным, жгучим, занимающим все пространство. У Рико нет сил отвернуться. Говорят, если смерч не движется с места, значит, он идет на тебя. Это невозможно было предсказать или быть готовым. Испытания тварям божьим на то и даны, чтобы проходить их с честью, но когда Кевин не обнаруживается в их общем номере, и даже не остается клочка бумаги с предупреждением, Рико ощущает, как земля уходит из-под ног. Обещания Кевина – пустой звук. Оставленная на нем метка, вырезанная вдоль всего торса собственная фамилия, не удержала. Не напомнила ему о том, где должно быть место у дворового пса. Он кусает кормящую руку, а Морияма вдавливает носок туфли в затылок прижавшегося к полу лбом Жана. — Где он? — тихо, так тихо, что это похоже на змеиное шипение. — Я тебя спрашиваю, тварь, где Кевин Дэй? Темные кудри Моро слиплись от крови, хруст под движением ноги означает парочку сломанных конечностей, но Рико знает. Хрупкий, ничтожный, бесполезный Жан может выдержать и больше. Гораздо больше. — Он больше не ворон, — хрипит Жан и Рико улыбается в ответ на эту фразу. Садится на корточки, придерживает пальцами подбородок чужой, чтобы ответить: — Он навсегда останется вороном. Гнездо – его дом, и если я узнаю что кто-то помог Кевину сбежать, поверь, я смогу превратить его жизнь в ад. Жан чуть поводит головой, чтобы взглянуть в глаза Рико целым, не заплывшим от удара глазом и улыбнуться: — У короля украли любимую игрушку, теперь король совершенно голый. Не так ли? Улыбка с лица Морияма сползает, стекает, как восковая или мироточит, как икона. Он сжимает волосы Жана в горсти, снова прикладывая головой об пол, а затем поднимается и уходит. Следом за вспышкой боли следует темнота. Мягкая, как вата, щекочущая нервные окончания электрическими импульсами. Он больше ничего не чувствует и ничего его не беспокоит, потому что самое важное уже сделано: Кевин в безопасности. И однажды обязательно спасет его тоже.