Штиль

Дождь настигает меня на подступах к маяку. Он такой сильный, что вмиг размывает дорогу и уменьшает видимость до нуля. Вода льется с утеса потоком. Я предельно близка к тому, чтобы разделить судьбу Фернандо. Последние ступени я преодолеваю на четвереньках, цепляясь за травинки и камни, что попадаются мне под руки, избегая падения в пустоту. Море внизу свирепо вгрызается в скалы. Я даже рада видеть Елену, поджидающую меня в прихожей, будто она заведомо в курсе, что мне поручено ее найти. Не только об этом. Она откуда-то знает, что происходит, но я все равно не могу сдержать в себе хаотический поток слов: — Вероника… она… она… у нее… она рожает! Елена никак это не комментирует. Она быстрым шагом идет на кухню, а мне, продрогшей, грязной, мокрой до нитки, остается только пойти за ней. Привалившись плечом к дверному косяку, я восстанавливаю дыхание и наблюдаю, как Елена занимается приготовлениями. Она ставит на плиту большую кастрюлю воды, хлопает ящиками и дверцами кухонных шкафчиков, извлекая полотенца, ножницы, какие-то непонятные продолговатые штуки и… ножи. Я инстинктивно пячусь от вида огромного лезвия, ложащегося рядом с другими предметами на столешницу. Уж не собирается ли она вспороть брюхо Вероники и вытащить оттуда антихриста, надумавшего явиться на свет в эту ненастную ночь? — Вы… ты… врач? – кое-как выдавливаю я. — Нет, - бросает через плечо Елена, и добавляет, опережая мой следующий вопрос, - и никто из нас. — Но… может… нам лучше вызвать спасателей? Здесь же есть связь?! – упрямо спорю я, с каждым словом обретая все больше уверенности, что хоть что-то, а именно рождение ребенка должно уже отрезвить этих психопатов, выдернуть их из фанатических фантазий обратно в реальность. — Шторм начинается, – возражает Елена, - пока они доберутся сюда, будет поздно. — Но они могут прислать вертолет! – перехожу на крик я, - сделать хоть что-то! Она поворачивается и строго взирает на меня, словно я какое-то неразумное дитя, что не способно понять очевидных вещей. Она уже открывает рот, чтобы исторгнуть что-то, что явно мне не понравится, когда из прихожей доносятся шум и голоса. Плюнув на меня, Елена спешит туда, а я за ней, хотя, наверное, благоразумнее было бы остаться здесь, взять еще один нож и спрятаться. Быть может, пока эти маньяки будут заняты Вероникой, я смогу пробраться на верхушку маяка, найти рубку управления и вызвать подмогу. Или… просто трястись в каком-то чулане, как маленькая мышка, ожидая, когда придут и за мной, а с Вероникой уже все будет кончено. Она и сейчас выглядит так, будто вот-вот скончается. Под чутким присмотром Кайло и Елены, парни тащат ее наверх, а она бьется в их руках, словно крупная рыба, намертво запутавшаяся в сетях. Ее глаза выкатились из орбит, а крупный рот распахнут в крике, и кажется рваной раной на лице. Я отворачиваюсь. Меня мутит от одного ее вида. Делегация исчезает на втором этаже, а я бегу к себе и запираюсь в комнате, оставив мысли о рубке или игре в прятки в темных закоулках здания. Какой смысл, если меня все равно найдут? Я остервенело стаскиваю кроссовки с ног и только в этот момент замечаю, что они все в крови. Это кровь Вероники. Должно быть, я вляпалась в нее на лестнице или в коридоре. В любом случае, зрелище не из приятных. Я едва успеваю сползти с кровати, чтобы прочистить желудок. У рвотной массы привкус спирта. Я вытираю лицо краем простыни и сижу, низко опустив голову. В таком состоянии меня застает Лиам. Вот кому я точно совсем не рада. Лучше бы это был будущий счастливый папаша. — Эй, - зовет Лиам, - пойдем. Ты нужна ей. — Я никуда не пойду, - возражаю я, глядя на него из-за спутанных волос, - оставьте меня в покое! Я не врач! Я понятия не имею, что… — Эй, - повторяет он, и, присев возле меня на корточки, берет за подбородок, - ей будет легче, если рядом в этот момент будут другие женщины. Нет, это полный бред! – возмущаюсь я про себя. С чего