Глава первая
16 августа 2025 г., 10:44
Ничего не вырывает так из привычного уклада жизни знаменитости, как новый — мать его — проект. А какой? Какой же? Ну только ненормальный и скучный. Так только лечь и сдохнуть.
Нужен ёбаный обезьянник, чтобы в свободные минуты между катастрофами успевал становиться на колени и молить Господа: «Уведи меня отсюда грешного».
Так судьба-судьбинушка и ёбнула по башке. Угораздила в чудаковатое домишко. Тут каждый кустик миленького сада кричит про дом престарелых, но, если уйти с головой и пробить ей путь к никому нахрен не нужному сайту, можно прочитать чёрным по белому «Необычный пансион». Да ебать! Правильнее «ненормальный». Дом не мрачный, не больничный — он как будто вне времени: тёплая терраса, немного покосившиеся ступеньки, чай из огромных фарфоровых чашек, плюшевые кресла, резные этажерки. Просто кукольный домик, ей-богу. Только куколки старые, годиков, чаще всего, от семидесяти. Суть задумки такова: приезжают два популярных хрена и начинается разгон, угоралово — съёмки шоу для привлечения внимания, договор на сезона три.
Великолепный день для крушения всего гнева небес на сильные и крепкие плечи красавчика Хью Джекмана, скрипящего кованной калиткой с завитками в виде цветочков и направляющегося прямиком внутрь дыры из дешёвых фильмов ужасов. Открыв светло-дубовую дверцу с вставным оконцем и видишь контуру изнутри, сначала думаешь: «Ебать, где Белоснежка и гномики?» — потом понимаешь, тебя даже не встречают. С другой стороны, так даже лучше: без этих лизожопств перед звездой, тем проще для сближения.
— Э-ге-гей, народ! — зазывает Хью с неуверенностью в числе и вообще наличие адресата своего послания. Главное, чтобы в космос не ушло.
Заглядывания, псевдо робкие, заканчиваются с неторопливым переступанием с ноги на ногу. И так на коврик. Здесь особая внимательность подключается. Полы чистые до слепящего блеска, наверное, по деревяшкам проходятся рубанком вместо швабры. Важно не натоптать. Джекман, до нелепия выделяющейся в пенсионнерском непримечательном интерьере, нагибает поясницу, ещё ноющую из-за попыток строить из себя опытного каскадёра во время съёмок, кои благо далеко позади. Но не так позади, как звонкий шлепок заматеревшей ладони с ехидным:
— Э-ге-гей-гей, — пальцы чуть сжимают булку или, судя по напряжению, хрустящий багет.
Джекман расшнуровывает свои кроссовки, чуть ли не рвя шнурки, прежде чем грубо отцепить надоедливую культяпку и продолжить освобождение ног. Ему даже не охота разгинаться из позы, добавляющей нерв и каверзности ситуёвине, из паршвоттанасаны, один хер — из старого-доброго рачка.
И всё же его голову одолевает вопрос: это был всё-таки «э-ге-гей-гей» или ему не послышалось, и это было именно мразотное «э-ге-гей, гей». Поверьте, разница очешуительная, зубодробительная, калиткасносительная. Джекман держит в узде внутреннего зверёныша, почти вальяжно поворачивается и вскидывает брови в жесте удивления, будто бы замечает зашедшего только сейчас, будто бы шлепок, прилетевший с присвистом то ли воздуха, то ли отправителя, то ли электричества, опустошившего черепную коробку на мгновение у актёра. Аж до сих след от лапы горит адским огнём. Не зона ли эта?.. Да ладно, не будем. А то с такой зоной главное на зону не попасть.
— Ну приветики, ослина, — не сдерживается от своей пагубной ласки Джекман, выплёвывает с пулей, засаженной в его гордость. Звучит необычно. Однако жизнь такая ныне, не дивитесь.
Перед ним стоит его проблема. С коротенькими кофейными волосами с осветлёнными концами — доведём до конца образ — в роли пенки, пирсинг губы, борода. Всё, вплоть до чёрной футболки с жёлтым принтом кулака, держащего молнию, Хью уже ненавидит. Незнакомец бережно и резко берёт его руку в свои две, покачивает в рукопожатии, сдерживая смех, кривя краешки рта и щурясь:
— Филлип Брукс, отвратительно приятно с тобой познакомиться, — наспех представляется Панк, миксуя немиксуемое с добродушной простотой и чем-то мрачным.
