Штиль

Елена приобнимает меня за плечи, направляя, чтобы я не споткнулась на ступеньках и не сверзилась в бездну вслед за Фернандо. Она говорит: — Пойдем, милая… — Он… он… он мертв? – лепечу я. — Тише, тише, - воркует Елена, но я и без того не повышаю голос, не плачу и не кричу. У меня не осталось на это никаких ни моральных, ни физических сил. Мысленно я далеко. Дома. В тепле и безопасности. Здесь присутствует только моя оболочка. Фантик от конфеты. Куколка-барби с подавленным и грустным лицом, с которой чокнутая старуха может играть, как ей вздумается. — Но… - слабо спорю я, - нужно вызвать врачей… полицию… спасателей… — Конечно, милая, - легко соглашается Елена, - мы все сделаем, не волнуйся об этом. Тебе нужен покой. Вечный покой – мрачно добавляю я про себя. Я молчу. Я не знаю, что еще можно сказать, и, кажется, лимит слов исчерпан. Мне остается лишь сдаться. Пусть ведет меня – хоть в комнату, хоть на убой. За меня некому заступиться. Кайло, если ему вообще можно доверять, в чем я сильно сомневаюсь после предсмертных откровений Фернандо, далеко. Сам Фернандо мертв. Мертва и добродушная великанша Лайла. Я один на один с гребаным островом и обосновавшейся здесь кучкой психов. Мне никто не поможет. Меня никто не спасет. Я не представляю себе, кто из уцелевших мог бы стать моим новым союзником. Точно не Елена, безумный Саид, Вероника, и без того мечтающая меня прикончить, или мутный Ник. Остальные – темные лошадки, я боюсь строить предположения, что у них на уме. Едва ли что-то хорошее. Иначе они бы не попали на остров. Я безропотно позволяю отвести себя в комнату – умыть от слез (я все-таки плакала, хотя не заметила, как это произошло) и накормить горячим, но невкусным обедом. Скорее всего, тот, кто его приготовил, не очень старался, в отличие от бедняжки Лайлы. Это пресная, аскетичная пища, предназначается лишь для того, чтобы утолить голод, а не услаждать вкусовые рецепторы. Еда падает в пустоту в моем животе. Однако, мне все же удается ненадолго взбодриться и вырваться из оцепенения. Я вижу в руках Елены стакан воды и знакомый пузырек таблеток. Это действует на меня подобно ледяному душу или разряду электрошока. Я вздрагиваю, забиваюсь в угол кровати, и судорожно трясу головой. — Нет-нет-нет, - твержу я, - пожалуйста, не надо! Умоляю… Только не делайте это со мной! Не делайте мне больно! Как ни странно, Елена не настаивает. Она слегка вздыхает, убирает флакончик в карман кардигана и нежно касается моей руки. — Как скажешь, - терпеливо изрекает она, - это просто успокоительное, Рей, но если ты не хочешь его принимать, никто не будет тебя заставлять. Ложь – хочется воскликнуть мне. Ложь, как и все на этом острове. Я на собственной шкуре убедилась, что никакое это не «просто успокоительное». Картины жуткого сна до сих пор стоят у меня перед глазами. Сна, где я была беспомощной и беззащитной игрушкой в чужих руках. Впрочем, это не далеко ушло от реального положения дел, разве что только у постели еще не выстроилась очередь из желающих воспользоваться моим обездвиженным телом. — Бедная девочка, - тем временем говорит Елена, и демонстративно пригубляет воды из стакана – мол, она не отравлена, зря я боялась, - тебе, конечно, пришлось нелегко. Мне так жаль! Но ты же понимаешь, что Саид не хотел навредить Фернандо? Это трагическая случайность. Я, между прочим, всех предупреждала, просила быть осторожнее на этой ужасной лестнице… А вы носитесь туда-сюда, как малые дети! Закрой свою поганую пасть, - думаю я. Я не хочу ей отвечать, не хочу ее слышать и видеть. Я сползлаю по стене, и отвернувшись к ней лицом, утыкаюсь носом в подушку. Ткань влажная, а перья внутри сбились комьями. Елена подтыкает мне одеяло и гладит по голове, и ей сказочно повезло, что мое состояние не позволяет мне открыто проявлять агрессию. В иных обстоятельствах я цапнула бы ее за руку только за то, что она смеет ко мне лезть. Это не в моем характере, но они сами меня довели. Я чувствую себя загнанным зверем, с которым забавляются, прежде чем пустить в расход. Зверь шипит, скалит зубы, но признает, что его будущее предопределено. Но… Почему-то мне кажется, что меня не убьют. От меня им нужно что-то другое. И лучше я сброшусь с обрыва, чем узнаю правду. Фернандо… он и сейчас лежит там? – гадаю я. Или море забрало его, сочтя достойной жертвой? Водятся ли здесь акулы, что приплывут на запах крови и устроят пиршество из мертвой плоти, или несчастный так и будет торчать, насаженный на иглы скал, пока крабы обгладывают его лицо, а чайки выклевывают глаза? В любом случае его постигла кошмарная участь. Вот куда приводят поиски истины. А ведь он был моим шансом на спасение! Мы могли бы сбежать отсюда вместе. Одной мне точно не справиться… Одна я… Я всхлипываю, но, кажется, я так много ревела в последнее время, что у меня попросту закончились слезы. В конце концов, сколько можно? Стенания, мольбы и плач не помогут. Никто не поможет. Мне остается только принять неизбежное. Я поражаюсь смирению, с которым размышляю об этом. И в целом… боже, опять… Конечно, эта сука не настаивала на принятии «успокоительного»! На сей раз отрава была подмешана в еду. Это единственное объяснение неестественному умиротворению, что наступает в моей душе, наполняя каждую клеточку тела спокойствием и тишиной. Что же… В каком-то смысле я даже благодарна своим тюремщикам: лучше пребывать в эйфорическом забытье, чем сойти с ума, гоняя одни и те же безнадежные мысли по кругу. Я засыпаю.