он, черт возьми, это взял?! Мы не в дремучем средневековье, где вся деревня сбегалась посмотреть на роженицу, а остальные селянки воскуривали травы и читали молитвы. Я видела такое в каком-то фильме. И я совсем не хотела бы принимать участие в чем-то подобном. Но кто меня спрашивает? Заключив, что я не вняла и не вниму его доводам, Лиам бесцеремонно вздергивает меня с пола и ведет за собой. Мимо нас по коридору проносится парень (не помню способ самоубийства, но помню, как Вероника ему отсасывала) с кастрюлей кипятка. И к чему это, если на втором этаже есть водопровод и ванная комната? Дождавшись, пока он выйдет, Лиам вталкивает меня в комнату, откуда доносятся жуткие крики. Я не знала, что человек способен издавать такие звуки, и, если бы на маяке устроили конкурс на самый душераздирающий вопль, Вероника посрамила бы даже Саида. Я застываю как вкопанная и не могу оторвать от нее глаз. Она корчится на постели, словно через ее тело пропускают электрический ток: ее спина и конечности неестественно выгнуты, язык почти полностью вывалился изо рта. Кожа посерела, пот сбился на лбу мазутной пленкой. Голова мотается по подушке из стороны в сторону. Пол и постель залиты чем-то багряным и склизким. Между разведенных ног Вероники со сосредоточенным видом торчит Елена, пытаясь что-то разглядеть. Я уж точно не хотела бы туда заглядывать. — Что встала? – рявкает она и распоряжается, - возьми ее за руку! Лиам подталкивает меня вперед, и я плюхаюсь на пол, прямо в лужу непонятной субстанции. Рука Вероники скользкая и горячая, словно мне в ладонь вложили головню из костра. Ее пальцы непроизвольно сжимаются, но, когда лицо на мгновение поворачивается ко мне, она смотрит мимо в пространство. Зрачки расширены. Она меня не видит. Не выдержав вида ее искаженного мукой лица, я опускаю взгляд к ее животу, обнаженному платьем, разрезанным посередине. И сама с трудом могу сдержать крик. Живот ходит ходуном и внутри что-то шевелится, будто пытается прорваться наружу, натягивая кожу в разных местах. Я испуганно закрываю глаза, но не могу отгородиться от происходящего. Вопли Вероники перемежаются со странными хлопками и хлюпаньем, словно кто-то режет сырое мясо. Вокруг расползается невыносимый смрад, что забивается мне в ноздри, вызывая новый приступ тошноты. Я проваливаюсь в темноту, но не полностью. Я все равно это слышу, ощущаю гнусную вонь. Воздух в комнате становится таким жарким, что и я покрываюсь потом с ног до головы. Приоткрыв отяжелевшие веки, я вижу, что Вероника успокоилась и затихла. Ее посиневшее, все вымазанное в крови, бедро скрывает от меня Елену. Она что-то делает там. В тусклом свете бликует лезвие ножа. Рука Вероники уже не такая горячая, и, припомнив, что когда-то в школе у нас были уроки экстренной медицины и способов оказания первой помощи, я пытаюсь прощупать пульс. Он слабый, но есть. Впрочем, я не исключаю, что мне померещилось. Спасатель из меня крайне паршивый. На тех курсах я предпочитала пялиться в телефон и пропустила все полезные сведения мимо ушей. Но мне и в голову бы не пришло, что однажды я окажусь в ситуации, где все это мне пригодится. Остается только надеяться, что Елена и остальные были куда благоразумнее. По крайней мере, старая грымза хотя бы имеет представление, как держать младенца. Вот, чем она занята. Перерезав пуповину тем огромным тесаком, она пеленает ребенка в какие-то тряпки, а после передает кому-то у себя за спиной. Только в этот момент до меня доходит, что что-то не так. Сцена рождения разыгрывается в полной тишине. Я отчетливо слышу бурю снаружи, дробь дождевых капель по крыше, но не детский плач. Вероника приоткрывает помутневшие глаза и проводит языком по губам. — Где… - хрипит ее горло. Елена ободряюще улыбается ей, и, устроившись на краю кровати, протягивает сверток новоявленной матери. Ослабевшие руки Вероники едва не роняют кулек, и Елена заботливо придерживает его, не