От такого коктейля Джекмана пробивает озноб. Сначала познакомились с его задницей, достоверности ради. А на словах мог посильнее изощриться. Брукс обнажает верхний ряд зубов, хохотнув. Его просто изумляет выражение лица, что-то между першением в горле и звоном в ушах. Хью намеренно сжимает пальцы одной руки нового знакомого крепче прежнего и демонстрирует заученную искреннюю улыбку, как подобает при знакомстве.
— Да ты что? Мне-то как... — накрывает второй ладонью нетронутую руку. Теперь в их мегатоварищеском жесте приветствия и уважения участвуют все четыре грабли. Уголки губ Джекмана медленно опускаются до нейтрального состояния, когда он хлопает по разбитым костяшкам в завершение и бросает: — Просто отвратительно.
Они расцепляются, как отбрыкнувшие друг друга коты. По крайней мере, Росомаха чувствует толчок и чуть не спотыкается об собственные же башмаки. Брякает себе под нос: «Вот же... Собака». Замечаете? Ну. Сто процентов замечаете, как меняет сучьего сына на безобидную тяфкалку при виде молодой девушки с камерой на лестнице.
— Йо! — подлезает под руку красавчика Брукс, заключая этим сам себя в объятие и не обнимая сам. — Так сразу в кадр? — улыбается сквозь скомканное хихиканье, оборачиваясь на рядом стоящего, и поднимает плечи в вопросе и дивлении.
Брать поверхностно, ему просто замечательно вблизи с очаровательным Джекманом, самому же Джекману на душеньке коряво. Сейчас вот страдалицей кривить, разыгрывая необыкновенное счастье. Хватило бы сил на обыкновенное. Панк рассматривает эффектного оператора с длинных и изящных ног до головы с премиленькими передними прядками, заплетёнными в косички. Его фокус сбивает прищёлкнувшее в суставах сжатие плеча, переставшего воспринимать что-либо за исключением лёгкой болезненности. Дистанцию силятся держать, не прижиматься и имитировать порядок. Притом стоят бок о бок, прижимаются и еле как удерживаются от беспорядка в чём-то, кроме словесных плевков.
— Давайте позже, Филлипок подустал добираться сюда пешком, — с картинной вежливостью настаивает Хью, даже шлифуя сё распоряжение не своей утомлённостью, а его нового кента.
У Кента полный ступор. Заторможено размышляет, как его раскрыли? Мерзавец даже не вспотел толком-то, энергия бьёт гейзером. В общем, тот сразу возникает. Вполголоса и тем не менее возникает, складывая рельефные и заколотые ручища в крест на груди и насупливаясь с ехидцой. Как мерзкая гиена. Точь-в-точь. Так думает Хью, сеча боковым зрением и жалея, что не боковым ударом.
— Откуда знаешь? — первый вопрос в очереди, Панк будто застывает в отупении, ожидая готовых ответов, чтобы не напрягать мозги. Мразь гипнотизирует своим ядовитым голосочком.
— Сердце, как у затрахавшегося кролика, — короткий залп хохота от Джекмана, издевательски потрясывающего за суставчик конечность, словно нечто кукольное, тряпичное, хрупенькое. — Вырежьте при монтаже потом, — спохватывается попросить сразу, опасаясь присутствия особо ранимых у экрана.
Он планирует достать пальцами до своей башки, но, максимально дотягиваясь до виска Панка, салютует на прощание опускающейся камере. Надо же, всё может быть так просто. В то время Панк бурчит с особым поддрагиванием: «Какой, бля, Филлипок?» — просто пробует на языке своё новое, необычайно ласковое прозвище. И как-то ему не нравится: вязнет. Он подрывается, вылетев мигом из кроссов и оказавшись уже на три шага глубже в обители божьих одуванчиков. Хью хлопает себя по карманам, неждав такого рвения ускользнуть от него. Мол, у тебя батарейка в жопе? Чуть опять из-за тебя не упал, мразота.
— Зовите меня Тэсс Харпер, — с ослепительной и дружелюбной улыбкой представляется заинтересовавшая всех леди, наклонив голову и позволив тёмным волнистым волосам упасть в сторону, чтобы дать ей возможность пересмотреть кое-как запись и поправить бретельку майки, торчащую на месте съехавшей с плеча огромной рубашки. — Я ваш продюсер. Сразу говорю, делаю всё сама: съёмку, режиссуру и монтаж. Мне не нужна постановочная киношка, мне нужно показать жизнь в этом пансионе.
