Воин, поэт, король

Сонхва долгое время сражался за то, что не имело для него совсем никакого смысла. Пока он не сбежал, в нём жила вязкая и бесцветная пустота. Всё, что было до, он предпочитает не вспоминать. Потом сражался за пустую идею, за жаркий и сбивчивый шёпот Минги, пророчество — так Минги это назвал. Пророчество гласило, что король вернётся и на континенте наступит мир, но вернётся король не сам, а его предстоит найти и направить, и сделать это должны Минги — потому что он увидел всё это во сне, и Сонхва — потому что ему, скрывающемуся от людей наместника, посчастливилось встретить Минги в дрянном придорожном трактире. Услышать, как он поёт. Пахло рыбным супом и ячменным пивом, люди сидели хмурые, Минги не гнали, но и внимания особого не выказывали. А Хва слушал. Песня была о птице. О соколе. И, как будто… Не только об этом. Голос Минги, низковатый и сильный, тихое бренчание его инструмента… Сонхва это заворожило. А потом… «Ты будешь меня защищать» — Минги, огромный и растрёпанный, сам подошёл к нему. Посмотрел, умоляюще похлопав глазами и поджав губы, и что-то внутри Сонхва шевельнулось. «Что?» — Сонхва хлопнул глазами в ответ, и Минги повторил. Защищать будешь. «Почему ты так решил?» «Ты — воин» — буркнул Минги, указывая на его меч. «А ты?» Минги указал на свою мандолину и сел рядом. Сонхва прихлёбывал суп — довольно гадкий, но хотя бы сытный, и пытался понять, где здесь подвох. А подвоха не было. Позже Минги рассказал, что в том самом сне видел его лицо. И ещё — короля. И драконов. И маленьких фей. Сонхва тогда ничего не сказал, вздохнул — всё это казалось чем-то в равной степени невозможным, а Минги — очень странным. А в день их встречи он сказал «мне не нужны проблемы». «Я не проблема. Меня Минги зовут» — сказал Минги и улыбнулся. И протянул свою большую тёплую ладонь. И что-то внутри Хва шевельнулось снова. Минги, вообще-то, редко улыбался, больше морщил лоб и чесал затылок. Чтобы вытащить из него это «пророчество», Сонхва понадобилось около месяца, может, даже чуть больше. Минги был странным — это можно было, да и до сих пор можно сказать наверняка. Пел и играл он громко и с чувством, а говорил всегда тихо, в нос, мог вдруг замолчать на пару дней, и Хва, который и сам всю жизнь был очень немногословным и тихим, оставалось лишь мириться с этим и следовать за ним. «Ты знаешь, куда мы идём?» Кивает. Показывает, мол, вперёд. Молчит. «Минги… В этом вообще есть смысл?» Хмурится. Кивает. Сонхва кивает тоже: хорошо… Сонхва в любом случае больше некуда было идти. Только за Минги. С Минги. У Сонхва больше не было дома. Не было господина. Поэт и дороги — лучше, чем ничего. Дороги и длинные, беспокойные ночи — в тавернах, на постоялых дворах, в лесах и полях под луной… Минги часто снились кошмары. Он бормотал что-то, вскакивал, иногда плакал, а Хва не знал, что делать. Однажды, в одну из таких ночей, Минги обнял его — уткнулся ему в плечо, прижался так крепко, что дыхание перехватило. «Эй… Всё хорошо?». «Не». «Плохой сон?» «Угу». «Может… Сыграешь мне что-нибудь?» «Потом». «Так и будешь сидеть?» «Угу». «Хорошо. Не задуши меня». «Ой…» Минги верил ему и надеялся на него. Прятался за его спиной при малейшей опасности — шорох ли в лесу, грубый ли солдат в таверне… Несколько раз пришлось обнажить меч. Напоить лезвие кровью. Они уходили всё дальше от столицы, и Хва это более чем устраивало — стальные латы и чёрные плащи людей наместника встречались им всё реже, можно было не втягивать голову в плечи, ожидая расправы. Дышалось свободнее. Они помогали уставшим деревенским женщинам чинить крыши и загонять скот за кров и еду, а потом Минги играл их детям свои странные песни, и тогда — улыбался. Смеялся. И Хва улыбался тоже. Минги пел о свободе. Всегда. Вот, что Хва понял в какой-то момент. О бушующей, дикой, отнятой и вновь торжествующей вечной свободе. Люди, слушая, качали головами, а Хва всё больше хотел узнать, куда