позволяя сверзиться на пол. Взгляд Вероники чуть проясняется, пока она смотрит на ребенка. Уголки рта ползут вверх. — Какой красивый… - шепчет она. Это внушает мне некоторый оптимизм – раз с новорожденным все в порядке, как и с его матерью, то все самое страшное позади. Появление на маяке ребенка – все-таки доброе предзнаменование. Пусть Кайло и некоторые тут и на голову отбитые психи, но среди остальных же найдутся нормальные люди? Это настоящее сумасшествие держать здесь младенца. Ему нужны уход, анализы и куча других вещей, которых точно не найдется на острове, хоть я и без понятия каких. Я всегда предпочитала держаться подальше от маленьких детей, оттого совсем не разбираюсь в их потребностях. Но Елена, в которой, судя по всему, проклюнулся голос рассудка, и, быть может, какие-то материнские инстинкты, не позволит обидеть малыша. Как и сама Вероника. Скоро сюда явятся спасатели с большой земли, и я смогу набиться с ними. Я думаю так, пока сама не заглядываю внутрь нагромождения тряпок. Да, я, безусловно, ничего не смыслю в младенцах, но готова поспорить, что их коже не свойственен голубоватый оттенок. И, пожалуй, все-таки стоит начать с того, что они, в моем представлении, должны дышать. Это объясняет, почему я не слышала первого крика. И, пораженная этой догадкой, я скольжу взглядом по лицам присутствующих, счастливым и умиленным, недоумевая, почему до них не доходит? Почему они не замечают того, что заметила я? Ребенок мертв. У меня нет в этом и капли сомнения. Дьявол. Елена ласково убирает прядь волос со лба Вероники, и, высвободив из-под одежды цепочку, сжимает свой крестик в ладони. — Ты умница, девочка, - хвалит она, - ты справилась. Мне хочется закричать или надавать ей по щекам. Мне хочется вырвать несчастное дитя из рук Вероники, воркующей с ним, будто оно живое, и забрать подальше из этого ада. Они ненормальные. Душевнобольные. Все без исключений. Я заперта на гребаном острове с кучкой сумасшедших. Происходящее дальше лишь укрепляет меня в этом убеждении: — Пойдем, милая, - говорит Елена Веронике, и забирает у нее кулек с мертвым младенцем, - не стоит откладывать крещение. Ты уже выбрала имя? Я пытаюсь слиться со стеной, стать прозрачной, чтобы они не вспомнили о моем присутствии и не заставили меня участвовать в этом безумии. Но Елена поворачивается ко мне и на вытянутых руках протягивает сверток. — Понесешь его, Рей?

***

То есть, погода слишком скверная, чтобы вызывать береговую охрану, но вполне годится для легкой прогулки? – желчно думаю я, прижимая к груди холодное маленькое тельце. Я двигаюсь в середине процессии и при всем желании не смогла бы сбежать, так что все, что мне остается – закипать про себя. Позади Елена с парочкой парней поддерживают Веронику, закутанную в одеяло, отрезая мне путь к отступлению. Бедняжка еле идет, хромает и оставляет за собой кровавый след на камнях. Возглавляют наше шествие Кайло и Лиам. И все, без исключения, молчат. Только ветер воет вокруг, сворачивая влажный воздух в спирали. Мы достигаем того места, где нас когда-то высадил катер, и тут я вспоминаю про Ника. Что с ним, интересно, случилось? Среди присутствующих его нет. Есть ли вероятность, что ему как-то удалось уцелеть, или прямо вон за тем холмом сейчас валяется его обгоревший труп? Лютый кринж – заключила бы прежняя я. Я согласна. И не поспоришь. Кайло снимает ботинки и приближается ко мне. Я стараюсь на него не смотреть, и вздрагиваю, когда, забирая мертвого младенца, он ненадолго задерживает ладони на моих руках. Пауза все затягивается. Я не выдерживаю, но вместо того, чтобы поднять взгляд на него, оглядываю остальных. Оказывается, все пялятся себе под ноги, а не на нас. Меня так и подмывает воспользоваться случаем и сказать какую-нибудь гадость. Типа… поздравляю, папаша. Или – раз теперь у тебя есть семья, то, быть может, ты отпустишь меня с миром? Я молчу. Кайло берет ребенка и неспешно входит с