Палата №13

       — По результатам проведённых судебно-психиатрических экспертиз, выполненных квалифицированными в области психиатрии специалистами, подсудимый Натаниэль Абрам Веснински в момент инкриминируемых деяний не осознавал общественную опасность своих действий и признан невменяемым в соответствии с действующим законодательством. На основании этого и в интересах правосудия дальнейшее расследование по делу Натаниэля Абрама Веснински временно приостанавливается на период прохождения необходимого психиатрического лечения, с соблюдением всех установленных процедур и правовых норм. Суд окончен.       Раздаётся стук молотка, означающий окончательное вынесение приговора. Заседание завершено. Под негодующие крики журналистов Натаниэля выводят из зала суда, пряча от камер и ослепляющих вспышек, пресекая любые попытки взять у подсудимого интервью и вытянуть подробности. Прямой эфир плавно переходит от главного скандала недели к прогнозу погоды.

***

      Телевизор на минимальной громкости жужжит за спиной Аарона. В ординаторской пахнет чаем. Рене неторопливо достаёт из пакета свежую выпечку, наполняет кружку кипятком и устраивается на стуле рядом с Эндрю.       Дверь комнаты отдыха открывается нараспашку. Её ручка громко ударяется о стену. Лицо запыхавшегося Ники горит красным, глаза сияют от восторга.        — Совсем крыша поехала? Весь этаж сейчас на уши поднимешь, — недовольно ворчит Аарон, заталкивая Хэммика в ординаторскую и прикрывая за ним дверь. — Чё припёрся?        — В чём дело, Ники? — Рене ставит кружку на стол и вопросительно смотрит на ворвавшегося.        — Вы слышали про дело Веснински? — игнорируя все вопросы, начинает Ники.        — Веснински? Псих, который папашу своего завалил? — младший Миньярд снимает с себя медицинский халат и валится на диван. Ники активно кивает. — Ну и? Посадили?        — Не-а, — Ники лезет в сумку, перекинутую через его плечо, достаёт из неё смятую газету и кидает на стол. Прямо перед Эндрю. — Зацените.       Эндрю на автомате читает заголовок свежей жёлтой прессы: «Успешный ММА-боец убивает собственного отца и признаётся окружным судом штата Западной Вирджинии психически нездоровым: шокирующие подробности о деле Натаниэля Веснински».        — И? — приподнимает одну бровь Эндрю, взглянув на Ники.        — Читай дальше!       «Восходящая ММА-звезда вышла на ринг в крови. Выдающийся боец смешанных единоборств Натаниэль Абрам Веснински был признан окружным судом штата Западной Вирджинии невменяемым после того, как он совершил трагический инцидент, убив своего отца — Натана Веснински, бизнесмена и порядочного семьянина. Расследование по делу временно приостановлено. Натаниэлю поставлен диагноз Диссоциативное расстройство идентичности и по решению суда поместили в частную психиатрическую клинику «Центр ментального здоровья NovaMind» города Пальметто, штат Флорида. Проведением дальнейшего лечения будут заниматься лучшие психиатры округа Манати. Один из них — Эндрю Джозеф Миньярд. Тренер Натаниэля — господин Тэцудзи Морияма, — не даёт комментариев. Эта ужасная история потрясла общественность и вызвала множество вопросов о психическом здоровье спортсменов…»        — Бедняга, — качает головой Рене.        — Какого хера? — возникает Аарон, успевший оказаться за плечом Эндрю и мельком глянуть на статью. — Почему именно к нам? Его же другой врач во время суда вёл.        — У нас очень хорошая репутация, — уверенно сообщает Ники.        — Его буквально переводят к нам из другого штата, — ответ Хэммика явно не убедил Аарона. — В жизни не поверю, что в Вирджинии нет нормальной клиники.        — Может, выбрали нас, потому что Эндрю уже работал с ДРИ? — предполагает Рене.        — Есть информация, что судье отвалили бабки, чтобы он этого чувака именно сюда определил, — Ники отхлёбывает из кружки Аарона немного травяного чая и сразу же морщится. — Фу, гадость.        — Значит не пей, — рявкает Аарон и выдыхает. — Преступников нам не хватало.        — Зато как рейтинги взлетят, — Ники, казалось, не волновало, что в их клинику помещают убийцу.        — Ты совсем башкой не думаешь, — неудовлетворенно произносит Аарон, складывая руки на груди. — От журналистов теперь не отвертишься.        — Всегда мечтал стать популярным, — парирует Ники.        — Ты…        — То есть врачом поставят Эндрю? — Уокер переводит взгляд с Ники на Эндрю, прерывая Аарона и заканчивая спор кузенов.        — Ага, — соглашается Ники. — Чумовой пацан. Вы его видели вообще? У него лицо как фарш выглядит.        — Не нашего ума дела, как выглядит у него лицо, — отрезает Эндрю. — Когда его привезут?        — Хм, — Ники смотрит на часы. — Ближе к вечеру, наверное.        — Кто?       Ники не может подавить смешка, но всё же послушно отвечает:        — Кевин Дэй.