Ну и замашки у небольшой студии. Отвлекаясь от экрана, её за малым оранжевые глаза остужают пыл звёзд, похеревших друг другу настроение: для Брукса он застревает с фальшивым актёришкой, что на деле только и ворчит; для Джекмана происходит неутешительное чудо, выделившее ему время наедине с туповатым мятежником. Самое интересное — им ещё только предстоит друг друга «приятно» удивлять. Мужчины переглядываются, испытывая примерно одно и то же: неприязнь и дольку испуга, ведь здесь без постанов, а грызня началась с первой улыбки, с первого взгляда, с первых слов. Тэсс мягко улыбается угрюмым молчунам и прежде, чем вновь подняться на второй этаж и оставить один на один, сообщает нечто: «Осваивайтесь, пойду сообщу всем про ваше прибытие. Позавчера завезли новую мебель. Надеюсь, вам не будет сложно превратить эти несовместимые детали в что-то похожее на картинки в инструкциях. У меня не хватает ни сил, ни интереса. София вполне смогла бы, но у неё дел невпроворот». Умельцы обмениваются рассеянными взглядами, говорящими больше и более связно, чем вышло бы словами: никак не ожидали, что двух актёров (только в разных сферах) будут воспринимать умельцами на все лапы. Однако это не так сложно. Просто демонстрирует вшивость конторки, с коей контракт в пару сезонов уже предрешён — дела здесь совсем туго. Одна уборщица-кухарка-сиделка — София, бывает, она же и садовник. И... На персонале можно расслабиться. Жильцы непросветные старики, хотя местечко под все возраста вроде как рассчитано.
Минорную и тупую паузу расщепляет в атомы и подрывает нелестные мыслишки затихший Харпер, даже не голося, добавляет, возвращаясь на три шага и выглядывая вниз на лестничную клетку массивной и деревянной лестницы, уже после уйдя с концами: «Только не шумите, все спят. Проснутся по обычаю через час, будут ещё смотреть тот мультик про гномов...» — Хью тянет уголок губ в фирменной ухмылке красивого ублюдка, его кофе с пенкой подмигивает без лыбы, сурово и при том благосклонно.
Пол — полезно для определения местонахождения — скрипучий. Таким он является до поры до времени, потом затихает и вовсе обрывается. Ушла. Панк принимается гулять по первой впустившей их в себя комнате, рассматривает всякие рамочки с дедушками и бабушками, теми, кто верит в задумку с первого дня, теми, кто скоро проснётся и пойдёт смотреть ересь по плазме. До чёртиков симпотный мачо, кой стоял на одном коврике час, ступает облачённой в серый тонкий носок стопой на территорию, где вражина уже почти обосновался. Филипп скрипит зубами, гладя пальцами грубовато и в то же время ласково гладко-деревянную рамочку с отчего-то вызывающей добрые чувства фотокарточкой.
— Знаешь, в чём прикол? — без смысла спрашивает. Какой, блять, прикол? Прикол в чём? Тут только гадать.
Он оборачивается, не услышав повторенный вопрос в выделенные под него десять секунд, и ловит Хью, отвлёкшегося на знакомые названия произведений на полках, даже участвовал в постановках кое-каких. Хорошее было время. Эх, хорошее. Сейчас, впрочем, тоже неплохое, если не брать в расчёт взгляд, просто вгрызающийся клыками в небритую щёку Джекмана. Аж заставляет отвлечься от прекрасных, выброшенных прибоем ностальгии воспоминаний о зубрёжке текста, о длительных тренировках и оправдывающих все труды аплодисментах. Конечно, тут ещё приходится умалчивать про самое главное — эмоции, когда на тебя смотрит каждый на зрительских местах. Этого не забыть. Ну а теперь... От хорошего к плохому. Хью вскидывает брови, недовольно и безынтересно. Ему так-то вообще похуй, да и сама тема не до конца ясна. Однако поддержал её? Поддержал. Какие к нему ещё вопросы?
Рестлер лыбится. Коротко. Потом прячет это за кривым сдвигом краешка рта и выпаливает:
— Мы не поможем этому месту, — осторожно возвращает предмет на место, будто не причём, будто не касался, будто оставил его незамеченным.
Печальное известие для Джекмана, который согласился исключительно из добрых побуждений. Этот мужик и на телеке играет сварливого героя. Здесь примерно так же: деньги не столь большие предлагают, просто хорошие дела ценятся. Но рассказывать об этом Панку желания нет не то что от слова «совсем», скорее, от «нет, спасибо, блять, нахуй надо?». Заявление втыкает копьё в тело, которое должен выручать адамантий, но шуть бы его драл! Хью живой человек, и ему неприятно слышать о провале в самом-пресамом начале. Он ничего не успел сделать, следовательно, не дошёл ещё даже до второй комнаты, не то что до совершения ошибок.
