Ангел-хранитель

Я буду самым отвратительным,

Худшим из правителей,

Меня самого хоть кто-то защитил бы,

Но в моей обители

Нет места для жителей,

Я не святой,

Сменили бы властителя…

Голова снова гудела от тонны нерешённых вопросов. Хотелось всё перечеркнуть и выкинуть в окно. Но Николай не мог идти на поводу у своих желаний. Теперь нет. На его плечах лежало целое государство. Государство, которое он уже успел возненавидеть. Государство, которое невзлюбило и его самого. Государство, которое отняло у него слишком многое и в конце концов… сломало. Я никогда не хотел быть царем, — в мыслях постоянно крутилась одна и та же фраза, не давая покоя. Голова уже болела от той ответственности, что прилагалась к целой державе. Нервы сдавали. Как же хотелось, чтобы кто-нибудь другой занимался всем этим. Николай опустил голову на ладони, тяжело вздыхая. Пока никого нет, можно немного побыть собой. Привести собственные мысли в порядок. А потом снова стать непроницаемым и железным государем Российской империи. Но это потом. Мужчина достал сигару и поджёг её. Сейчас станет чуть полегче. Дым окутает лёгкие табачной пеленой и освежит разум. То необходимое средство, которое ему поможет. Долгожданная сигара почти коснулась сухих губ императора. — Николай Павлович, Вы же не курите, — голос, который мужчина узнал бы из тысячи, разорвал тяжёлую тишину. Николай вздрогнул, не ожидая, что с ним в кабинете кто-то ещё есть. Сигара чуть не выпала из рук. — Александр Христофорович, Вы как здесь оказались? — в тоне голоса императора не было раздражения, просто сильная усталость. — Вы сами мне сказали немного подождать здесь, — ровный голос, военная выправка, не человек, а машина. Только в глазах у Бенкендорфа плескалась тревога, необъяснимая и живая. Она была единственно-настоящей во всем его образе. — Ещё полчаса назад. — Разве? — Николай пытался вспомнить, когда в последний раз вообще спокойно спал ночью. И не вспомнил. — Прошу прощения, Александр Христофорович, заработался. Что там у Вас? Бенкендорф не торопился отвечать, а продолжал сверлить взглядом императора. Он хотел что-то сказать, что-то, что казалось очень важным. Но не мог решиться переступить грань дозволенного. В руке до сих пор тлела сигара, которая так и не коснулась сухих губ, её хотелось выхватить и выкинуть в окно. Только бы она не отравляла воздух тошнотворным табаком, который так не шёл Николаю. Как загипнотизированный, Бенкендорф продолжал смотреть то на сигару, то на губы императора, теряясь в мыслях, которые казались греховными. — Александр Христофорович, у меня пятно на воротнике? — от столь странного вопроса мужчина опешил и вопросительно посмотрел на государя. — Что? — Вы не сводите глаз с него или я ошибаюсь? — как-то внезапно бодро улыбнулся император, быстро теряя интерес к бумажкам. — Нет, что Вы. С воротником всё прекрасно, — Бенкендорф занервничал, пугаясь такой наблюдательности мужчины. — Куда же Вы смотрели, Александр Христофорович? Неужто на мои губы? — Николай хотел застать врасплох подчинённого. Молчание снова коснулась кабинета императора. — Мне так легче воспринимать Вашу речь, Николай Павлович, — ответил Бенкендорф первое, что пришло в голову. Сердце успело за это время пропустить удар. — Я сейчас молчал, Бенкендорф, — в глазах забегали чертики. Николай забыл про все свои заботы, переключая внимание на встревоженного подчиненного. Его это веселило и… умиляло? — Я… Прошу прощения, Николай Павлович, — вечно спокойный и сдержанный мужчина почему-то сейчас казался зайчиком, загнанным в ловушку. Он и сам от себя такой реакции не ожидал. — Значит, задумался. Такого больше не повторится. Бенкендорф положил кипу бумаг на стол правителю и быстро ретировался из кабинета под пристальным взглядом голубых глаз. Сигара полетела в пепельницу, так и не коснувшись императорских губ. Николай больше не нуждался в успокоении от табака. Бенкендорф — его спасение. Тот, кто всегда напоминает о том, что он не только император, но ещё и просто человек. Мужчина откинулся на спинку кресла, закрывая