***

      Как Ники и говорил, под вечер к клинике подъехала государственная машина. Информация, просочившаяся в СМИ, подняла на уши местную прессу. Толпы журналистов окружили больницу за несколько часов до приезда полицейского автозака и упорно оставались на своих местах, боясь пропустить кульминационный момент. Если они замечали кого-то из персонала, то начинался сплошной балаган.       Двое здоровых мужчин в полицейской форме выводят из автозака молодого парня крепкого телосложения с опущенной головой. Рыжая копна густых вьющихся волос не давала разглядеть лица, но репортёры и без этого поняли, что перед ними самый обсуждаемый человек последних дней — Натаниэль Веснински. Натаниэль был спокоен и послушно исполнял каждый приказ, не выражая сопротивления. Тем не менее, на его запястьях всё равно были наручники, а до больницы сопровождало минимум два человека его весовой категории.       За пределами территории больницы стоял шум и гам.        — Натаниэль, что сподвигло Вас на убийство?        — Вы подвергались насилию в детстве?        — Натаниэль!        — Откуда у Вас такие шрамы?        — Господин Веснински! Всего пару слов!        — Вы когда-нибудь чувствовали, что в Вас живёт ещё одна личность?       Натаниэль молчал. Он покорно шёл вперёд и смотрел лишь себе под ноги. На входе, когда сотрудников полиции встретила девушка-администратор, Веснинки поднял взгляд. Эндрю, наблюдавший за ними через окно своего кабинета, прищурился: необычно яркие голубые глаза Натаниэля смотрели прямо на него. Столкновение взглядов продлилось не дольше пары секунд. После все фигуры зашли в больницу, оставив голодных журналистов ни с чем.       В дверь стучат. Стук громкий и настойчивый. Миньярд задёргивает шторы.        — Войдите.       Порог переступает высокий широкоплечий мужчина. Он проходит вглубь кабинета и останавливается рядом с Эндрю. Выразительная черта, по которой можно было легко узнать агента федерального бюро расследований — татуировка ферзя на скуле, набитая в юношеском возрасте.       Кевин Дэй.        — Чем обязан, агент Дэй? — спрашивает Эндрю, уже догадываясь, о ком будет идти разговор.        — Сколько времени потребуется на то, чтобы ты разговорил Натаниэля? — с ходу начинает Дэй.        — Переформулируйте вопрос.       Кевин раздражённо смотрит на Миньярда.        — Эндрю, я серьёзно. Мне нужно как можно скорее побеседовать с ним лично, — поясняет фэбээровец.        — Причём здесь я?        — Он не разговаривает со мной.        — Ты ему не нравишься, вот и всё, — хмыкает Эндрю и ведёт плечом, мол, продолжай.        — Его отец не был бизнесменом. У нас есть веская зацепка, и она указывает на то, что Натан Веснински — Балтиморский мясник.       Миньярд, наконец, одаривает агента нечитаемым взглядом. Балтиморского мясника уже какой год разыскивает полиция Балтимора. Он много лет орудовал на улицах города, жестоко расчленяя трупы и держа местных в страхе. За всё время совершённых им преступлений полиция не имела даже фоторобота предполагаемого преступника. Опрашивать просто было некого. После Балтиморского мясника никто никогда не возвращался живым, а свидетелей он не оставлял.        — Тебе нужно, чтобы Натаниэль дал показания против своего отца?        — Очень желательно. Это самый минимум, — Кевин поджимает губы.        — Я не знаю, — честно отвечает Эндрю на самый первый вопрос. — Зависит от самого Натаниэля.        — Процесс никак не ускорить?        — Это человек, Кевин. Ни кино, ни книга, ни плёнка. Живой человек. Здесь только терпение и месяцы работы.        — Но… — начинает Дэй.       Его грубо перебивает Эндрю:        — С такими запросами приходи через год или два. Моя первостепенная задача как врача — проработать его проблему и поспособствовать его психологическому и психическому восстановлению. Кто знает, может в его сознании сидит двадцать четыре личности, а не две, как написано в этих сраных отчётах?        — Ясно, — Кевин обречённо выдыхает. — Как только он будет готов идти на контакт, сообщи мне, ладно? Это очень важно. Натаниэль единственный, кто может сдвинуть всё с мёртвой точки.        Эндрю кивает. Кевин до самой старости будет вести расследование по делу Балтиморского мясника и ни за что не утратит энтузиазма, особенно когда подвернулся в некотором роде удачный случай. Такой уж он придурок.       Они стоят в тишине ещё какое-то время.        — Есть примерный план лечения? — спрашивает Кевин.        — Для начала нужно встретиться лично и провести первичный приём.        — Понял, — кивает Дэй и смотрит на время. — Я пойду. Удачи тебе.       Эндрю провожает агента взглядом. Удача Миньярду точно понадобится.