— Ты меня злить так пытаешься? — мрачно изображает расслабленную улыбку актёр, вроде невзначай приближаясь всё ближе и ближе с каждым шагом в ходе исследования богатых на чтиво полок здешней библиотеки. Как она тут удобно расположилась. Если стащишь что, то до двери бежать всего ничего. Это лишь хохма, не иначе. Никаких злых планов ради какой-то книжки, кою способен приобрести — да, сука — хоть десятикратно, не разорившись.
Загорелая ладонь шлёпает по самому углу шкафа, в сантиметре от дёрнувшегося вверх уха Брукса. Успеваешь попереживать о дубовой поверхности, смотрящейся почти хлипко под этими чарующими пальцами, которые приступают наебанивать ритм, гармоничный и ладный. Неужели не зол? Или такой хороший артист? На деле, Филлип и не думает его нарочно злить. Пока что. Если только правило действует — на правду не обижаются. Он поворачивается лицом к лицу, к морде, соблазняющей на всякое дурное даже без намерений, так склонять чужое душевное равновесие.
Неправильно. Там не «склонять», а «гнуть и ставить раком».
Филипп достойно сражается с действующими чарами мерзавца. И справляется недурно для дурня. Вздыхает, отчего грудная клетка вместе с плечами коротко приподнимается и возвращаются на место с выдохом, и упирает ладони в бёдра, будто сказанное – неотъемлемая истина сегодняшнего дня и всех последующих, и услышать её тяжело тому, кто без его помощи не догадался об ней. Хью водит головой. Сначала немного левее, потом правее. Всё, чтобы подцепить чужой утомлённый и дикий взгляд своим обездвиживающим и глубоким.
— От шоу здесь только название. Зрители любят драки, скандалы, интриги. В конце концов, романы... Нам запретили разводить клоунаду, а роман у тебя может возникнуть на очень-очень худой и вялый конец с... бабулькой разве что, без обид, — кривится Брукс, сужая один хитрый глаз и перекашивая рот, чтобы шикнуть в фальшивой досаде.
Спрашивается, какое, нахуй, «без обид»? Джекман вообще не планировал отношения в этой конторке заводить. Его рот норовит приоткрыться, благо башка прежде мотается из стороны в сторону, дабы выбить из неё все отпетые думы и обнулиться. Сложно не заметить милое проявление этого тупого ублюдка: Тэсс он перечёркивает в списке кандидаток из-за кольца на безымянном. В душе почти что проскакивает смятение и несгибаемое желание поспорить невесть о чём, из-за которого чуть ли не случается подталкивание поинтересоваться про него самого и категорию семьдесят плюс мужского пола, хоть в том и нет смысла. Опять же, Хью ранее сомкнул губы и не позволил прорваться сквозь них и вздоху.
Этот Панк — анархист в продуманной до мелочей индустрии: не верит в наивное и простое, думает чёрство и без розовых облаков — как есть, циничен до костяшек мозгов. И самое мерзкое? Он прав. Джекман это понимает. Да-да, мудачёк, выходит, прав — но признают ли это вслух? Нет, конечно. Зачем тешить эго засранцу, приставившему к нему старушку в качестве жизненной спутницы? Мерзко не потому, что разница в возрасте, а потому что о таких вещах на ровном-преровном месте не думают. Нормальные люди так не думают.
— Если тебя родная бабушка в детстве не любила, то не надо на мне срываться, — сквозь неприязнь хмыкает Джекман, не пропуская ни одной мрачной тени на лице и выглядя неземным, некасаемым тупыми издёвками.
Опять вырывается что-то нелестное. Прямо как и минуты четыре назад у двери. Остаётся надеяться, что он так не входит в роль для съёмки шоу. А то начало... Начало суперское.
— У-у-у, я на тебя ещё не срываюсь, — многообещающе шепчет Филлип, напрягаясь от того, что его так недооценивают. Сё даже не карниз его потолка.