глаза. В голове стоял образ смущенного подчинённого. Казалось, таким его видел только Николай. Больше никто не мог смутить или заставить нервничать главу Третьего отделения. И это отчего-то радовало. Императору льстило, что Бенкендорф такой уязвимый с ним. Настолько, что хотелось зайти дальше. Узнать, попробовать, почувствовать… Николай встряхнул голову, отгоняя странные мысли, и вернулся к бумагам. Бенкендорф шёл по светлым коридорам дворца. Стук его каблуков заглушал топот прислуги, снующей повсюду. В голове стоял белый шум. Что сейчас произошло? — вопрос, на который мужчина не мог ответить даже самому себе. Сердце нервно отбивало ритм, мешая сосредоточиться. Ледяная стена, которую он с большим трепетом возводил между собой и людьми, снова дала трещину. И опять из-за императора. Как такое возможно? Ответа он не знал. Работа снова вернет холодную сдержанность и отравит неправильные мысли. Сейчас это просто ему необходимо. Император становился для Бенкендорфа странной манией, преследовавшей везде, не дающей покоя даже в самую тяжёлую минуту. От неё не убежать, не скрыться, не спастись… Не хотелось. Как наваждение, Николай Павлович проскальзывал в его мыслях, словах, желаниях. Они оба давно стали отражением друг друга. Две ледяные глыбы, уставшие от холода вокруг них, нашли спасение друг в друге: в мимолетных взглядах, в странных разговорах и в случайных касаниях. Это казалось правильным и нужным. Сумрак настал незаметно, забирая с собой последние лучи солнца. Бенкендорф снял очки и закрыл последнюю папку на сегодня. Спасение, которое он искал в работе, закончилось. Теперь мысли с новой силой одолевали мужчину. Идя по уже опустевшим коридорам, Бенкендорф думал лишь о том, как забудется в вине этим вечером. Но его планам не суждено было сбыться. Проходя мимо кабинета императора, мужчина замедлил шаг как бы случайно. Может, он надеялся, что от туда выйдет император и позовёт к себе? Может, он хотел быть нужным ему прямо сейчас? И ещё тысяча может, которые так и манили его. Но ничего такого не произошло. Тонкая полоска света всё ещё отражалась на полу, давая понять, что Николай I не закончил со своей работой. Бенкендорф остановился, съедаемый собственными странными чувствами, он хотел зайти внутрь. Но зачем беспокоить императора по пустякам? Что он ему скажет? Мысли, словно пираньи, поедали его изнутри, не оставляя и живого места. И когда он уже хотел двинуться дальше, дверь невидимой нитью приоткрылась, запуская свет в тёмный коридор. Бенкендорф машинально заглянул в образовавшуюся щель и замер, не зная, как реагировать и что делать дальше. Николай Павлович стоял на коленях спиной к нему, опустив голову. Эта картина казалась такой неправильной. Что-то сломалось внутри Бенкендорфа в ту секунду. Он увидел то, чего не должен видеть никто. Стыд сковал тело и душу мужчины. Сразу в голове всплыло воспоминание двухлетней давности. Когда только-только короновали Николая Павловича. Тогда, в темноте его спален, Бенкендорф так же стоял и наблюдал, как рассыпается человек на части под весом новой ответственности. Тогда император позволил себе слабость. Как ему казалось, в первый и последний раз. Николай признался мужчине, что ему страшно становиться императором. Что он не готов ко всему этому. Что лучше бы декабристы тогда убили его, только бы не жить такой жизнью. Эти слова остались за закрытыми дверями. Бенкендорф ни разу не вспоминал о том вечере, не говорил, не упрекал. Николай за это был ему безмерно благодарен. С тех самых пор, глава Третьего отделения пообещал себе всегда быть рядом. Что бы ни случилось, не оставлять императора один на один со своими демонами. — Александр Христофорович, что же Вы в дверях стоите? — глубокий бархатный голос разрезал мертвую тишину в кабинете, заставляя кончики ушей Бенкендорфа гореть. — Проходите, я не кусаюсь. Главу Третьего отделения поймали, как мальчишку за воровством яблок в соседском саду. Он на ватных ногах зашёл в кабинет, прикрывая дверь за собой. — Прошу прощения, Ваше Величество, — он поклонился, стараясь