***

      Личное дело Натаниэля Веснински лежало на рабочем столе. Маленькая папка с заключениями психиатров, которых прошёл Натаниэль во время суда для проверки своей вменяемости, а после — для подтверждения поставленного диагноза. Диссоциативное расстройство идентичности — крайне сложное психическое расстройство. Эндрю уже имел с ним дело. Путь лечения и терапии ему предстоял сложный и тернистый.       «Пациент проявляет классические признаки Диссоциативного расстройства идентичности.       В его поведении различаются две личности — Натаниэль Веснински и Нил Джостен. Эти личности проявляют существенные различия в поведении, настроении, взглядах и когнитивных способностях. Несмотря на вышеперечисленное, порой трудно понять, с кем именно ведётся диалог», — с таких слов начиналось одно из заключений.       «Натаниэль Веснински — доминирующая личность. Характеризуется немногословностью и склонностью к контролю. В его нарушенной системе идентичности присутствуют признаки агрессивности, жестокости и расчётливости.       Никто из личностей не признаётся, кто именно убил Натана Веснински, но по всем признакам складывается впечатление, что сделал это Натаниэль.       Натаниэль мало с кем разговаривает, предпочитает краткие, лаконичные фразы или наводящие вопросы. Расследованию не препятствовал, но и никак ему не способствовал. За врачами и сотрудниками полиции следил внимательно, выдерживал долгий зрительный контакт, имел фиксированный взгляд, ко всему окружающему выражал равнодушие. Он не проявлял эмоций, за исключением случаев взаимодействия с адвокатами и родным дядей. В основном шёл на контакт только с ними.       Во время сеанса Натаниэль уклонялся от прямых ответов, ограничиваясь односложными высказываниями. В один из моментов, когда была предпринята попытка затронуть тему его детства, последовало молчание. Сеанс пришлось закончить, Натаниэль больше не желал разговаривать. Во время осмотра он выразил презрение к дежурной медсестре».       «Натаниэль жестокий и беспощадный», — писал следующий врач. — «В ходе следствия он демонстрировал глубокий контроль над ситуацией, избегая активного сотрудничества, придерживался дистанции с правоохранительными органами и врачами. Расчётливый, манипулятор, провокатор, раздражителен, ко многим вещам и словам проявляет открытую незаинтересованность. Ограниченное эмоциональное выражение, означающее безразличие к окружающей обстановке и исходу судебного разбирательства. Его мало волновало, куда определит его суд: будь то тюремное заключение или госпитализация. Наличие симптомов, указывающие на посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР): повышенная настороженность, сканирующий взгляд, нежелание обсуждения травматических событий.       Предположительно, именно эта личность несёт ответственность за насильственные действия, что подтверждается косвенными уликами и отсутствием чётких опровержений со стороны обеих личностей».       «Нил Джостен — вторая личность, живущая в сознании подсудимого. Нил слабее, уступчивее и мягче Натаниэля, идёт на контакт, готов к диалогу, держится на расстоянии. Терпелив, спокоен, задумчив. Проявляет дружелюбие, содействовал следствию. Его будущее волновало больше, чем Натаниэля.       На вопрос, кто убил Натана Веснински, обе личности отвечают «Я». Нил делится некоторыми своими мыслями, связанными с погодой или внешним видом окружающих его людей, в то время как Натаниэль большую часть времени молчит. Слова Нила следует подвергать проверке, Нил склонен к патологической лжи.       У Нила нет чувства вины или скорби, связанного с событиями, которые произошли во время «отсутствия» (предполагаемых периодов доминирования личности Натаниэля).       «Заслужил», — ответил Нил на вопрос, жалеет ли он об убийстве отца. О матери никто из них не говорит».       «Нил Джостен создаёт впечатление доброго и положительного человека. Однако это впечатление обманчиво. И Нил, и Натаниэль — хищные личности, склонные к агрессии и манипуляциям. Оба из них способны на насилие. Несмотря на кажущуюся доброжелательность, в поведении Нила прослеживаются черты манипулятивности и скрытой агрессии. Местами присутствует псевдология.       Диссоциативное расстройство идентичности, вероятнее всего, развилось в результате пережитых в детстве психологических травм и частого физического воздействия. Подобные выводы сделаны на основании наличия большого количества шрамов на теле подсудимого. Предполагается, что он подвергался насилию вплоть до дня совершения инцидента. Обе личности, Натаниэль и Нил, являются защитными механизмами, направленными на адаптацию к невыносимым обстоятельствам».       «Общие рекомендации: Пациенту показана длительная психотерапия, направленная на интеграцию личностей и проработку травматического опыта. Фармакотерапия может быть рассмотрена для купирования симптомов депрессии и ПТСР.       Прогноз лечения во многом зависит от степени сотрудничества пациента и его готовности к работе над собой».       Эндрю читал заключения пациента и изучал заметки врачей до самой ночи. Завтрашний день обещает быть насыщенным: Миньярду предстоит встреча с Натаниэлем, которая, судя по записям, пройдёт отнюдь не гладко.       Очень повезёт, если Эндрю застанет Нила Джостена, а не Натаниэля Веснински. В своём везении Миньярд сильно сомневался.