***

Ночью вой ветра смолкает. Я вслушиваюсь в наступившее затишье, и оно меня злит. Мне хотелось бы различить грохот волн, что вздымаются до самого здания, словно силясь стереть его с лица земли, слизнуть со скалы и уволочь обломки в темные пучины моря. Буре внутри меня необходима созвучная ей буря снаружи. Тишина надсмехается надо мной, маленькой и беззащитной против мрака, сгустившегося со всех сторон. Я – одинокое суденышко среди недвижимых вод. Но я не одна. Я чувствую чье-то присутствие в комнате, заставляющее меня встрепенуться и смахнуть путы сна. Я готовлю себя к самому худшему, открываю глаза и не верю тому, что вижу. На краю моей постели сидит Лайла – живая и невредимая, пусть и мертвенно-бледная в тусклом свете лампы. На ней то же уродское цветастое платье, что и в первый день, из-за которого я вообразила себе их дружбу с Вероникой. Лайла ободряюще улыбается мне и призывно разводит руки. Я бросаюсь к ней, и ее огромные лапищи чуть не ломают мне хребет, прижимая к ее плоской груди. Ее тело холоднее камня. Ничего удивительного, если она разгуливает в летних шмотках в такой дубак. Ее безрассудство впечатляет меня сильнее, чем внезапное появление из небытия. — Ты жива! – восклицаю я, чуть не плача, - ты… но… мне сказали… — Жива, - подтверждает Лайла, - как видишь. Ну, чего ты развела сырость, малявка? Я окончательно сбита с толку и не понимаю, что к чему. Выходит, все произошедшее было затянувшимся страшным сном? — Но… яд… - припоминаю я. — О, такую лошадь, как я, не так то просто убить, - со смешком заверяет Лайла, - хотя не советую тебе экспериментировать. Промывка желудка – процедура пренеприятная. Мне уже куда легче. Мы вернулись. — Так вы правда были там… - не унимаюсь я, - на большой земле… — «Большая земля», - издевательски повторяет Лайла, - ты тут совсем одичала, островитянка? Еще не начала охотиться за чайками, чтобы сожрать? — Фу, гадость, - кривлюсь я. Лайла треплет меня по волосам, встает и потягивается. Она настолько огромная, что почти достает до потолка тесной убогой комнаты. Один ее широкий шаг – и она уже стоит возле шкафа, задумчиво всматриваясь в его недра. Пока я судорожно пытаюсь уложить в голове ее триумфальное возвращение, Лайла по-хозяйски извлекает железные плечики с моим белым платьем. Не припомню, чтобы я развешивала одежду, по обыкновению оставив ее валяться в спортивной сумке, но я уже ничему не удивляюсь. — Как на счет отпраздновать? – лукаво спрашивает Лайла, - мое воскрешение из мертвых. — Хм… - сомневаюсь я, - ладно… Мне неловко переодеваться в присутствии посторонних, независимо от их пола, но, судя по всему, моя гигантская подруга не собирается оставлять меня одну. Спасибо, что хотя бы не пялится, когда я стаскиваю теплый свитер и пижамные штаны, в которых спала, чтобы натянуть на себя платье. Ткань неприятно холодит кожу, а шершавое кружево щекочет соски, стоящие торчком. Их заметно и через платье. Я злюсь на свое тело, но не могу приказать ему реагировать иначе. Лайла берет меня за руку и ведет вниз, на кухню, один вид которой заставляет мой желудок совершить кувырок, словно это не великанше, а мне его недавно прочищали от яда в больнице. В помещении никого нет. Где же тогда праздник по случаю «второго рождения» Лайлы? Или подразумевалось, что мы будем вдвоем? Какая честь! Я ошиблась. Великанша толкает дверцу в дальнем углу, прежде мной незамеченную, и за ней обнаруживаются ступеньки, вырубленные прямо в скале, вроде тех, снаружи, с которых сверзился Фернандо. Я медлю, не осмеливаясь ступить в темноту, и Лайла мягко подталкивает меня вперед. Стоп! Он тоже жив? — Фернандо, - вырывается у меня, - он… Лайла оставляет мою реплику без ответа, а я сомневаюсь, что упоминание имени тянет на полноценный вопрос. Наверное, она не поняла, что я пытаюсь сказать, или попросту не расслышала. Меня