ним в море. Волны неистовствуют вокруг него, и из-за грохота, с которым они разбиваются о скалы, я не могу разобрать слов. Я уверена, что он что-то говорит. Должно быть, произносит над бедным малюткой сатанинскую молитву для темного крещения или что-нибудь в подобном роде. Море, прими эту жертву. По правде, я не хочу этого слышать. Однако, мне все-таки любопытно, что будет дальше. Кайло окунает младенца в волны и отпускает. Ткань медузой расплывается на поверхности, мелькает крошечная рука, и бездна забирает свое. Маленький трупик тонет, исчезая во тьме и шторме. Не глядя на нас, Кайло медленно идет к маяку. Я стою, раскрыв рот, и в него льется дождевая вода. Кажется, никто из собравшихся, кроме меня, не впечатлился увиденным, будто так и должно быть. Ну… подумаешь, ребенок Вероники родился мертвым, а этот придурок отправил кроху в вольное плавание? Здесь случались вещи и похуже. Вероника тоже не возмущается, словно ей нет никакого дела до ее отпрыска. Несчастную ведут обратно, и, чуть задержавшись, я вижу, как она прихрамывает и подволакивает ноги. Если бы ее не придерживали с обеих сторон, без сомнения, она бы упала лицом на скалы. Одеяло сбилось с ее плеча, но она этого не замечает. Я еще немного стою на берегу, раздумывая, что предпринять дальше, нужно ли мне нырнуть в море и выловить оттуда младенца, чтобы припрятать его где-то до прибытия спасателей, или это лишено смысла? В конце концов, ни Фернандо, ни, скорее всего, Нику, уже не светит погребение «по-человечески». Первый кормит рыб, второй достанется чайкам. А малыш… Боже. Я прячу лицо в ладонях и нервно смеюсь, радуясь, что буря поглощает все звуки, и моя маленькая истерика не станет достоянием общественности. Обо мне совсем позабыли. Есть даже небольшой шанс, что я могу удрать, перевернуть лодку и просидеть под ее целой частью до рассвета. Всяко лучше, чем возвращаться в здание, где все полы залиты кровью Вероники, и обосновалась кучка чокнутых ублюдков. Чем они займутся теперь? Устроят праздничную оргию, чтобы отметить благополучное разрешение Вероники от бремени? Она выглядит так, будто ей уже все равно, даже если ее снова пустят по кругу, используя кровь и все жидкости, что вытекают при родах, в качестве смазки. Или нет? Я поднимаю глаза и вижу, что группа людей на перешейке остановилась. У них что-то неладно. Сквозь завывания ветра и всплески волн, я различаю голоса, разговаривающие на повышенных тонах. И, приблизившись на свой страх и риск, я понимаю, что стряслось. Вероника лежит на камнях. Один из парней, что поддерживал ее до того, щупает ее шею, видимо, пытаясь найти пульс, и, подняв взгляд на окружающих, ведет подбородком из стороны в сторону. Я делаю еще шаг и разбираю слова. — Бедняжка! – причитает Елена, - она потеряла так много крови… и малыш… я бы тоже не пережила, если бы мой ребенок умер. Давайте мальчики… надо занести ее в дом. Так они знали!? – поражаюсь я. Обернувшись через плечо, Елена замечает меня, и, дав какие-то указания парням, решительно движется в мою сторону. Я не сопротивляюсь, когда мне на спину ложатся сначала теплый плед, в который прежде была закутана Вероника, а затем и морщинистая ладонь Елены. — Пойдем, - говорит она, - пока нас не смыло к чертовой матери. Я изумляюсь грубому словечку, не характерному для ее сдержанной манеры изъяснения. — Вы… вы понимали, что он мертвый?! – восклицаю я, - но… зачем все это!? Зачем этот сраный спектакль? — Кайло потом все тебе объяснит, - обещает Елена. О, кто-то тут действительно нехило так задолжал мне объяснения. Однако, я более-менее представляю, что услышу. Я не забыла, как хоронила в водах реки коробку с мертвой белкой, а вместе с ней и какую-то часть себя. Кайло тогда сказал мне: Символические жесты помогают облегчить боль. Догадываюсь, что и в этот раз меня ждет нечто подобное. Только для кого был организован этот прощальный обряд? Для Вероники? Или для самого Кайло?

