Пока не отпустишь

Эи сидела. Сидела слишком долго, неподвижно, словно статуя, высеченная из страха и вины. Время давно перестало существовать — оно растворилось в тишине, в том гулком безмолвии, что нависло над залом, как саван. Только сердце билось — быстро, неистово, больно. Казалось, ещё немного — и оно вырвется наружу, разрывая её изнутри. Её глаза снова и снова возвращались к телу Мико. Там, на холодном полу, неподвижно лежала та, кого Эи должна была защищать, любить, беречь… но не смогла. Образы прошлых ошибок, смертей и разрушений накладывались один на другой, и каждый из них теперь имел одно лицо — лицо Яэ Мико. Холод прокрадывался всё глубже, кости ломило, руки дрожали. Но страшнее было другое: пустота в глазах Мико, в этих некогда живых аметистовых глубинах, которые так часто смеялись, дразнили, светились теплом. Теперь там не было ничего. Только редкое моргание доказывало — жизнь всё ещё теплилась. Слабая, хрупкая, почти угасшая. Эи не могла дышать. Горло сжимало, будто невидимая петля. Каждый вдох становился пыткой. Паника рвала грудь, требовала бежать, спрятаться, исчезнуть… но ноги были тяжёлыми, как камень. Она не могла ни уйти, ни приблизиться. Лишь сидела и смотрела — в ужасе, в неверии, в парализующей боли. И только закат посмел нарушить этот морок. Лучи, пронзившие окна, упали на комнату золотыми росчерками. Они скользнули по полу, по волосам Мико, по её неподвижным пальцам. Казалось, сама природа ставила последнюю точку. Закат — финал. Последний свет перед вечной тьмой. Эи поднялась. Медленно, будто через сопротивление самой земли. Каждый шаг был мукой, каждое движение — предательством тела, которое не хотело подчиняться. В глазах темнело, мир плыл, стены давили. Она пошатнулась, чуть не рухнула, но не остановилась. Не могла. Она опустилась рядом, и, протянув дрожащие руки, осторожно приподняла Мико. Тело было тяжёлым, безвольным, как у марионетки, у которой обрезали нити. В груди у Эи что-то надломилось. Она прижала Мико к себе, к своему теплу, но в ответ не получила ничего. Ни движения. Ни звука. Только глаза. И в них — тихая, смертельная усталость. В них была грусть, такая глубокая, что Эи показалось: она смотрит не в глаза любимой женщины, а в собственную могилу. — Мико… — сорвалось с её губ едва слышным шёпотом. — Прости меня… пожалуйста… Ответа не было. В ту минуту Эи поняла, что исход предрешён. Что никакого спасения больше нет. Что всё, чего она добивалась — это разрушить самое дорогое. И теперь даже её руки — последние, кто удерживает Мико на этом свете — слишком слабые, чтобы удержать. Она решила присесть — хоть немного согреть любимую, но такую далёкую сейчас. Сев на диван, Эи осторожно устроила голову Мико у себя на коленях и положила ладонь на её грудь. Сердце билось так слабо, что казалось, его и вовсе нет. Глаза оставались полуприкрытыми, безжизненными, и это пугало сильнее любых ран. Руки Эи судорожно дрожали, скользя по её груди и плечам, будто от прикосновений зависела сама жизнь. Слёзы текли без остановки, и каждый всхлип вырывался с хрипом. — Мико… пожалуйста… ну прекрати… — бормотала она, то и дело гладя её уши. Самое интимное, самое нежное — но в этот раз Мико оставалась глуха, будто не слышала. И только спустя мучительные секунды губы Мико чуть дрогнули. — Ты ведь добилась… сделала меня куклой. Чего ещё ждёшь? Неужели тебе мало?.. Эи вскрикнула и вцепилась в её плечи, будто боялась потерять окончательно: — Нет! Нет, не смей! Ты не кукла! Ты — моя Мико! Та устало подняла уши — то самое движение, которое всегда ненавидела, — и слабо усмехнулась, словно через силу. — Вот только я уже ничего не хочу. Ни чувств, ни воли. Только бы ты замолчала и оставила меня. Эи едва удержалась, чтобы не закричать во всю силу. Горло сдавило, голос сорвался на шёпот: — Тогда забери у меня