раньше частенько ругали за привычку бубнить под нос. Лайла идет за мной, и наши шаги гулко отражаются от неровных стен, покрытых капельками конденсата. Скоро свет с кухни остается позади, и я перестаю видеть что-либо вообще, продвигаясь наощупь. По мере спуска вниз воздух становится все более влажным, а тьма вокруг более плотной. Пахнет тиной и водорослями. Наконец я вижу впереди призрачное свечение. Я ежусь, и, выдохнув на просвет, замечаю крошечное облако пара, быстро растворяющееся в насыщенном влагой воздухе. Лестница завершается ровной площадкой из камня, скорее всего, естественного происхождения, как и пещера вокруг. Я изумленно присвистываю. Это не подвал, не погреб или бункер со стеллажами, доверху набитыми тушенкой на случай третьей мировой войны. Это настоящая, мать ее, пещера! Как в кино: с высокими сводами, со сталактитами и сталагмитами, с узкой расщелиной наверху, в которую светит луна. Пожалуйста, господи, пусть здесь не водятся летучие мыши! – молюсь я про себя. Мне не хочется, чтобы они набросились на меня и запутались в волосах. Летучие мыши – тут же осаживаю я себя. Это действительно то, чего ты боишься? Пещера выглядит так, будто здесь обитает нечто похуже. Мое воодушевление мигом сменяется неясной тревогой, а следом за ней приходит вполне реальный физический дискомфорт. Площадка затоплена. С последним шагом я погружаюсь до колен. Кроссовки мгновенно промокают, а шерстяные носки облепляют икры, как водоросли. Черное полотно перед нами, не порода, а вода. Ледяная вода. А мне и без того холодно в летнем платье. Кажется, это что-то вроде подземного озера. И в иную погоду и точно не в ноябре, я бы с удовольствием оценила все прелести этого природного шедевра, скрытого от всего мира утесом, но сейчас я хочу одного: выбраться из этой подозрительной лужи. — Прикольно, но очень уж тут холодно, - с наигранной беззаботностью говорю я, - может, пойдем наверх? Не самое лучшее место для вечеринки… Я затыкаюсь, наткнувшись на взгляд Лайлы. Он сообщает, что мне не позволят уйти. Она не позволит. Они не позволят. Повернувшись обратно к озеру, я различаю тени остальных, выстроившихся полукругом вдоль стен. Кайло – центр фигуры, образованной его послушниками. Рваный блик от луны падает ему на макушку, делая волосы не черными, а седыми. Он неподвижен. Он ждет. Лайла подводит меня к нему, и занимает последнее место, замыкающее круг. Происходящее нравится мне все меньше и меньше. Не так я представляла себе момент единения со своим возлюбленным. Это слишком похоже на сатанинскую мессу. Венчание не перед Богом, но перед дьяволом. Или чем-то… типа него, что обитает в темных водах, окружающих нас. Древнее. Таинственное. Непостижимое. Оно воплотилось в человека передо мной. Я сомневаюсь, что он человек. Безумные теории Фернандо оживают в моей голове. Как он сказал? «Какая-то тварь, что выбралась из самой преисподней». Я думаю об этом и трясусь, как осиновый лист от холода и первобытного ужаса. Мои губы немеют, не способные молвить ни слова, когда ледяная ладонь Кайло ложится мне на щеку. Он чуть давит, поворачивая мою голову в сторону, придвигается ближе и спрашивает: — Теперь ты мне веришь? — Что… - мне удается выдавить только это, но я как-то понимаю, к чему он ведет. Мой взгляд упирается в Лайлу. Она стоит среди остальных, смиренно опустив лицо и крепко зажмурив глаза, и прислушавшись, я улавливаю, как она что-то тихо напевает себе под нос, как и другие. Их голоса сливаются в монотонный, тоскливый мотив. В нем нет ни слов, ни внятной мелодии, он – сплошное звукоподражание вою ветра в ненастную ночь. — Я вернул ее, - продолжает Кайло, - для тебя. — В смысле… с большой земли? Из больницы? – не знаю, зачем я это говорю, ведь прекрасно знаю ответ. Нет и нет - сразу на оба моих нелепых вопроса. Как тогда, вспоминается