***

      В палате под номером тринадцать, куда поселили Натаниэля Веснински, стояла гробовая тишина. Эндрю пару раз стучит в дверь. Ответа нет.       «Пять, четыре, три, два, один…» — отсчитывает Миньярд, открывает дверь и заходит.       Натаниэль смотрел в окно, стоя вплотную к подоконнику. Его руки, покрытые многочисленными полосами бледных шрамов, были спрятаны в карманы штанов на резинке. Эндрю, оценив внешний вид своего пациента, на шрамы больше не смотрел.        — Натаниэль? — с порога задаёт вопрос Миньярд.       Казалось, Эндрю просто хочет привлечь внимание Натаниэля к себе и обозначить своё присутствие. Но нет. Как только Эндрю зашёл в палату, он увидел, как напряглась спина Натаниэля и как расправились его плечи. Миньярд был уверен, что с его приходом Натаниэль удвоил свою бдительность. Своим вопросом Эндрю хотел вызывать реакцию, по которой сможет определить, кто именно перед ним стоит, Натаниэль или Нил.       Веснински разворачивает свой корпус и одаривает Эндрю взглядом. Холодным. Долгим. Оценивающим. Утратившие блеск жизни глаза Натаниэля медленно скользят вверх и вниз, секундой дольше задержавшись на уровне лица, изучая вертикальный прокол брови, и на чёрных повязках. Их края торчали из-под рукавов медицинского халата. Они закрывали половину кисти рук. Веснински неопределённо хмыкает, молча садится на кровать и смотрит сквозь Эндрю.       «Натаниэль», — заключает Миньярд.        — Как тебе здесь? — спрашивает Эндрю, двигая к себе стул.       В каждой палате стоит небольшой письменной стол и стул.       Натаниэль осматривает обстановку вокруг себя, лениво шевеля зрачками, словно только сейчас осознал, где он находится. Белые стены, кровать, мягкий матрас и искусственный цветок на подоконнике. Его ваза была привинчена саморезами. Комната находилась в идеальном состоянии: постель заправлена без единой складки, на маленькой тумбе лежит выключенный кнопочный телефон с зарядкой. На телефоне настоял официальный представитель Веснински — его дядя. Натаниэлю разрешено использовать мобильный лишь в присутствии персонала.        — Нормально.        — Что насчёт твоей одежды? — вновь задаёт вопрос Эндрю.       Натаниэль опускает взгляд на свои открытые руки, от и до исполосованные уродливыми рубцами. Они покрывали каждый сантиметр его кожи. Затем снова смотрит на чёрные повязки Эндрю.        — Рукава коротковаты.        — После нашей беседы Мэтт занесёт тебе другую рубашку, — кивает Миньярд. — Ещё пожелания?       Веснински отрицательно качает головой. Эндрю этого достаточно.        — Натаниэль, — начинает Эндрю. — Ты можешь свободно перемещаться по отделению, выходить на улицу и разговаривать с другими пациентами и сотрудниками. Для этого тебе не нужно спрашивать разрешения у меня или кого-либо ещё.       Веснински никак не реагирует. Бойд должен был сказать это Натаниэлю ещё вчера, при заселении в палату, уточнив некоторые детали. Например, чтобы выйти в город, Натаниэль обязательно должен оповестить своего лечащего врача и выбрать себе сопровождение. По решению суда ему не рекомендуется появляться в городе в одиночку.       Эндрю сомневается, что тот вообще в ближайшее время выйдет из своей палаты куда-то, кроме столовой.        — А если сбегу? — вдруг спрашивает Весниснки.        — Сбегай.        — Прям так?        — Как видишь. Я тебя не держу.       Натаниэль кривит губы. Эндрю снова задаёт вопрос:        — Как ты себя чувствуешь?        — Я не буду с Вами разговаривать о своём самочувствии, доктор… — Натаниэль прищуривается, чтобы разглядеть полное имя Эндрю на его бейджике. — Миньярд.        — Почему? — без удивления или претензии интересуется Эндрю. Он ожидал чего-то подобного от Натаниэля.       Веснински молчит. Эндрю решил, что тот уже не ответит.        — Вы хотите сделать меня слабым, — произносит Натаниэль. — Мне эта слабость ни к чему.        — Хорошо, — соглашается Эндрю. — Не разговаривай.       Не в принципах Эндрю пытаться наседать на пациента, если тот не настроен вести диалог.       В глазах Натаниэля мелькает секундная заинтересованность, которая после сразу же пропадает. Видимо, он не ожидал такого ответа. Во время суда на него всячески давили, чтобы вытянуть хоть что-то для отчётов и заключений. Здесь же такие методы не приветствуются. Суд прошёл, приговор вынесен, диагноз подтверждён несколькими врачами сразу. Куда им торопиться? Кевин со своими допросами может и подождать. У Дэя полно других дел, требующих его вмешательства.        — Всё? — уточняет Натаниэль.        — Всё, — утвердительно произносит Эндрю.       Остальное время, отведённое для консультации, они сидят молча. Когда Миньярд поставил стул на место и ушёл, намеренно не попрощавшись с Веснински, Натаниэль даже не посмотрел в его сторону.

***

       — Как всё прошло? — на следующий день спрашивает Рене.       Уокер находилась в ординаторской и поливала цветы. Эндрю садится в кресло с чашкой сладкого чая в руках.        — Пойдёт.        — Он хоть рот открыл? — Аарон стоял рядом и наливал себе кофе в кружку.        — Открыл.        — Ого, прогресс, — восхищается Аарон. Эндрю сарказм в голосе брата никак не трогает. — И чё сказал?        — Сказал, чтобы ты отъебался от него и занимался своими пациентами, — предельно честно говорит Эндрю.       Рене улыбается. Аарон закатывает глаза.        — Сдался мне твой рыжий полудурок, — шипит младший Миньярд.       Эндрю полностью игнорирует недовольство брата.        — Если ты так жаждешь с ним пообщаться, милости прошу, — говорит Эндрю Аарону. — Но, когда он пошлёт тебя нахуй, не беги ко мне жаловаться.        — Больно надо, меня этот два в одном не интересует, — фыркает Аарон.        — Как его состояние? — вновь подаёт голос Рене. Она надевает на руки перчатки и осторожно выдёргивает из земли сорняки.        — Никак, — отвечает Эндрю. — Очевидно, что ему некомфортно. Он мне не доверяет.        — СИОЗС или анксиолитики будешь назначать? — Уокер рыхлит землю. Цветы на её растениях никак не начинают цвести, хотя сезон уже наступил.        — Рано, — Эндрю смотрит на часы и встаёт с места.       Для начала нужно настроить минимальный контакт и понять, что творится внутри у Натаниэля. И когда запутанный клубок потихоньку начнёт распутываться, можно начать думать о лекарствах.       Сам для себя Эндрю решил, что прибегнет к таблеткам только в критическом случае. Он помнит своё собственное состояние, когда в молодости ему прописали подобные лекарства. Они действовали на него, как наркотик. Такое лечение не является терапией. Оно хоронит сознание пациента и делает из него лишённую интереса к жизни куклу.       По мнению Эндрю, врач-психиатр, использующий исключительно таблетки, не врач вовсе.       Эндрю выходит из ординаторской и идёт в палату номер тринадцать. Но перед этим стоит заглянуть в процедурную комнату.

