Проклятое наследство

Давным-давно, когда мир ещё различал дыхание богов и проклятий, имя Рёмен Сукуна звучало как предвестие беды. Не было ни света, ни молитвы, что могла бы изгнать его силу, и никто, даже сильнейшие из колдунов, не мог уверенно сказать, кто он на самом деле — человек, демон, безликое проклятие или всеведущий бог кары. Но однажды случилось то, чему не верит история: он встретил женщину. Никаких писаний о ней не осталось — ни имени, ни рода, ни причины, по которой его взор пал именно на неё. Говорят, была она обыкновенна: ни пламени в голосе, ни грома в поступи, ни сияния во взгляде. И всё же от их единения, как от затаённого греха, родилась ты. Твоё рождение сразу сокрыли — все разом решили, что тебя быть не должно, и вскоре погрузили в вечный сон, нечто близкое к смерти. Минули столетия, сменились эпохи, исчезли империи, а ты всё спала, пока чья-то неосторожная рука не взломала печати судьбы. Ты выглядела как обычная девушка, чьи шаги не оставляли шрамов на земле, а глаза казались мягкими. Но внутри тебя — буря. Необузданная, древняя, тёмная буря. Наследие отца не сгинуло: оно дремлет, шепчет тебе сквозь кровь, рвётся наружу — и нет на этом свете уз, что могли бы сдержать его надолго. С тех пор как ты пробудилась от векового сна, мир снова попытался тебя осмыслить — как аномалию. Тебя изучали, окружали барьерами, вызывали на разговоры, проводили ритуалы… Их было много: маги и проклятиеведы, старцы с гор, отрешённые монахи, проклятые медиумы. Одни стремились заключить твою силу в печати, другие — выжечь её святынями, третьи — попросту стереть твоё имя с лица земли, чтобы не осталось следа. Но ты не поддавалась ни словам, ни формулам, ни боли. Они не видели тебя — они видели Сукуну в тебе. И пытались бороться с ним, забыв, что ты — не он. Ни один из них не пытался понять, что именно внутри тебя пульсирует в этом древнем мраке — злость или защита, хаос или мольба быть нетронутой. Один лишь человек не бежал. Сатору Годжо не стал очередной судьёй и не взвешивал твою душу на весах истины. После и вовсе стал тем, кто не со страхом смотрел в глаза, а с жутчайшим пониманием. Умел молчать, умел не задавать ненужных вопросов — так шли месяцы. В тебе сменялись приливы и отливы: некоторые дни ты была почти как человек, иные — едва ли не чудовище. Ты пыталась жить как все — дышать, ходить, учиться даже! — и Сатору всегда был рядом. Он легко подстраивался под твой ритм, которым ты владела с натугой. Когда твой голос глох, он говорил за двоих — так, о мимолётном чём-то… Не то чтобы ты могла сказать, что с ним ощущала себя живой, — но, по крайней мере, и не мёртвой. Изредка улавливала, что смотрит на тебя не как на ученицу или проклятие, и в такие моменты становилось не по себе. Сегодня воздух словно гудел с самого утра; небо выгорело до нестерпимо белёсого оттенка, будто кто-то стёр с него и облака, и синеву, оставив лишь плоскую, равнодушную пустоту кругом. В груди ныло, давило, жгло, словно под рёбра подложили тонкую, нагретую на солнце пластину металла. Ты убеждала себя, что всему виной недосып: ведь уже не впервой лежать ночью с открытыми глазами, вслушиваясь в тиканье часов и в собственное сердцебиение, и с наивным упрямством надеяться, что утро принесёт облегчение. Всё это — ложь. Ты часто себе лгала. Пожалуй, чересчур часто — так, что и не приметила, как это стало рутинной частью дня. Все эти долгие месяцы ты старалась цепляться за тот дурацкий чёрный чай, за глупые саторовские шутки, за звонкий голос и даже запах стиранной одежды. И всё же под всей этой наигранной ровностью затаивалась тёмная, тугая, как свёрнутая в клубок пружина, мысль, которой ты боялась дать форму. Мысль, от которой становилось холодно даже в этой выжженной белёсой среде. Убить. Резко моргнула, словно по лицу ударила чья-то ладонь. Ты вздрогнула всем телом, перехватив взглядом движение в стороне: над крышей, тяжело хлопнув крыльями, взмыла чёрная птица. Кружок, ещё один — и тёмное перо, сорвавшись с крыла, медленно заколыхалось, теряя высоту, и скользнуло в сторону пустого двора, будто несущее недобрую весть. «Осень скоро…» — прозвучал в голове глухой, едва не чужой голос. Или уже? Осень… скорбный сезон сгоревших листьев. Скоро ли? Мысль оборвалась. Убить. Пальцы сжались так, что кожа на костяшках побелела, суставы жалобно хрустнули, а ногти впились в ладонь — больно, больно, больно! — и всё же недостаточно, чтобы отвлечься. Убить. Распороть. Разорвать. В глазах медленно начало темнеть: крошечные чёрные точки дрожали на краю взгляда, как стайка мошек в полуденном мареве. Туман в глазах густел, заползая из краёв к центру. Изнутри что-то поднималось — не то боль, не то рвотная волна. Ты наклонилась к раковине, вцепившись в её ледяной, гладкий край: пальцы то и дело соскальзывали, но ты упорно удерживалась. Шея взмокла, по вискам растёкся жар, в ушах звучал противный писк, а воздух стал плотным, тёплым до удушья, и в лёгкие он никак не входил. Глаза вглядывались