мне, в его квартире (а его ли была та квартира?!) после моего прыжка с моста. Кайло взирает на меня, терпеливо дожидаясь, когда я сдамся и перестану отрицать очевидное. Лайла отправилась на «большую землю» в трупном мешке, но он каким-то образом вдохнул в нее жизнь, подобие жизни. Он уже проворачивал это, вытащив меня из воды, спася Лайлу из-под колес поезда, по очереди вырывая из лап смерти всех нас. Именно в тот момент и происходило наше новое рождение. С тех пор мы принадлежим ему и только ему. И мне несказанно повезло, что мне уготована роль не послушницы, не рабы, а невесты. Невесты бога из бездны. — Да, - признаю я, - теперь я тебе верю. Тьма распахивается, и опора исчезает у меня из-под ног. Я ухожу на глубину, поражаясь тому, как это вообще возможно, если еще мгновение назад уровень воды достигал лишь моих бедер. Подол и рукава платья вздымаются вверх, а волосы нимбом окружают мою голову. Струйка пузырьков выскальзывает изо рта, но, как только они иссякают, я обнаруживаю, что мне больше не нужен кислород. Кайло нигде нет, он растворился, стал частью этого бездонного озера. Я зависаю в пространстве, окруженная мраком со всех сторон, и лишь где-то далеко-далеко на поверхности лежат трепещущие пятна лунного света, эфемерные и недостижимые. Мне не холодно и не страшно. Вода на удивление комфортной температуры. Я слышала о чем-то подобном. Если не ошибаюсь, это называется «сенсорная депривация» и люди платят огромные деньги, чтобы испытать подобную невесомость. Здесь это бесплатно. И все для меня. Я наслаждаюсь чувством единения со стихией, на деле не угрожающей, а милосердной. Вода забирает все плохое. Она забирает кроссовки, легко соскользнувшие с ног, жесткие, колючие носки, уносит куда-то вверх платье, белым цветком распускающееся во тьме, прежде чем исчезнуть. Белье становится прозрачным, облепляя мою кожу, и вода стремится пробраться и под него, нежно пощекотать и разослать по всем нервным окончаниям искорки удовольствия. Опустив взгляд, я вижу, как мрак сгущается, приобретая очертания щупалец, словно я угодила в лапы гигантского иссиня-черного осьминога. Его конечности нежно оплетают меня, баюкая и покачивая, заверяя, что он не причинит мне вреда. Одно щупальце касается моего приоткрытого рта, и, чуть надавив, скользит внутрь. Я обхватываю его губами, поражаясь тому, каким мягким и горько-сладким оказывается этот отросток. Он гладит меня по небу, играется с моим языком и упирается в заднюю стенку горла. Я посасываю его, одержимая желанием вкусить его терпкий вкус и насытится им. Вероятно, он вбрасывает в мою кровь какое-то вещество, что делает мое тело жаждущим и податливым. Даже если он сожрет меня после, я не буду в обиде, ведь испытаю то, что не грезилось мне и в самых дерзких фантазиях. Груди набухают почти до боли, но другие щупальца, сдернувшие лифчик вверх, и накрывшие их вершины присосками, облегчают дискомфорт. Они словно маленькие голодные рты, пытающиеся выпить молоко. Я призывно развожу шире бедра, умоляя приласкать меня и между ног, и монстр рвет мои трусики и услужливо скользит более толстой конечностью в мою щелку. Присоски проходятся по внутренним мышцам, пока не достигают конечной точки, намертво сцепляясь с маткой. Ни один километровый член не вошел бы так глубоко, не подарил бы настолько ярких ощущений. Да что там… Никто не смог бы обладать мной так всеобъемлюще, будто мы по-настоящему становимся одним существом. Я растворяюсь в нем, а оно во мне. Во рту. Во влагалище. А следующий отросток вворачивается в тугое колечко мышц заднего прохода, надавливая на стенку изнутри, будто пытаясь соединиться со своим собратом в соседней дырочке. Пребывая в эйфорическом бреду, я не пугаюсь этого вторжения, хотя неудачный опыт с анальной пробкой когда-то и отбил у меня желание экспериментировать в этом