***

Я бегу в душ, пока его никто не занял, и долго-долго смываю с себя воспоминания об этой безумной ночи. Вместе с кровью Вероники и остатками блевотины с волос, вода забирает образы оргии, родов, погребения мертворожденного малыша. Мне становится чуточку легче, но после, осмотрев свою одежду, я заключаю, что она уже не подлежит стирке. В нее словно впитался ужас пережитого. Ее лучше сжечь. Потому, завернувшись в полотенце, я миную кровавый след на полу и ищу комнату Лайлы, чтобы поживиться ее вещами. Они огромные, но мне удается подобрать пару предметов, которые не будут висеть на мне, будто я влезла в чехол от танка. Ее свитер все равно похож на палатку, а юбка, что ей, вероятно, достигала до колен, болтается в районе щиколоток. Ничего. Зато ее запах меня успокаивает. Ведь пока здесь была Лайла, жизнь еще вписывалось в условные рамки нормальности. Лайла стала первой жертвой острова, и, испробовав крови, он уже не остановится, пока не истребит нас всех. Одного за другим. Если, конечно, я не придумаю способа выбраться. У меня есть соображения на этот счет. Завтра же я займусь «вербовкой». Я переговорю с каждым из уцелевших (кроме, разумеется, самых отбитых), и, напомнив им, какому пиздецу они стали свидетелями, предложу вступить со мной в сговор. Если у меня появится сообщник, а лучше несколько, в идеале, чтобы это были мужчины, мы сможем прижать к стенке Кайло и его верных пособников, и заполучить ключ от рубки. Мы передадим сигнал бедствия. И за нами примчатся спасатели. Впрочем, есть кое-что, что мне нужно сделать, прежде чем приступить к исполнению своего блестящего плана. Я не хочу покидать это место, не получив ответы. Вот я и не иду в свою комнату, а спускаюсь вниз. Шторм закончился и стоит такая тишь, что трудно поверить в недавнее ненастье. О нем напоминают лишь мокрые ступеньки, да гонт и водоросли, намытые морем на перешеек. Я обхожу кучки мусора, остерегаясь опознать в них трупик малыша, что бездна вернула, наигравшись, шаг за шагом приближаясь к фигуре на камнях. На этот раз Кайло пришел не босяком. И он не просто стоит, а курит, вглядываясь в мглистую даль. Он молча протягивает мне пачку в качестве дружественного жеста, и, заметив другие оформление и название марки, нежели были у сигарет Фернандо, я удивляюсь все больше. Мой воинственный настрой куда-то пропадает. Мне вспоминается, как я пыталась выпытать у Кайло что-то о его прошлой жизни. Выходит, эта вредная привычка – какая-то ее часть? Я не спешу угощаться и зарабатывать рак. Я вообще-то, рассчитываю отсюда выбраться, сохранив здоровье. Разумеется, о психическом здоровье не может быть и речи. Безусловно, мне понадобится терапия. Я задираю подбородок и смотрю вверх – небо ясное и все усыпано звездами. Увы, я не смогу долго делать вид, что пришла полюбоваться красотами острова. Хотя бы потому, что замерзну. Ветер уже не штормовой, но все еще очень холодный. — Ты куришь, - я начинаю с тупой и бессмысленной констатации факта. Все же мне понадобится морально подготовиться и собраться с силами, прежде чем переходить к тому, зачем я здесь. — Бросил, - говорит Кайло, - но раньше было дело. — Гм… - мычу я, - а сейчас почему? Тебя расстроило то, что… Что за чушь я несу? – сержусь я. Самая неподходящая формулировка из всех возможных! Лучше не продолжать. Тебя расстроило, что твой ребенок родился мертвым, а подружка скончалась от потери крови? Или тебя расстроило, что пришлось зашвырнуть младенца в волны, как какую-то дохлую белку? Или тебя расстроила оргия, которую мы устроили? Что еще? Какие будут жалобы? Остановись, Рей. — Хочешь узнать, как мы познакомились с Вероникой? – внезапно спрашивает Кайло. Нет, не хочу. Да, хочу. Я киваю и бросаю на него осторожный взгляд. Он смотрит на морскую гладь, длинные пряди скрывают лицо, и я могу видеть лишь облачка дыма, что он выпускает изо рта. — Муж бросил ее, когда узнал, чем она