вернуть себе прежнюю невозмутимость. — Знаете, Бенкендорф, я был бы самым отвратительным ангелом-хранителем, — император так и не встал с колен. — Я не способен защитить даже себя от ненужных чувств, что уж говорить о целом государстве. Это было похоже на исповедь. Такую странную и внезапную. Бенкендорф просто не знал куда себя деть. — Как будто весь мир создан, чтобы стать моим наказанием, — голос прожигал в сердце Александра огромную дыру. — Даже Вы, Бенкендорф. В особенности, Вы. По телу бежали противные мурашки, которые хотелось просто стряхнуть с себя. — Судьба распорядилась так, что мне не суждено быть счастливым. Бенкендорф не выдержал. — О чем Вы говорите, Николай Павлович? Я Вас не понимаю. Наконец император поднялся и развернулся лицом к мужчине. В глазах плескалось безжалостное море и пенилась вода. Он подошёл к Бенкендорфу, не разрывая зрительного контакта. — Что Вы чувствуете ко мне, Александр Христофорович? — взгляд приковал к себе, связал по рукам и ногам и не дал сделать даже лишнего глотка воздуха. — Только не юлите, скажите как есть. Бенкендорф замер, не в силах произнести и звука. Его сердце сжималось от бессилия, а душа разрывалось на части. Он тонул в глазах напротив, так и не решаясь сказать ни слова. Николай коснулся плеча подчинённого, немного его сжимая. Теперь у Бенкендорфа не было пути отступления. Его держали мёртвой хваткой, не отпуская и не давая уйти от вопроса. — Молчите? Значит, я все-таки был прав, — глаза потемнели, горькая ухмылка тронула губы правителя. — Я не подхожу Вам, Александр. Я приношу людям, которых люблю, одни беды. Счастье — слишком громкое слово для моего сердца. Оно ни за что не коснётся меня. Рука скользнула выше к волосам Бенкендорфа, но быстро исчезла. Император подавил сильное желание дотронуться до мужчины ещё раз. Только сейчас глава Третьего отделения заметил, что правитель был пьян. — Идите, Александр. Прошу, не заставляйте меня прогонять Вас. Император повернулся к окну, не желая видеть опустошеннный взгляд Бенкендорфа. Он вглядывался в ночное небо и слышал, как стучат знакомые каблуки, отдаляясь от него, и хлопает дверь. Вот и всё. Он оттолкнул самого близкого человека в своей жизни, убеждая себя, что так будет лучше для них обоих. С того случая прошло два месяца. За это время Бенкендорф оброс льдом со всех сторон, стараясь заморозить сердце, которое постоянно почему-то кровоточило. Император стал более суровым. Его приказы иногда были на грани адекватности и сумасшествия. Всем в государстве становилось плохо. Этот холод, окутавший страну, ощущался с самых низов подвальных помещений. И никто не знал причину столь резкой смены температуры в Российской империи. Никто, кроме двух одиноких сердец, раздираемых тоской. Они были отражением друг друга. Снова и снова. Теперь в их тоне, движениях, взглядах сквозил один и тот же мороз, от которого не спастись, не убежать. Все слуги отмечали невидимое сходство двух совершенно разных людей. Один всегда был тенью другого и наоборот. Николай думал о том, что расстояние между ними остудит его пыл. Но ошибался. Мужчину тянуло к подчинённому с каждым разом всё сильнее. И почему-то ему казалось, что Бенкендорф чувствует то же самое. Но каждый из них был слишком горд, чтобы признать это и сделать первый шаг. Судьба любит шутить над людьми, но просто не выносит, когда ею прикрываются, оправдывая собственные страхи и неудачи. Каждый раз, когда император порывался поговорить с Бенкендорфом, того не было на рабочем месте. Дошло до того, что Николай бродил по коридорам, надеясь «случайно» встретить своего подчинённого. Но всё было безуспешно. Николай уже подумывал над тем, чтобы ночевать у того в кабинете, чтобы точно не пропустить его. Но судьба распорядилась иначе. Она сама привела Бенкендорфа к императору. — Ваше Величество, к Вам посетитель, — слуга поклонился императору. — Я занят, — отрезал Николай. — Но, Ваше Величество… — Что я непонятного сказал?! Никого не принимаю, — правитель сжал в руках перо, начиная раздражаться. — Я не займу у Вас много