Их лица оказываются ближе хрен пойми почему. Актёр думает: «Дебил ко мне приблизился, что ли», рестлер: «Чего он ко мне тянется и на губы смотрит?». Тот самый случай, когда делам пора бы появиться, ведь настенные часы шумно дают понять о скоротечности времени. То проносится особо жестоко быстро, стоит им только посмотреть друг на друга, погрязнуть в неразборчивости истин глаз, всегда принимающих те ядовитые напротив. Джекман пропускает мысль: «Ох, ёбт, какой страх! А как заманчиво звучит!». Мужчина и не хочет ни карниз, ни потолок — ему пойдёт подвал.
— Рискни сорваться, — играет бровями Джекман, выгибая их домиком. Его тон приторно нежен, словно предлагает зелёный чай с конфетами. С водкой.
Брови Брукса съезжаются к переносице в жгучем раздражении. Клонит в бок черепушку и дёргает уголком губ в выдавленной злобной насмешечке. В ответ почти блаженно хлопают глазами, подначивая: «Что дальше?».
Бесит. Бесит. Бесит.
Рестлер меняет попытки улыбаться на отшатывания и уже через пять уверенных шагов выходит из зоны досягаемости и видения. Резкий шлепок. Фантазия достраивает по звуку заскок Филиппа на лестницу, подобно горному козлу. Хью не может сдержаться и поворачивается следом за ним, свидетельствуя пролёт сразу на третью ступень и хватание периллы. Скорее всего, Панк зашёл на такую-то высь трусцой. Однако думать иначе веселее. Это смешит, о чёрт, правда сильно смешит. Джекман наклоняет шею, чтоб скрыть радостные морщинки около глаз и смешок, вылетевший против воли. На него тут же оборачивается, словно он был пойман на преступления вселенского масштаба. Хью поднимает руки в сдаче, выпрямляется в широких и мускулистых плечах, ведь брани никому не нужно. Когда они стояли близко, то допустимо было переговариваться на низких тонах, теперь — между ними дистанция такая, что шёпот покажется криком в хрустальной тишине домишки. Брукс приставляет руку к губам для усиления эффекта и налегает локтём на опору, схваченную минуту назад.
— Хей-хо-о! Я Хью Джекман, и меня долбят в очко-о-о! — сиплый крик, вырвавшийся из глотки, привыкшей к низким диапазонам голоса.
Вот так. Взял и спизданул эту хуйню про любимый мультосик старшего поколения, запертого в стенах с вагонкой и цветочными обоями. Зло делает на зло — ничего нового. Однако... Ореховые глаза Джекмана цепляют изгиб крепкого тела... И, Боже ты правый, что-то точно нездоровое отдаёт в отравленном придурковатой компанией мозгу. В ту ёбанную секунду он замечает, как Брукс облокачивается на перила, плевав на вероятность оборваться с конструкций (всего пять ступенек лететь) и выпустив из груди усталый вздох. Локоть впивается в холодную и отшлифованную поверхность, принимавшую на себя тяжесть тела — трицепс едва дрогает, удерживая руку прямой, но без напряжения, точно наконец-то можно расслабиться. Предплечье привычно приноровилось к узкой опоре, шевельнувшись в ленивой разминке сустава, мышцы запястья мягко сжимаются, не давая руке соскользнуть. Джекман спускается к своему несчастному сожалению взором ниже. Бедро Панка оттопыривается в сторону, будто нарочито небрежно, и корпус подаётся вслед за ним. Спина прогнулась дугой, косые мышцы живота лениво испытывают напряжение (точь-в-точь росомаха сейчас), удерживая этот полубоковой наклон — не падать же, в самом деле.
Это было почти что артистично. Как если бы несчастная площадка метр на метр была грёбаной сценой. Не хватает прожекторов, декораций и нормального текста.
Хью незатейливо и рассредоточено моргает. Ему щас сон приснился или что за напасть? И никак не собрать себя в кулак. Пожалуй, то самое страшное. Лучше злиться, чем находиться в состоянии покоя и безмятежности. Но никак не разозлиться. Пусть его подставили, пародируя тон всеми известного актёра, пусть этот тон мог разбудить кого-то, пусть это будет стоить проблем.
Что же Джекман тут поделает? Ничегошеньки. Он только подходит ближе с очаровательной белозубой улыбкой и также наваливается с пошатыванием на бедную периллу.
— Отстань, Филлип! Я не буду с тобой целоваться! — скрывает бодрую задорность за притворно грубым и хмурым тоном. Получается естественно. Неуместно, всё также неимоверно тупорыло, но, мать его, естественно.
Один-один. Панк сдаётся в плен гипнотизирующим глазам, смеясь своими расползающимися паутинками возле своих, при виде которых слышится этот немой ехидный ржач.