занималась, - говорит Кайло, - она напилась до беспамятства, собиралась сделать аборт, но дико этого боялась, - последнее он добавляет совсем тихо, - а я ее отговорил. Во всем этом виноват я. Мое сердце пропускает удар, а затем еще один, но я приказываю себе не растекаться сентиментальным киселем от этого признания. Кайло выдал мне именно то, что я хотела услышать, мне нельзя на это вестись. Мы это уже проходили. Вероника – очередная бедная-несчастная заблудшая душа, к беременности которой Кайло, конечно же, не имеет никакого отношения. Ей так трудно пришлось – ее бросил муж, она хотела отыграться на ребенке, и тут появляется он – рыцарь в сияющих доспехах. Впрочем, он же спас меня? Он спас Лайлу, чему есть доказательство в виде того удаленного видео. Фернандо не отрицал, что видео существует. Что-то хорошее Кайло все-таки сделал. Но это не отменяет того, что он заманил нас на этот зловещий остров, чтобы отдать ему на растерзание. Или… проблема и правда не в Кайло, а в самом острове? Допустим, здесь обосновалось какое-то древнее зло, которому нравится играть с нами и медленно сводить с ума? Я чувствую его присутствие. Я его видела. В своих кошмарах. Не удивлюсь, если под утесом действительно скрыто подземное озеро, простирающееся до самой преисподней. — Мне жаль, - сочувственно говорю я, хотя на язык так и просятся другие слова. Я тебе верю. Я хочу тебе верить. Я больше всего на свете хочу тебе верить. Но после всего… Не после всего. Слезы наворачиваются на глаза. Я зябко обнимаю себя руками и иду обратно к зданию. Кайло меня не останавливает, но это к лучшему. Одно ласковое слово или прикосновение, и все мои щиты падут. Я снова стану маленькой девочкой, которая нуждалась в нем, в его защите, в его уверенности, в его вдохновляющих речах. Для прежней меня он был светом маяка, прокладывающим путь сквозь тьму. Нынешняя я знаю, что заблуждалась. Он вел меня не сквозь тьму, а к самому ее центру.

***

Как ни странно, мне удается уснуть, хотя я была уверена, что буду ворочаться до утра, прокручивая в голове последний разговор с Кайло и гадая, где сейчас тело Вероники. Мало приятного, если в соседней комнате – или каком-то другом помещении – лежит труп. Я, конечно, уже насмотрелась разного дерьма, но это уже слишком. Вероятно, именно то самое «разное дерьмо» и закалило наконец мою нервную систему. Я дрыхну без задних ног, а главное – без сновидений. Меня не терзают жуткие картины групповых изнасилований или совокуплений с морскими монстрами. Возможно, я еще буду по ним скучать. Есть риск, что после того, как я видела воочию страшный и мучительный процесс родов, я навеки стану аскексуалом и уйду в монастырь. Всяко лучше, чем страдать, как Вероника, производя на свет антихриста, которого в меня загонит какой-нибудь рыба-мужик. Или просто мужик. Я жалею, что сбежала от Кайло, толком ничего не прояснив, и, вспоминая, каким подавленным он был прошлой ночью, невольно испытываю к нему сострадание. Утренний визит на кухню лишь усугубляет чувство вины. Первое, что я ощущаю, войдя в помещение, это плотное облако табачного дыма. Здесь курили. Много и долго. На столе – чашка, доверху забитая окурками, смятая пачка тех самых сигарет, и пустая бутылка, в которой, судя по запаху, была мерзкая смесь спирта и воды. Этот натюрморт сообщает мне, что кто-то – догадываюсь кто – коротал тут время до рассвета. Хотя бы перестал торчать на берегу, наводя на меня жуть одним своим видом – заключаю я. А сделал хоть что-то нормальное. Напиваться в одиночестве, вне сомнений, не самый мудрый поступок, но большинство людей на планете справляются со стрессом именно так. Должно быть, и у самообладания Кайло есть какой-то предел. Мне не стоит думать о нем, как и представлять его в таком душевном раздрае. Мое глупое сердце сжимается, а я чувствую себя конченной сукой, что не подставила плечо в нужный момент. Он то меня утешал. И не раз. Жестокая