направлении. Сейчас все иначе. Конечность невидимого осьминога нежная, словно шелковая лента и трепещет во мне. Щупальца заключают меня в кокон, и, кажется, не осталось и единого дюйма кожи, не получившего своей порции наслаждения. Отростки, терзающее тело со всех сторон, тянут и поглаживают, разом стимулируя все чувствительные места. Я вся – одно сплошное чувствительное место. Я кончаю, восхищаясь тому, что вместо мимолетного пика удовольствия, как это бывает обычно, этот оргазм продолжительный и не думает обрываться, оставив мне одно только горькое послевкусие. Мои глаза закатываются сами собой. Меня начинает бить крупная дрожь, словно переизбыток приятных ощущений закоротил мозг и вызвал лихорадку. По этим признакам удивительное создание понимает, что с меня довольно. Хорошенького понемножку. Я готова. Пора и ему получить то, ради чего оно услаждало меня всеми возможными способами. Щупальце во рту движется ниже, и давление на горло становится неприятным, но отросток сидит так плотно и глубоко, что испытав рвотный позыв, я уже не могу его выплюнуть. Что-то расширяет его изнутри, а потом оказывается во мне. Похожие метаморфозы происходят во всех местах, где моя плоть насажена на конечности монстра. Он чем-то накачивает меня во все отверстия. Теперь это мука, а не акт безумной любви. Взмахнув руками, я кое-как выдергиваю отросток из пасти и отталкиваю в сторону, но в дыхательных путях по-прежнему тесно. Я по-рыбьи хлопаю ртом, хлебая воду, и она вымывает из моих губ и горла голубую сверкающую склизкую массу. Субстанция проплывает перед моим лицом, и, разглядев ее, я с ужасом заключаю, что это - полчища крошечных икринок. Мерзкая тварь нашпиговывает меня своим потомством, как долбанную фаршированную утку для рождественского стола. И я никак не могу этому помешать. Даже если бы меня не удерживали бесчисленные щупальца, все мои члены парализованы страхом. Все, что мне остается – это опустить взгляд, чтобы лицезреть последствия своего безрассудного соития с обитателем бездны. Я не узнаю свое тело, претерпевшее множество пугающих трансформаций: мои сиськи разбухли, как коровье вымя, а кожа приобрела голубоватый оттенок и местами покрылась чешуей. Между пальцев на моих руках и ногах выросли перепонки. Над внушительным пузом проклюнулись жабры, и из этих уродливых прорезей вырываются пузырьки. Я кричу, но здесь царствует безмолвие. Звука нет. Одно из щупалец тянется, и, будто сжалившись, успокаивающе поглаживает меня по щеке. Я уворачиваюсь от него, жмурю глаза, но оно настойчиво в желании выразить свою демоническую нежность. Пожалуйста, - умоляю я про себя, не зная толком, к кому обращаюсь. Один взмах ресниц – я вижу Кайло-чудовище, также, как и я теперь, покрытого чешуей. Он целует меня, скрепляя наш союз, и накрывает перепончатой рукой мой живот, разбухший от икры. Запах гнили и водорослей рядом с ним такой сильный, что на меня накатывает тошнота. Веки опускаются, и, открыв их в следующий раз, я оказываюсь в своей комнате. Мое тело мокрое, как после всамделишного купания, но я утешаю себя, что жидкость на нем - всего лишь испарина. Постельное белье насквозь пропитано потом, и мерзко липнет к коже. В окно льется розоватый утренний свет. Кто-то впустил сюда ветер, оставив ставню приоткрытой, и теперь он забавляется с занавеской. Вдалеке истошно орут чайки. Я ненавижу этих птиц, но благодарна им, что они помогают мне зацепиться за что-то реальное, чтобы стряхнуть остатки наваждения. Это был сон. Жабры, перепонки, чешуя, слизни или иная херня в моей матке – все исчезло. Оно не существует. Забудь об этом, Рей. Но есть одна проблема. Ладно. Две. С какой бы начать? Во-первых, потоп у меня между ног масштабов стихийного бедствия, словно меня действительно отымели всем скопом, пока я спала. Во-вторых: на мне надето то самое белое платье.