***

      Мэттью Бойд стоял рядом со шкафом, где находились разные ампулы, шприцы, маленькие бутылочки этилового спирта, инструменты и прочее. В комнате стоял стойкий запах медицинских лекарств. Рядом с Бойдом была небольшая тележка для перевозки медикаментов, бинтов и других препаратов для пациентов.        — Как прошёл осмотр Весниснки? — Эндрю облокачивается о стену.       Медбрат неуверенно закрывает дверцу шкафа.        — Могло быть и хуже, — в голосе Мэтта мелькают нотки растерянности, как будто он сам сомневается в своём ответе.       Эндрю смотрит на Бойда в ожидании подробностей. Мэтт некоторое время мнётся.        — Миньярд, у него всё тело в шрамах. Парня словно поезд переехал несколько раз, а напоследок, чтобы наверняка, его облили керосином и устроили фаер-шоу. Я такого никогда на своей практике не видел! — наконец, выдаёт Мэтт. — Он сначала раздеваться не хотел. Я говорю, мол, надо, иначе не смогу его в палату положить. Он долго молчал, а потом всё-таки разделся. Лучше бы оставался в одежде…       Мэтта передёргивает. Впечатление от увиденного ещё не прошло.        — Дальше.       От услышанной информации на лице Эндрю не дрогнул ни один мускул в сожалении или сочувствии. Натаниэль в них не нуждался.        — Синяки были, гематомы. Ссадины ещё, — продолжает Мэтт. — На руках, на ногах, на спине. Везде. Его как будто лупило несколько человек разом. Ужасное зрелище.        — Он ходит в процедурную?        — Да, ходит. Наш травматолог назначил ему мази, хотя они мало чем полезны в его-то случае.        — И как? — спрашивает Эндрю, имея в виду реакцию Натаниэля на необходимость в использовании мази.        — Ну… Он предпочитает мазаться самостоятельно. По крайней мере сегодня и вчера было так.       Эндрю кивает. Далее тема разговора заходит о весе и общих анализах пациента. Утешительного во всём услышанном мало. Понятно, почему Натаниэль говорил о нежелании становиться слабым.        — Держи меня в курсе, — заканчивает диалог Эндрю.       После этого Миньярд покидает процедурную комнату.       Мэтт заглянет в кабинет Эндрю через пару дней и сообщит о желании Натаниэли посещать спортивный зал, находящийся на нижнем этаже больницы. Эндрю даст на это официальное разрешение.