в раздвоенное отражение — жутко. Боль поступала волнами, тело становилось тесным, кости словно так и просили разломать их изнутри. Разжав пальцы, ты заметила оставшиеся багровые, чуть припухшие следы от собственных ногтей на коже. А потом с потолка упала капля, за ней — другая. Откуда? Почему? Глаза судорожно зажмурились. Ты отшатнулась — шаг получился неуклюжим, пятка зацепила край коврика, и спина глухо ударилась о стоящую позади полку. Дерево, не выдержав, хрустнуло; тонкий треск раздался по комнате, и полка разлетелась на куски, осыпав пол гулким дождём банок и флаконов. ⸻ Как ты оказалась на улице, память не удержала. А затем — вот ты уже стоишь посреди города, которого не узнаёшь. Всё вокруг застыло в странном полумраке. Воздух густ от пыли и копоти; он царапал горло, оседал на ресницах, хрустел на зубах. Под ногами — не ровный асфальт, а растрескавшееся, прожжённое полотно, на котором среди каменной крошки лежали искорёженные осколки стекла, обугленные клочья ткани и чужие, мёртвые пальцы, сжимавшие что-то ещё мгновение назад. Дома, ещё недавно стоявшие сплошной стеной, перекосило и надломило: одни сложились внутрь, как пустые коробки, другие горели изнутри, выплёвывая в окна густое оранжево-чёрное дыхание. Где-то сбоку раздался протяжный, рвущий крик ребёнка, за ним — сорванный, хриплый женский и тяжёлый мужской, совсем рядом, будто обращён он прямо к тебе. Но ты не отреагировала. Стояла лишь, застыв в этом гуле, и пыль, медленно оседая, ложилась на твои плечи. Небо почернело, гарь поднималась вязкими, тяжёлыми пластами, так что и солнце исчезло, растворившись где-то за их толщей. Вдалеке послышался глухой удар, и земля под ногами едва заметно дрогнула: это неподалёку рухнул строительный кран, перерезав небо своими тросами. Следом пришла волна горячего воздуха. А ты только дышала — тяжело, с усилием, — и казалось, что весь кислород в радиусе километра кто-то вычерпал дочиста. Руки саднили от мелких ссадин, ногти были забиты чем-то тёмным — землёй, наверняка… или кровью. Под ногами расплылось целое густое, почти чёрное озеро с тусклыми бликами. У самых ступней лежали тела — старик в погнутых очках, всё ещё держащий смятый пакет с батоном; молодая женщина с распахнутым рюкзаком, из которого рассыпались книги, и одна из них обуглилась, сгорев наполовину; дальше — кто-то ещё, и ещё… Сил не хватало разглядывать их лица. Ты моргнула — раз, другой — и только после этого вернулось зрение, вернулось дыхание, вернулось ощущение собственного тела. До этого момента ты словно стояла не здесь, а краски кругом смешивались в бесформенную серую жижу. Но теперь всё вокруг проступало с мучительной ясностью: каждый сгоревший дом с просевшими стенами и обвалившимися окнами; каждое неподвижное тело, раскиданное среди каменной крошки и лохмотьев; дым, вгрызающийся в горло; слабая дрожь земли под ногами, что напоминала зверя, которому сломали хребет, но тот продолжал дышать. Всё это — твоё. Твоя работа. Каждый из этих камней, каждая капля крови, каждая воронка в асфальте носила твой след. И ничего — ни слова, ни сила, ни время — уже не могли повернуть назад то, что произошло. Трупы лежали повсюду: одни, с остекленевшими глазами, всё ещё смотрели в безоблачное небо; у других лиц уже не осталось вовсе; кто-то распался на фрагменты, разбросанные по асфальту. Их оказалось больше, чем ты ожидала увидеть. Одно из них оказалось так близко, что рука его почти касалась твоего ботинка. Затошнило. Неясно — от густого, душного жара, от сладковатой, тошнотворной вони или от осознания, которое никак не желало оформиться в слова: неужели это действительно сделала ты? А потом всё это — гул, звон, удушливая жара — будто разом отступило. Сквозь плотную, серо-золотую пыль медленно проступил силуэт, который шагнул, как ощущалось, из иной, более ясной, чем эта, реальности. Звон перекрыл звук ритмичных шагов — он приближался неторопливо, с ужасно уверенной точностью. Сатору. Ты не сразу его узнала: он подошёл почти вплотную и, не проронив ни слова, задержался рядом, глядя на тебя сверху вниз — долго, слишком долго. — Ты помнишь, что сделала? — спросил Годжо тихо, без тени укора и удивления — просто правду знать хотел. Вопрос повис между вами, ответа не последовало. Не потому что не нашла слов — их не было вовсе. — Ладно, — выдохнул он, слабо кивнув. — Я понял. Сатору стоял так близко, что от этого хотелось либо шагнуть назад, либо — наоборот — уткнуться в его плечо и навсегда исчезнуть. Но он отвёл взгляд, повернулся, едва не было зашагал прочь, и вместе с ним куда-то исчез весь воздух. Высоко, за обугленной линией крыш, вновь тяжело взмыла чёрная птица, вырвавшись из самой пыли. Крылья её резали воздух, и каждый взмах отзывался в тишине едва слышным трепетом. Одно перо, сорвавшись, как и тогда, медленно поплыло вниз, сужая круги в беспомощном кружении, словно упрямо стремилось к невидимой точке. И ты неотрывно наблюдала за ним, не зная, кто коснётся земли первым — оно или ты.