времени, Ваше Величество, — голос лезвием прошёлся по сердце императора. Николай выпустил из рук перо, не веря собственным глазам. Слуга ретировался, оставляя двух мужчин наедине. Они не виделись слишком долго. Император и не понимал до этого момента, как сильно, оказывается, скучал по нему. Что-то внутри скручивалось в тугую пружину от официального «Ваше Величество», вместо простого и такого родного «Николай Павлович». — Что Вы хотели, Александр Христофорович? — взгляд блуждал по знакомым чертам лица. — Подпишите, пожалуйста, — на стол упала бумага, написанная красивым каллиграфическим почерком. — Что это? — император и не думал опускать взгляд на бумагу. — Приказ о переводе меня в Нижегородскую губернию, — заученная фраза сорвалась с губ слишком чётко и правильно. И это раздражало. — Что-то я не помню, чтобы мы обсуждали этот перевод с Вами, — горький вкус потери чувствовался на кончике языка. — Это моё желание, Ваше Величество, — и снова голос пронзил сталью. — Почему же Вы хотите покинуть свою службу при дворце, Александр Христофорович? — император знал ответ, но хотел услышать его от Бенкендорфа. — Я не справляюсь со своими обязанностями, Ваше Величество, — на этот раз его голос дрогнул. — Боюсь, я не достоин быть подле Вас. Двусмысленность сказанных слов не осталась незамеченной императором. Эта игра, в который они пока оба проигрывали, продолжалась. — Позвольте с Вами не согласиться, — Николай мельком пробежался по бумаге и, не задумываясь, подписал её. — Если смотреть не предвзято, то я с уверенностью могу сказать, что только Вы и можете быть достойным. Только вот дело не в Вас. Император внимательно следил за тем, как на доли секунды менялось лицо Бенкендорфа, как снова трещало по швам вся его сдержанность, как тот делал огромное усилие, чтобы не накричать на мужчину. — Позвольте спросить, — сдерживая злость, процедил Бенкендорф. — А в чем тогда? Но Николай лишь молча протянул бумагу, не желая отвечать на вопрос. Глава Третьего отделения выхватил её, не сводя глаз с причины всех его несчастий. — В чем, Ваше Величество? — терпение было на пределе, мужчина сорвался на крик. — В чем?! Император лишь помотал головой, намекая, что разговор окончен. Что-то нещадно разбилось на мелкие кусочки в сердце подчинённого. Бенкендорф в последний раз посмотрел на императора, желая запомнить его как можно лучше, ведь больше он сюда не вернётся. Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу из кабинета, так и не дождавшись ответа. Но стоило Бенкендорфу дотронуться до ручки двери, как он почувствовал, что его прижимают к груди тёплые руки правителя. Мужчина так и замер, не находя в себе силы сделать ещё один шаг. Тёплое дыхание императора коснулось его шеи. Бенкендорфа обнимали со спины, как плюшевого медвежонка. — Дело в том, что я люблю тебя, Александр, — такие простые слова выбили воздух из лёгких Бенкендорфа, заставляя чуть ли не задыхаться от переизбытка чувств. — И в том, что я просто отвратительный ангел-хранитель, раз не смог уберечь ни себя, ни тебя от этого. Одним лёгким движением руки Николай вырвал бумагу из цепкой хватки подчинённого и разорвал её на мелкие кусочки. — Я не могу тебя отпустить, — странные мурашки пробежали по коже Бенкендорфа. Лёд, который покрывал сердце мужчины наконец-то треснул и разлился бурными реками по венам, заставляя своего хозяина тонуть и захлёбываться. — Со мной сложно, прости меня за это. Я не мог иначе. Слишком долго я варился в котле ненависти к себе, — он шептал на ухо, так и не решаясь отпустить мужчину. — Но, как только я увидел эту чёртову бумагу, во мне что-то щёлкнуло. Я вдруг почувствовал, что и дня не проживу, зная, что ты так далеко от меня. Было странно слышать извинения от императора. Ещё страннее — ощущать его тёплое дыхание у себя на шее. Всё это сводило с ума Бенкендорфа, который и представить не мог, что так может закончиться визит к правителю. Но одно он знал наверняка, теперь жизнь уже не будет прежней. И в их двери постучало счастье, которого ни один из них давно уж не надеялся увидеть.