***

      Вечер. Прохладный. Одинокий. Поздний. На улице зажгли фонари, двор больницы опустел, в некоторых окнах погас свет. Вокруг нет никого: ни гуляющих пациентов, ни следящего за ними персонала, ни раздражающих СМИ, так и норовящих сунуть свой нос, куда не следует.       Натаниэль смотрит на цветную обёртку чупа-чупса. Яркая, с нарисованными на ней фруктами, привлекающая взгляд.       Возвращаясь из спортивного зала после изнурительной тренировки, Весниснки получил несколько чупа-чупсов от невысокой девушки с аккуратным крестом на шее. В центре был распятый Иисус. Кончики её волос были выкрашены в пастельно-радужные цвета.        — Для хорошего настроения, — произнесла она, вручая несколько леденцов.       Натаниэль молча их принял и ушёл к себе.       Обёртка шуршит, пока Натаниэль бесшумно пытается снять её с леденца.       Бесшумно…       Старые привычки, выработанные со временем и закрепившиеся в мозгу в течение долгих лет, никуда не желали пропадать даже сейчас, когда он далеко от Эвермора, когда Натан мёртв, когда он под защитой Стюарта, когда контракт с Ичиро больше недействителен. Да Натаниэль сейчас один — скрываться нет смысла.       Гладкая поверхность чупа-чупса переливается в свете уличных фонарей. От вкуса сладкой карамели во рту вяжет. Непривыкший к конфетам Натаниэль хочет сплюнуть и выкинуть леденец в ближайшую мусорку. Было бы здорово вместо этого сделать глубокую затяжку и почувствовать, как дым наполняет лёгкие, но, увы, приходится довольствоваться тем, что есть. Другого аналога никотину он не нашёл.       Леденец под напором зубов раскалывается на две части. Палочка остаётся без чупа-чупса и начинает напоминать тонкую сигарету. Натаниэль вертит её пальцами и усмехается. Как это обычно бывает, непрошенные воспоминания сами лезут в голову. Маленькие, давно зажившие круглые ожоги неприятно жгут.        — Нравится, Натаниэль? — шепчет мерзкий голос на ухо. — Скажи, что нравится.       Нил ничего не отвечает, утративший способность говорить. В его рот затолкали комок тряпки. Он вжат в твёрдую кровать чужим телом, навалившимся сверху. Руки заломанны и скованны над головой наручниками, лишая возможности столкнуть оппонента и защититься. Из разбитого носа течёт кровь. Прожжённая кожа ноет. Отпечатки сигарет усеивают внутреннюю сторону предплечий.        — Молчишь? — в голосе слышится насмешка. — Как не типично для тебя, Натаниэль. Обычно не скупаешься на слова, а тут как воды в рот набрал. Впервые нечего ответить?       Нил предпринимает попытку вздохнуть. Выходит паршиво.        — За молчание полагается наказание.       Нил слышит, как чиркают зажигалкой. От дыма, который выдохнули ему в лицо, зажгло глаза. Тело накрывает новой волной боли. Уже такой знакомой и приевшейся. Зажжённую сигарету крепко прижимают к свежим ранам. Горячо. Нил вяло дёргает руками и зажмуривает глаза. Он чувствует, как кожа плавится под окурком. Снова и снова. Раз за разом. Вместо истошного крика — сдавленное мычание, заглушённое своеобразным кляпом. Вместо попыток выбраться — бесполезные дёргания и извивания, натирающие запястья до кровавых ран. В поблекших серо-голубых глазах бушует ненависть. И усталость.       Нил был загнанными в угол беззащитный зверем, обречённым на мучительную пытку.        — Рико… — неуверенный голос совсем рядом прерывает мучителя Нила. — Может, хватит?..        — Пошёл вон, — шипит Рико. На время пытки останавливаются.        — Я просто…        — Пошёл. Вон.        — Прости.       Неизвестный удаляется. Сквозь пелену невыносимой боли Нил не узнает обладателя голоса.        — На чём мы остановились? — издевательски спрашивает Морияма, стряхивая пепел с тлеющего окурка на оголённую кожу Нила и тщательно втирая его. — Ах да…       Ещё один ожог. И ещё один. И ещё. У Рико в распоряжении целая пачка, а на теле Нила достаточно свободных мест, о которые можно затушить сигарету, вжав её со всей силы и несколько раз провернув, чтобы красная отметина наверняка осталась навсегда.       Сил кричать больше нет. Нил пытался сопротивляться в самом начале, и за свои попытки получал удары в лицо. А потом ему что-то вкололи, и тело перестало слушаться. Рико не нравилось, когда кто-то шёл не по его сценарию. Он любил послушание и покорность. Своеволие было жестоко наказуемо.        — Наслаждайся, Натаниэль. Никто больше не получает от меня такого количества внимания.       Чужой язык облизывает ушную раковину Нила, пальцы зарываются в отросшие медно-рыжие волосы. Губы Рико спускаются ниже, оставляя засосы на бледной коже Джостена.       Мерзко.       Хочется содрать кожу, до которой касался язык Рико.       Нил больше не дёргается. Не может. Ни физически, ни морально. На этот раз смирение с неизбежным наступило быстрее, чем в прошлый.       Ослабшего Нила переворачивают на живот. Сознание затуманивается. Звук расстёгнутой молнии на брюках Мориямы становится началом завершающего этапа.       Натаниэль моргает, возвращаясь в реальность. Внутри стало липко и холодно от нахлынувшего кошмара прошлого. Захотелось принять душ. Он невольно смотрит на свои руки, закатывает длинные рукава рубашки и видит мелкие круглые рубцы, оставшиеся после той ночи. Жалкое зрелище. И далеко не самое страшное, что безнаказанно творил с ним Рико.       Зубы сжимают пластиковую палочку чупа-чупса, оставляя на ней вмятины.       Веснински его прикончит, как только выйдет отсюда. Желание сломать чужую трахею останется тлеть в Натаниэле надолго.       Вскоре воспоминания о Рико и днях, проведённых в Эверморе уходят, сменяясь мыслями о больничных буднях. Они проходили… спокойно. Даже слишком. Каждый день Натаниэль два раза посещал процедурную, чтобы воспользоваться мазью. Увечья постепенно проходили. Мэтт, глядя на заживающие ссадины и пожелтевшие синяки, показывал палец вверх и ободряюще улыбался. Ежедневно в палату заходил доктор Миньярд. Он, как и в их первую встречу, садился на стул и не произносил ни слова. Потом уходил, не прощаясь. После Веснински шёл на тренировку.       Одиночество Натаниэля продолжается недолго. Спустя время он слышит неторопливые шаги. Рядом с ним на расстоянии одного метра останавливается человек.       Доктор Миньярд.        — Куришь?       Это были первые слова, которые доктор произнёс спустя несколько консультаций, прошедших в абсолютном молчании. На нём не было халата, только чёрная футболка и повязки. Это создавало впечатление неофициального общения, словно они старые приятели или коллеги, вышедшие на перекур после рабочего дня. Повседневная одежда доктора иллюзионно стирала регламент врача и пациента.       Натаниэль кивает. Доктор достаёт из кармана брюк пачку красные Мальборо и передаёт одну сигарету Натаниэлю. Веснински берёт её в руку, не задавая никаких вопросов. Лёгкий вес сигареты, зажатой между пальцами, вселяет в Натаниэля чувство умиротворения.       Под внимательным взглядом своего пациента доктор Миньярд поджигает сначала свою сигарету, а потом — сигарету Натаниэля. Никотин тепло расползается по телу Веснински. Курят они в привычной тишине. Ни слов, ни эмоций, ни сожалений. Расходятся каждый в свою сторону тоже молча, без прощаний и пожеланий спокойной ночи.       Теперь, помимо дневных консультаций, они каждый вечер встречались на улице, чтобы покурить. Без чужих глаз. Без чужих лиц.