***

Кажется, я разобралась, как это работает. Ну… в смысле, как призвать Кайло, будто он какой-то гребаный джин или Битл Джус. Потирание старинной лампы, как и словесные аффирмации тут бесполезны. Достаточно просто попытаться покончить с собой. И он тут как тут. Только свистни, он появится. Черный плащ! Вообще-то я не пыталась снова покончить с собой. Заподозрив, что меня накачивают наркотой и насилуют, а после, обнаружив себя запертой в комнате, я достигла крайней степени отчаяния, в которой люди, как правило, и выходят в окно. Я не вышла, но распахнула его, намереваясь, карабкаться по гладкой стене, лишь бы только не позволить этим уродам больше творить со мной всяческие злодеяния. Да лучше разбиться о скалы, как Фернандо, чем провести еще хоть один день в этой сраной дурке! В этот момент Кайло материализуется, как из воздуха. Чуть ли не с ноги вышибает дверь, стаскивает меня с подоконника и принимается успокаивать. Да, я сию же минуту начинаю реветь. Мне нужно чье-то плечо, сойдет и его, пусть я теперь и боюсь его до усрачки. Вовсе не из-за услышанного от Фернандо, упокой господь его душу. А потому что трудно и дальше испытывать теплые чувства к человеку, который играет не самую лучшую роль, как в твоей судьбе, так и в твоих ночных кошмарах. Опустим, что это Кайло заманил меня сюда. Мое подсознание навязчиво делает его то монстром, то идейным вдохновителем группового надругательства, то самим морским дьяволом. Словом… парень мечты. Однако, моя новая истерика внезапно пробивает броню его спокойствия. Как оказывается, Кайло очень зол. Не на меня. А на Елену и Саида. Я еще не видела его в таком раздрае. — Рей, Рей, посмотри на меня, - почти умоляет он, когда я упрямо отворачиваюсь, и берет мое лицо в ладони, - я здесь. Все хорошо. Я больше не позволю им так с тобой обращаться. Елена совсем сбрендила от всех потрясений. Она не имела права пичкать тебя таблетками и запирать в комнате. Она ответит за это. И за то, что пыталась скрыть, что из-за Саида погиб Фернандо. Я даже перестаю плакать, поразившись, что отбившаяся от рук паства, смогла таки расшевелить его мизерный эмоциональный диапазон. Он кажется… нормальным. Господи, да. Как простой человек, который реагирует на потрясения, а не принимает их с невозмутимостью волнореза среди шторма. Но я больше не верю Кайло. Нет-нет-нет. С меня хватит. — Лайла, - только и могу, что сказать я, - что с ней? Она умерла? — Да нет же, - выпаливает он, - мы отвезли ее в больницу, но после она не захотела возвращаться сюда. Как же я ей завидую, если это правда! Увы, я уверена, что он лжет. С другой стороны у меня нет оснований доверять и Фернандо. Пора повзрослеть и перестать быть такой наивной простофилей. — Я хочу домой, - озвучиваю я, - пожалуйста, отвези меня на большую землю. Эти слова – своеобразное испытание. Ему можно, а мне нельзя? И, к сожалению, Кайло с треском проваливает эту проверку. Мне больно в нем разочаровываться, но разбитое сердце – не конец света. Сейчас на кону моя жизнь. — Милая, - будто устало начинает он, - есть кое-что, что тебе стоит узнать… Если он прикончил моих родителей, думаю я, я выброшу его из окна. Не знаю как, учитывая разницу в габаритах и силе. Подманю туда под каким-то предлогом и вытолкну. Я рано испугалась, но услышанное мне все равно дико не нравится. — Я заглянул в твою квартиру, - говорит Кайло, - кто-то ее разгромил, исписал все стены угрозами… Я думаю, что тебе пока опасно туда возвращаться. Я не спрашиваю, какого хрена он делал в моей квартире, зачем он туда потащился, и, черт возьми, откуда у него ключи. После разговора с Фернандо, я заподозрила, что и наше временное «любовное гнездышко» Кайло унаследовал от кого-то из своих прошлых учеников. Как и тачку, без малейшего сожаления, брошенную на пристани. Я видела в интернете документалки о сектах, так что в курсе, что их члены делят имущество между собой. Я могла бы задать Кайло вопрос, глядя в глаза, потребовать наконец-то рассказать мне всю правду. О нем. О том, чем он занимается, с какой целью заманивает сюда всякий сброд, и что потом происходит со всеми этими несчастными. Но я не хочу это знать. Я решила использовать тактику Фернандо, действовавшего с осторожностью. Прикинуться дурочкой. О, мне и притворяться не нужно. Только беспросветно тупая овца позволила бы так запудрить себе мозги. Я завишу от Кайло. Он меня не отпустит. Придется подыгрывать. — О боже… - восклицаю я, - когда же это закончится… когда они оставят меня в покое… — Потерпи, - с готовностью утешает меня Кайло, - люди помнят только о том, что маячит у них перед глазами. Скоро, я думаю, они потеряют к тебе интерес. Зато я кое-что тебе принес. Это твое. Мой дурацкий кулон со знаком бесконечности почти полностью тонет в его крупной ладони. Кайло заботливо надевает его мне на шею и ненадолго задерживает руку на моих ключицах. Я с сожалением заключаю, что не испытываю прежнего трепета. Только страх. Мне остается только надеяться, что Кайло не заметит, как я напряглась от его прикосновения. Вроде как, мое тело меня не выдает. Он целует меня, как и прежде. Но теперь мне приходится использовать все актерские способности, которых у меня нет даже в зачатке, чтобы ответить, а не кривиться от отвращения. — Прости, что оставил тебя одну, - говорит он, - я буду рядом и больше никому не позволю тебя обидеть. Как жаль, сокрушаюсь я про себя, что мне больше не нужны твои обещания.