Минги его ведёт. И узнал. Когда время пришло — так, приложив палец к губам, сказал сам Минги. А потом впервые за всё время говорил долго и без запинок. О короле. О том, кто скрывается в тумане, в лесах, ночует у истоков рек и на болотах — прямо как они, — кто умеет обращаться с луком и стрелами, знает языки птиц и следы зверей… И людские сердца. О том, в чьих жилах течёт горячая кровь канувших в лету правителей континента. О войнах, которые он начнёт и завершит. И о том, что они — Минги и Сонхва — должны быть рядом с ним, иначе ничего не получится. Они должны помочь ему победить дракона в далёких горах, найти в сокровищнице меч и корону. Должны встретиться с эльфами и друидами на востоке и с гномами на юге, и да, Сонхва, эльфы, друиды и гномы существуют, а всё, во что ты верил в столице — ложь. И фавны. И кентавры. Русалки, разумные единороги. Маленькие феи и призраки. Ты не представляешь, в каком мире живёшь, и не поверишь во всё это, пока не увидишь своими глазами. Пока не проживёшь это. Я понимаю. Немного осталось. А короля зовут Хонджун. Сонхва не верил и не представлял, и в нём всё ещё жила пустота, но Минги, его тёплое дыхание, редкие улыбки и пение его мандолины сделали эту пустоту чуть меньше, и он был благодарен за это. Пусть войны, пусть драконы — пожалуйста. Сонхва уже стало просто очень интересно, чем всё это кончится. Они находят Хонджуна в конце августа — Сонхва помнит каждый отгоревший день, ему не доставляет труда считать их, — долго ждут за большим серым камнем посреди лиственного леса, на рассвете. Ждут, пока, наконец, не слышат его лёгкие шаги. Потом — звук выпущенной из лука стрелы и крик птицы. Снова шаги, уже быстрее. «Эй!» — Минги встаёт во весь рост, поднимая руки — безоружен, — и хорошо, потому что следующая стрела уже готова прилететь в него. «Чёрт!» — у короля высокий голос… «Кто ты?» «Минги». «Ты напугал меня!» «Прости». «Ты один?» Тут встаёт Сонхва. Тоже поднимает руки, на всякий случай… У короля красивое лицо. «Что вы здесь делаете?» «Тебя ждали» — говорит Минги, и Сонхва понимает, как это звучит, и мотает головой, но у него нет ни малейшего представления, как объяснить королю то, во что он сам не верит… Он говорит «нам не нужна твоя добыча». «Мы не причиним вреда». И Хонджун кивает: спасибо. Они смотрят за тем, как он, сложив ладони, шепчет что-то над подстреленной птицей. Он кажется Сонхва совсем маленьким. Миниатюрным. Сонхва косится на Минги, а Минги выглядит очень, очень довольным. Для Минги начинается новая глава их путешествия. Для Сонхва… Это станет понятно чуть позже. «Вы не местные, да?» — Хонджун кладёт птицу в охотничью сумку, подходит ближе. «Он — из столицы», — говорит Минги, — «а я — отовсюду. Я бард. Поэт. А он меня защищает. Мы ждали тебя». И Хонджун смеётся. Легко так, заливисто, громко. Сонхва — в недоумении. Минги удовлетворённо кивает. «А я, получается, ждал вас» — говорит Хонджун, и Хва чувствует себя громаднейшим, величайшим дураком в этом мире. Хонджун всё знает. Про пророчество. Он не видел ничего во снах, как Минги, но он знает — потому что бабушка рассказывала ему об этом в далёком, пахнущем сухой травой и бирюзовой глубиной, детстве. Когда они жили у моря. Не в столице, где-то… На другом конце мира. Нужно было скрываться, так тоже говорила бабушка. Пока не настанет пора. Пока не придут бард и воин — потерянные и голодные, но полные решимости и веры. Так-то. Хонджун говорит всё это, пока в печи тлеют горячие красные угли, пока его улыбчивая мать готовит птицу, пока Минги жуёт хлеб, а Сонхва пытается понять, не сошёл ли он с ума. Либо сошёл, либо идея перестала быть пустой… У Хонджуна нет ничего, чтобы доказать свои слова. Впрочем, и у Минги не было. «То есть, ты… Просто ждал?» — спрашивает Сонхва, и Хонджун пожимает плечами. «Мне было чем заняться» — отвечает он. «А если бы мы не пришли?». «Тогда стал бы пиратом. Вернулся бы к морю. Как брат». Так-то.