***

      Бывали дни, когда выйти во двор не получалось из-за дождя.       Тогда доктор Миньярд приходил в палату Натаниэля и снова садился на стул. Каждый раз Эндрю занимался своими делами, не трогая самого Натаниэля. Веснински это устраивало. Доктор Миньярд в принципе не вызывал в нём отторжения или раздражения, как это было с врачами, приставленными к нему во время судебных разбирательств. Он услышал его с первого раза и не пытался выпытать информацию про Натана или Нила Джостена. Натаниэль не чувствовал опасности рядом с доктором Миньярдом, но и не доверял ему, сохраняя между ними дистанцию.       На этот раз доктор принёс с собой документы. Папка не имела каких-либо обозначающих знаков, файлов с бумагами в ней было много.       Лечащий врач по-прежнему ничего не говорит. Он тихо просматривает папку и периодически переводит взгляд на бушующую погоду на улице. Натаниэль изучает острый профиль, устало подперев голову рукой, и подмечает, что, помимо пирсинга брови, у доктора Миньярда проколоты уши. Три серёжки с правой стороны, и одна — с левой. Отлиты они так же из темного металла, как и штанга в брови.       Эндрю чувствует на себе изучающий взгляд Натаниэля. Без колебаний и переглядок Миньярд достаёт из кармана портмоне и закуривает в палате. Натаниэль тоже получает сигарету.       Никаких разговоров, никаких лишних взаимодействий, будто доктор находился в палате один. В какой-то степени подобное поведение забавляло Веснински.        — Разве врачам позволено курить в палатах своих пациентов? — спрашивает Натаниэль, впервые становясь инициатором диалога.        — Предпочитаешь курить под ливнем? — глаза Миньярда с папки метнулись к Натаниэлю. Во взгляде Эндрю ничего не изменилось.       Тот же янтарь, та же томность. Казалось, в них скрывается бездна. Натаниэль не прервал зрительного контакта.        — Нет, — выдыхает Веснински вместе с дымом. На самом деле ему было плевать, где курить.       В ответ Эндрю только пожимает плечами, мол, тогда остаёмся и курим тут.       Через несколько минут, закрыв папку с документами, он тушит сигарету о керамическую тарелку, продолжая смотреть на Натаниэля. Потом, как и всегда, уходит.

***

       — Недопустимо курить в палате. Ты соображаешь вообще? — Аарон тенью нависает над своим братом, буравя его недовольным взглядом. — Ты и так постоянно нарушаешь правила, когда куришь на территории больницы, а теперь решил вбить последний гвоздь в этот запрет?        Эндрю ничего не отвечает. Не видит в этом смысла. Курит и курит, и что с того? Никто же не умер.        — А у него реально всё тело в порезах? — встревает Ники, вновь начиная тему с Натаниэлем. — А лицо? Такое же, как на фотках?        — Ники, — рычит Аарон.        — Ну мне же интересно, — недовольно фырчит Хэммик. — Я ещё ни разу его вблизи не видел!        — Тебе и не положено, ты детский клинический психолог! — Аарон переключает своё внимание на Ники. — Ты если его увидишь, у тебя у самого травма будет!        — Одно другому не мешает!        — Ники, — Эндрю смотрит на кузена. — Шрамы — это результат битвы за выживание. Награда за пережитую боль. Попытка остановить саморазрушение. Способ не сдохнуть из-за несправедливости мира. Поэтому люди их прячут.       Ники замолкает, осмысливая слова кузена. Аарон ругает Ники за его любопытство и советует в ближайшее время не подходит к Натаниэлю, пока его впечатлительность не убавиться. Хэммик соглашается, пребывая в расстройствах. Эндрю покидает ординаторскую.