***

Этим утром мы с Томом находим на берегу мертвую чайку. Судя по всему, она лежит здесь довольно давно, потому что на лицо первые признаки разложения. Песок вокруг осыпан грязными ошметками перьев. В побагровевшей плоти копошатся мерзкие личинки, похожие на протухшие макароны. Меня подташнивает от одного их вида, а этот гений еще и умудряется потыкать палкой в сосредоточие паразитов. Пожалуй, нужно откатиться назад и сказать пару слов о том, кто такой Том и почему я прохлаждаюсь с ним по пляжу. После того разговора с Кайло, я немного посидела у себя, подождала, пока страсти улягутся, и потащилась искать комнату Фернандо, чтобы завладеть его телефоном. И толи я неправильно запомнила инструкцию, толи он меня обманул, но вломившись в комнату у окна справа, я очутилась в кладовке с каким-то мусором и инструментами. Я планировала смыться и продолжить поиски гаджета, что поможет мне выбраться с острова в скорейшем времени, но в этот самый момент у меня на пути нарисовался этот Том. Том в скобках наглотался таблеток. — Что это ты тут делаешь? – спрашивает он, а мое сердце ухает в пятки. Сейчас он сдаст меня Кайло. Или Елене. Или зажмет в углу и изнасилует. Или, или, или. Врать я не умею, но особенно скверно это выходит, когда я нервничаю. Я шарю глазами вокруг, ища подсказку. И почему-то среди всех разномастных предметов мой взгляд выделяет ящик с рыболовными снастями. — Я… - запинаясь, начинаю плести я, - я хотела порыбачить. — Ого, - изумляется Том, наглотавшийся таблеток, - ты не похожа на человека, которому нравится рыбалка. Я не спрашиваю, на кого я похожа. На идиотку, которой Кайло навешал лапши на уши и заманил сюда? На дырку, в которую все они суют свои стручки, если удается незаметно подсыпать мне наркоты и добиться каталепсии? На испуганную маленькую девочку? Все варианты ужасны. — Ну… нравится, - неуверенно говорю я, - как думаешь, могу я взять что-то из этого? — Это точно не мое, - беззаботно откликается Том, и я заключаю, что он не производит отталкивающего впечатления, а кажется вполне адекватным, но обманываться снова я не намерена, - так что бери. Но у берега тут нифига нет. Вот выйти бы в море… — Вода ледяная, - замечаю я. — Я видел лодку, - сообщает Том, заставив меня вздрогнуть, - правда разъебанную… но… можно починить… — Надо же, - выдаю я, напустив на себя вид неподдельного изумления, - было бы здорово. Так что в следующий раз, когда я вижу Тома, идущего по перешейку к острову, я оперативно бросаю свои дела (а именно самобичевание и мучительную рефлексию в одиночестве), и мчусь за ним. Приметив торчащий из кармана его куртки молоток, я испытываю прекрасное, позабытое чувство – надежду. Но радоваться рано. Кто его знает?Может он, как и придурок-Саид, гоняется за крабами, а молоток нужен, чтобы расколачивать их панцири. Или чьи-то головы, ведь крабов тут, кажется, нет. Не исключаю, что Саиду они мерещатся. Да и здесь нельзя быть ни в чем уверенным до конца. — Что делаешь? – светским тоном осведомляюсь я у Тома. — Да вот… - он чуть тушуется, видимо, тоже сомневаясь в чистоте моих помыслов, - хотел взглянуть на ту лодку. — Гм… - бормочу я, - а можно с тобой? Он пожимает плечами. Я предполагаю, что он не в восторге от моей компании, но предпочитаю не размышлять о причинах. Да и лучше не лезть ему в душу. По странному совпадению, все, с кем мне удается худо-бедно найти общий язык, погибают. Меня напрягает эта тенденция. И я вовсе не собираюсь подставлять под удар еще чью-то голову. Том мне ничего не сделал. Я вообще без понятия, кто он такой и что из себя представляет. Возможно, он заманивает меня в ловушку, чтобы уличить в намерении сбежать и выслужиться перед своим «учителем». Мы разглядываем чайку, потом разглядываем лодку, и все это в неловком молчании. Том слегка напрягает меня своей неразговорчивостью, но это к лучшему. Он раскрывает рот лишь после тщательного осмотра гипотетического билета на свободу, и то, чтобы поделиться безрадостным наблюдением. — Сомневаюсь, что с этой развалиной что-то можно сделать, - подводит он итог. — Почему? – вырывается у меня. — В днище огромная дыра, - отчитывается Том, - а где тут взять доски? — Да… негде, - удрученно соглашаюсь я. Шестеренки в моем дефективном мозгу начинают вращаться. Я перебираю в памяти все места на острове, все закутки здания, но ничего не приходит на ум. Разве что разобрать какой-нибудь из стеллажей в той самой