тварь! А эта вакансия на маяке уже занята другим соискателем. — Доброе утро, - приветствует меня Елена, словно ничего не случилось, - помочь тебе с завтраком? Я смотрю на нее, округлив глаза, но она делает вид, что не замечает моего изумления. Она хозяйственно выбрасывает окурки и пустую бутылку, а чашку несет к раковине, чтобы помыть. Я бы объяснила ее невозмутимость тем, что она пережила рак, после которого ей все по плечу, но это как-то жутковато. Все-таки вчера здесь появился на свет мертвый младенец, умерли его мать и Ник… кстати, а кого-то, кроме меня, вообще волнует, что с ним стало? И куда подевался Саид? На оргию его не позвали, и он не путался под ногами во время родов. Он жив? Не сверзился ли он со скалы? Или его кто-то тихонько грохнул, не выдержав беспросветной тупости? Да, он мне не нравится, но после всего, что я видела, чье-то загадочное исчезновение настораживает. Бедняга не виноват, что трудное детство поломало его психику. По крайней мере, теперь я могу его понять. Когда я вернусь домой, мне еще долго будут сниться кошмары. Если вернусь. — Умеешь варить кофе? – вырывает меня из невеселых размышлений голос Елены. Я замечаю жестяную банку в ее руках и напрягаюсь. Не потому, что после произошедшего с Лайлой, едва ли хоть раз притронусь к некогда любимому напитку. Что-то скребется на задворках сознания от вида Елены, застывшей с этой чертовой банкой. Она слишком уверено достала ее с полки. Она в курсе, где здесь что хранится. Из того следует, что ей было известно, куда Лайла перепрятала крысиный яд. Господи! – думаю я – неужели, это Елена ее грохнула? Вдруг не Ник – «паршивая овца» в стаде Кайло, а она? Какая-то чокнутая маньячка-социопатка, что навязалась с ним, чтобы переубивать других его учеников? Ведь никому все равно нет до них дела. Она могла что-то сделать и с ребенком Вероники, как и с ней самой. Я видела те жуткие ножи и приспособления. Вот и объяснение пропаже Саида. Но зачем Елене все это делать?! Я тут же себя останавливаю: Нет смысла задаваться вопросом о причинах акта бескомпромиссной жестокости. Убийцам не нужна мотивация. Они убивают просто потому, что им это нравится. — Нет, - быстро говорю я, - и готовить я ничего не буду, иначе нахрен тут все спалю. Я рассчитываю, что это звучит убедительно. В любом случае, после заключений, к которым я пришла, я не выдержу в обществе Елены и минуты. Я не хочу стать ее следующей жертвой. Я очень надеюсь, что выберусь с острова. И мне жизненно необходимо с кем-то поделиться своими подозрениями. Вот только с кем? Все остальные обитатели маяка куда-то подевались, из-за чего моя паранойя достигает точки экстремума. Вдруг за ночь Елена перемочила и оставшихся парней? А что на счет Кайло? Обойдя здание, но, не осмелившись стучаться в комнаты, я мчусь на перешеек. Там никого. Вероятно, похмелье не способствует медитации на берегу, и сейчас Кайло отлеживается с жуткой головной болью. Как простой человек. И с чего я вообще решила, что с ним что-то не так? Да, безусловно, не так, раз ему нравится окружать себя ущербными додиками, но он не виноват, что приволок в их числе маньячку-убийцу. Сам Кайло не причинял никому вреда. Я пересекаю остров быстрым шагом, направляясь к лодке, и перечисляю про себя: Лайлу, Веронику и ее ребенка, предположительно, убила Елена. Фернандо упал со скалы из-за Саида. Ник наступил в костер по чистой случайности, между прочим, устрашившись «учителя», застукавшего его, за попыткой пристроить свой член туда, где ему были не рады. В чем тут вина Кайло? Почему я спустила всех собак на него? Пожалуйста, пусть кто-то скажет, что я права. Например, эти четверо - Джон (пытался разбиться на тачке), Том (наглотался таблеток), Чарли и Пауль (способы самоубийства не установлены). Я застываю на холме, пытаясь понять, чем они таким занимаются всей компанией, и порыв ветра заталкивает волосы в мой открытый в удивлении