***

       — Как дела? — спрашивает Стюарт. На фоне слышится копошение и шелест бумаг. Наверное, дядя был на рабочем месте.        — Я в порядке, — отвечает Натаниэль, сидя на кушетке в процедурной. Рядом своими делами занимался медбрат Мэттью Бойд.       Когда у Натаниэля зазвонил телефон, а на экране высветилось имя контакта «Стюарт Хэтфорд», Весниснки взял телефон и послушно отправился на поиски персонала, чтобы поговорить под присмотром.        — Нил? Или Натаниэль?        — Второе, — подсказывает Веснински. Дядя согласно мычит.        — Лечишься?        — Нет.        — Почему? — в голосе Стюарта мелькает недовольство. — Ты уже две недели там торчишь.        — Мне это не надо.        — Натаниэль… — Хэтфорд устало выдыхает. — Мы ведь разговаривали с тобой на эту тему. Если в твоём лечении не будет никакого прогресса, то тебя могут после следующего заседания перевести в специализированную психиатрическую больницу с интенсивным наблюдением.        — Я помню.        — Мне нужно больше времени, чтобы замять твоё дело, понимаешь? Так что, прекращай, — говорит Стюарт. — Тебя не устраивает твой врач? Давай назначим другого.        — Устраивает.        — Тогда в чём дело?        — Я… — Веснински облизывает сухие губы. — Просто не хочу.        — Натаниэль, — Стюарт немного понижает и смягчает голос. — Ты должен проходить терапию. Не отказывайся от лечения. Мэри бы вряд ли одобрила твою затею с протестом.       Мэри.       От упоминания имени матери в груди болезненно сжалось сердце.       Ей бы и правда не понравилось поведение Натаниэля. Он представил, с каким неодобрительным упрёком на него смотрит Мэри, готовая выбить всю дурь из его головы. По её мнению, любая болезнь была источником слабости. Ты теряешь концентрацию, внимательность, бдительность и становишься открытой мишенью.       Натаниэль выпрямляется, игнорируя сдавившую рёбра тяжесть. Он частично разделял позицию матери, но доктору Миньярду выдал противоположную версию. В его словах тоже была правда: для своего сознания Натаниэль стал непробиваемым щитом, сделав так, чтобы больше никто ни смог причинить им боль.        — Хорошо, — соглашается Веснински.        — Пообещай мне, — настаивает Стюарт.        — Обещаю.        — Молодец, — Натаниэль уверен, что Хэтфорд улыбнулся. — Позвоню через пару дней. Будь паинькой, Натаниэль.       Звонок прерывается.       Мэри.       Мама.       Натаниэль ощущает острое желание прикоснуться к её сухой огрубевшей коже, вдохнуть запах её волос и спрятаться от всего мира в надёжных материнских руках, уткнувшись носом в изгиб её шеи. Она всегда знала, что делать и как быть. Наверное… Нет, мать точно отлупила бы его за то, что он так долго мешает процессу лечения. Слишком много потрачено времени впустую, и никаких результатов. Время — непозволительная роскошь для них. Было… Было непозволительной роскошью.       Натаниэль едва заметно покачнулся, словно на секунду потерял опору.       Это не скрылось от взгляда Бойда.        — Всё нормально? — Мэтт смотрит на него с беспокойством.       Весниснки кивает. Встаёт с места и доходит до своей палаты.       Осознание. Страшное осознание обрушивается на Натаниэля. Он больше никогда её не увидит. Она мертва. Она правда мертва. Он держал её тело в своих руках, когда последний вдох сорвался с её искусанных губ.        — Мама, — тихо шепчет Нил. — Мама!       Женщина кашляет кровью, лёжа на коленях сына, дрожащими пальцами зажимая смертельную рану, которую оставила ей Лола. Рана кровоточила без остановки.       Это был конец.       Они нашли их. Спустя семь лет бега люди отца нагнали их на границе Южной Калифорнии и нанесли сокрушительный удар. Мэри приняла его на себя, закрыв сына своим телом. Сильная, смелая, непоколебимая. Она без страха встала между несущей смерть пулей и Нилом, а после бежала, истекая кровью и крепко держа его за руку. Её хватка не ослабла ни на секунду.        — Абрам, — хрипит мать. Её грудь тяжело вздымается. — Выживи.        — Мама…        — Слышишь меня? — даже на краю жизни и смерти взгляд Мэри жесткий, голос по-прежнему полон власти и решимости.        — Да.        — Клянись. Клянись, что ты не дашь себя убить, что никто не посмеет отобрать твою жизнь.        — Я клянусь.       — Молодец, — шепотом произносит Мэри. Выбив из сына обещание, она заметно ослабла. Её голова упала на его руки. Будто именно его «клянусь» ей и нужно было услышать перед смертью.       Нил сглатывает режущий горло ком.        — Мама…        — Живи, Абрам. Живи. Пожалуйста, живи.        — Спасибо, мама.       Слабая улыбка трогает губы Мэри. Она прикладывает заметные усилия, когда поднимает руку и ласково гладит лицо Нила, вкладывая в этот жест всю свою невысказанную любовь.        — Я всегда буду рядом, Абрам.       Нил перехватывает руку матери, прижимает к своим губам и задыхается.       Она всегда будет рядом.        — Я знаю, — едва заметно кивает Нил.       Мэри смотрит на сына. Запоминает его лицо, сияние его глаз, вьющиеся рыжие волосы.       Её взгляд стекленеет. Она уходит быстро, больше не в силах бороться с нависнусшей над ней смертью. Напоследок она не плачет, не прощается, не сожалеет. Она сделала всё, что было в её силах. Она помогла дожить своему сыну до двадцати лет. Она показала ему весь мир, научила смеяться, научила выживать.       Мэри покидает Нила с чувством выполненного долга.       Нил прижимает безжизненное тело матери к себе, согревает её холодные руки судорожным горячим дыханием и чувствует, как внутри что-то ломается.       Натаниэль смотрит в потолок.       Мама осталась там, в Южной Калифорнии. Её тело сожгли люди отца. А он смотрел, как языки пламени пожирают Мэри, оставляя после себя стойкий запах гари и пепел. Он смотрел и не позволял себе отвернуться. Не имел права. Не тогда, когда мама уходила в свой последний путь. После того, как обгорелые кости сложили в контейнер, его скрутили и повезли в Балтимор.       Так и закончилась их история.

***

      Эндрю скидывает с себя халат, кладёт в карман джинсов пачку сигарет и спускается вниз. Натаниэль уже стоит там, глядя на луну. Сегодня она была полная. Впервые за долгое время.       Миньярд останавливается и присматривается. Что-то изменилось. Цепкий взгляд скользит по чуть ссутуленной осанке и расслабленной позе.        — Нил, — произносит Эндрю, осознав, что именно привлекло его внимание.       Это был Нил. Не Натаниэль.       Натаниэль всегда напряжён, он держит ухо в остро и никому не доверят. Эндрю провёл с ним достаточно времени, чтобы привыкнуть к языку его тела и моментально заметить изменения.       Джостен поворачивается к Миньярду. На лице лёгкая полуулыбка.        — Заметили всё же, доктор, — мягко говорит Нил.       Эндрю никак не комментирует появление второй личности. Обыденным жестом он протягивает Нилу сигарету. Тот принимает её, но не подносит к губам и не курит. Он просто вдыхает дым носом до тех пор, пока фильтр не дотлеет до конца.        — Доктор, — зовёт Нил.       Эндрю склоняет голову, показывая, что слушает. Джостен выдерживает паузу.       «Думает. Взвешивает. Оценивает», — догадывается Миньярд. Эндрю не торопит.       Нил собирается с духом и смотрит Эндрю прямо в глаза. Открыто. Свободно. Их глубокий синий цвет напоминает спокойный океан. Миньярд сохраняет между ними тишину.        — Я готов с Вами поговорить. Но при одном условии.        — Каком?        — Как насчёт правды за правду?