кладовке, где мы с Томом и «познакомились», но подойдут ли те доски? Я нихрена в этом не разбираюсь. Я и оригами то по уроку на ютубе собрать не могла, а тут починка судна! Это просто смешно. — Фу, промозгло тут, - изрекает Том, - пойдем обратно? Я киваю, но, спохватившись, что нам лучше не мелькать вместе слишком часто, притормаживаю у трупа чайки. — Ты иди, - говорю я Тому, - я хочу… закопать ее, что ли. К счастью, он не предлагает мне свою помощь, а пожимает плечами, и, засунув руки в карманы, продолжает движение к маяку. Оставшись в одиночестве, я испытываю заметное облегчение, но еще какое-то время смотрю в след этому немногословному парню. Его спина сгорблена, голова опущена, а шаг тяжелый. Наверное, его что-то гнетет, но это меня не касается. Кайло собрал здесь глубоко несчастных людей. Другие и не пошли бы за ним, за обещанным избавлением от страданий. Мы – его зверинец из раненных тварей, из птиц с перебитыми крыльями. Как та, что лежит передо мной на песке. Припомнив, как мы с Кайло устраивали погребальный обряд для мертвой белки, я решаю воздать последние почести и погибшей чайке. Брезгливо, двумя пальцами, я подбираю ее за крыло, и, приблизившись к кромке прибоя, швыряю подальше. Опарыши сыпятся в воду и барахтаются на поверхности. Я испытываю мстительное удовольствие, глядя, как тонут мерзкие твари. Вода забирает все плохое. Прокручивая эту идею в голове, я попутно пытаюсь придумать, где бы отыскать доски для ремонта лодки. Пожалуй… будь я хоть немного менее беспомощной в бытовом плане, нашла бы решение. В здании хватает старой мебели, что-то из нее вполне могло бы подойти. Или нет? Ступив на перешеек, я поднимаю глаза, и едва сама не падаю в воду, завидев Кайло. Он опять стоит босиком и залипает на море. Я уже привыкла к его странному ритуалу, но сейчас, когда мои мысли заняты построением плана бегства, я совсем не готова с ним сталкиваться. Я воображаю себе, что он может слышать, о чем я думаю. Он смотрит на меня так, будто слышит. — Привет, - говорю я, медленно приближаясь. Я поздороваюсь и пройду мимо – утешаю я себя, ничего страшного. Кайло – жуткий тип, коварный манипулятор, кукловод и тому подобное, но он не морское чудовище, не колдун и не экстрасенс. Даже манипуляторы не умеют читать мысли. Я очень на это надеюсь. — Привет, - откликается он обманчиво-беззаботно. Меня не смутил бы принудительный слюнообмен, растерявший всю свою прелесть, но то, что он выдает дальше, выбивает почву у меня из-под ног. — Завела нового друга? – спрашивает Кайло. Его немигающие глаза прожигают дыру мне во лбу, а на губах играет легкая полуулыбка. Но это не отменяет того, как ядовито сказаны эти слова. — О чем ты? – притворно недоумеваю я. — Да так… - он делает многозначительную паузу, - Стиви Вендел продержался и то дольше. Два года, верно? — Э-э-э, - мычу я. Я не рассказывала Кайло о Стиви Венделе. Истинная причина моего идиотского прыжка с моста была темой, которой я тщательно избегала и всячески обходила стороной. Мол, я просто стала жертвой булинга среди однокурсников и это меня допекло. А почему меня травили – не суть важно. Разве людям для ненависти нужен особый повод? Да, Кайло видел алтарь в моей съемной квартире, но мы это не обсуждали. Уж точно я не вдавалась в подробности, кто тот парень, как его зовут, и сколько времени он пробыл моим кумиром. — Я не понимаю, - признаюсь я. — Том – не самая подходящая кандидатура, - продолжает Кайло и добавляет, видимо, чтобы окончательно меня добить, - он ВИЧ-инфицированный. Так что будь осторожнее, милая. Поведав это, он резко разворачивается, и идет к маяку, оставив меня стоять с открытым ртом. Блядь, - думаю я, - а ты, сукин сын, в придачу ко всему, оказывается, еще и страшный ревнивец. И как только он узнал? Два раза. Два гребаных раза я общалась с Томом наедине, и один из них состоялся в уединенной кладовке, где присутствовали только мы двое, а Кайло уже сделал свои исчерпывающие выводы. Выходит, здесь у стен есть и уши, и глаза. Они вглядываются в меня, вглядываются и ищут изъян; ищут признаки предательства, чтобы записать мне в вину любую мелочь. Виновна, признаю. В том, что глупа. В том, что от слов Кайло, мое наивное сердце замирает и пропускает удар. Он не ревновал бы меня, если бы я была ему безразлична. Я не просто игрушка, инструмент, персонаж в его чокнутой пьесе-мистерии о трансформации и перерождении. Я – что-то большее. Я важна.