рот. — Эй! – зову я, но на этом мое красноречие иссякает. Я сбегаю вниз и мнусь на берегу, не решаясь ступить в воду. А мне бы не помешало это сделать, если я не хочу остаться за бортом. В буквальном смысле. Ибо парни вошли в море уже по пояс и в данный момент загружаются в лодку, каким-то чудом снова ставшую целой. Должно быть, Том поделился с товарищами планом починки, а ночной экспириенс с Вероникой подстегнул остальных посодействовать. Том упорно меня игнорирует, пока не оказывается внутри лодки. Он берет весло, вернее, длинную доску, отодранную от какого-то предмета мебели, судя по торчащим гвоздям, и только тогда снисходит до моей персоны. — Привет, - кричит он. Да, это именно то, что я хотела услышать – начало незатейливой светской беседы. Они вовсе не пытаются смыться, бросив меня на острове. Однако, я сомневаюсь, что хочу к ним. Их четверо, а лодка еще позавчера торчала пробитым днищем кверху и даже сейчас не стала выглядеть менее хлипкой. — Подождите… - вырывается у меня. Том поворачивается к товарищам, но из-за ветра мне не разобрать, о чем они говорят. Они энергично жестикулируют и поглядывают на меня, должно быть, решая мою участь. Наконец Том поворачивается ко мне, чтобы огласить вердикт: — Давай к нам! Ты тощая, еще одного человека точно выдержит. Здесь мне полагалось сказать «да», и, выпрыгивая из обуви, штанов, трусов и всего разом, поскакать к ним, но что-то меня останавливает. Толи, мысль о коварной Елене, что прикончит наивного, ничего не подозревающего Кайло, брошенного мной на произвол судьбы после того, как я раскусила ее темную сущность, толи… что-то еще, чему я не способна дать хоть какое-то определение. Возможно, это голос рассудка. Возможно, голос самого острова, что не хочет меня отпускать. Но итог один. — Нет, - отвечаю я, - вас там и так слишком дохрена! Лучше пришлите кого-нибудь с большой земли, как туда доберетесь! Тома мой ответ вполне устраивает – я очистила его совесть. Он салютует мне веслом и принимается энергично грести. Я смотрю, как они удаляются от берега, и думаю, что, наверное, поступила в корне неправильно. Не потому, что отказалась от такого щедрого предложения. Я должна была их предупредить. Я будто знала, что произойдет дальше, потому воспринимаю это с жутким, противоестественным спокойствием. Я не пытаюсь им помочь, да и ничего не смогла бы предпринять. Все, что было в моих силах - сказать, что их ждет, но кто стал бы меня слушать? Они бы мне не поверили. Лодка становится точкой вдали, но я все еще ее вижу. Вижу, как она вдруг сливается с серым полотнищем моря, быстро и тихо исчезая в волнах, погружаясь на дно. Все происходит так быстро, что никто не успевает и вскрикнуть. Мне мерещится, что и я совершаю это путешествие вместе с несчастными мореплавателями – туда, к мрачным глубинам, где обитают зловещие твари и оживают кошмары. Я почти реально чувствую давление ледяной воды, стискивающей грудную клетку. Конечности наливаются холодом. Я обессиленно опускаюсь на песок и упираюсь в него ладонями. Мой взгляд ползет вдоль кромки прибоя, обшаривая комки сухих водорослей, перья чаек, камушки и мелкие ракушки. Вода забирает все плохое, - думаю я, - а что она дает взамен? Еще раз посмотрев на море, где не видать уже и следа лодки, словно она и вовсе никогда не существовала, я подбираю небольшую, красивую раковину, и встаю. Я прячу находку в карман юбки, доставшейся мне от Лайлы, и зачем-то принимаюсь собирать инструменты, разбросанные по пляжу. Вот… и не нужно вламываться ни в какую кладовку. Тут целый гребанный арсенал – молоток, отвертка, пила. Если Елена надумает причинить мне вред, ей придется несладко. Я без боя не сдамся, и я передумала убегать. Теперь это мой остров. Он меня спас. Он на моей стороне. Он выбрал меня. Он сделал меня сильнее. Я готова принять то, ради чего прибыла сюда. Остров – заключительная часть моей гребаной трансформации.