всё. Всё, что есть. Только не исчезай… — А ты разве сама уже не забрала всё? — голос Мико дрожал, но становился всё громче. — Скажи, тебе самой было бы приятно, если бы тебя закрыли в темнице? Если бы лишили дыхания, свободы, выбора? Эи вскинулась, губы дрожали. — Мико, прекрати! Я… я же думала… — она спотыкалась о собственные оправдания, будто они рушились прямо в воздухе. — Ты думала?! — сорвалась Мико, глаза её вспыхнули отчаянием. — Ты эгоистка, Эи! Ты во всём виновата! Я ненавижу тебя! Ненавижу! Лучше бы я умерла тогда… чем снова пыталась поверить, что могу быть живой! — Мико… — голос Эи сорвался на шёпот. Она обхватила её, задыхаясь. — Я боюсь… я так боюсь! Пожалуйста, хватит! Только не так… если хочешь — уйди, но будь жива, только не исчезай! Мико дернулась в её руках, вскинула взгляд, полный слёз и злости. — Уйти?.. Как я могу уйти после всего, что ты со мной сделала?! Эи смотрела на неё, и в её голосе прозвучал мольбой разбитый вопрос: — Яэ Мико?.. На миг между ними воцарилась тишина. И уже почти шепотом, сквозь зубы, Мико ответила: — Райден Эи. — Мико?.. — в голосе Эи дрожали и страх, и надежда. — Райден Эи, — повторила она, будто ставила точку. — Мико… я виновата, — слова резали горло, будто осколки. — Всё, что с тобой случилось… всё, что стало с Инадзумой, — это моя вина. Я ненавижу себя за это. За руки, перепачканные кровью, которую никогда не смою. Я потеряла тебя. Я никчёмная и самовлюблённая… считала, что выше других, что мне дано право решать чужие судьбы, но я ошибалась. Ошибалась во всём. Мико медленно приподнялась, глаза её блеснули на миг — не от слёз, а от холодного света, отражённого в зрачках. Она не отстранилась, наоборот — обвила шею Эи, прижалась, но не для утешения. Это была хватка, словно канат, затягивающий петлю. — Ты наконец признала, — её голос был тихим, но каждое слово звучало приговором. — Теперь можем поговорить без оправданий. И начался суд. Суд без закона и без милости — суд за душу. Мико смотрела так, что этот взгляд прожигал насквозь, вытаскивал наружу всё то, что Эи прятала столетиями. Каждая ошибка, каждая тень из прошлого вспыхивала вновь. Перед ней не было адвокатов, не было защиты. Только она и её грехи. — Скажи мне, — произнесла Мико, прижимая её крепче. — Почему ты не радуешься? Разве не этого ты хотела — превратить меня в куклу? Почему же теперь отчаянно ищешь обратного? Для чего, Эи? Она произнесла её имя так, будто это было не имя, а приговор. — ПОТОМУ ЧТО Я ЧЕЛОВЕК! — наконец сорвалась Эи, её голос взорвал стены Тэнсюкаку. — Я ОШИБЛАСЬ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЯЭ МИКО! Я ХОЧУ СТАТЬ НОРМАЛЬНОЙ! Крик её был такой силы, что, казалось, его подхватил ветер и разнёс по всей Инадзуме. Каждая жрица, запоздало убирающая храм, каждый рыбак, застывший у бушующего моря, Сара на тренировке, Мидзуки в больнице — все они, будто единым сердцем, услышали отчаяние архонта, её последний зов. Эи захлёбывалась словами, кричала, почти теряя дыхание: — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ С ПЕРВОЙ НАШЕЙ ВСТРЕЧИ! Когда я была подростком, а ты — ребёнком! Ещё тогда только ты делала меня счастливой! Ты не игрушка, не кукла… ты моя девушка! Голос её ломался, дрожал, превращался в крик души. Мико обвивала шею Эи руками, словно замыкая петлю, но не отпускала. Её взгляд был холодным, внимательным, как у судьи, выслушивающего последнее слово подсудимого. Она впитывала каждое признание, как яд и как лекарство одновременно. — Я знаю, как ты любишь меня, — её голос был резким, но в нём дрожал оттенок усталости. — Но ты злоупотребляла этим, Эи. Я каждую минуту посвящала тебе, а тебе всегда было мало. Ты использовала меня как опору, забывая, что и я ранена. Я человек, Эи. Я не кукла. А ты — не бог. Она замолчала на миг, почти касаясь её лба своим, и продолжила шёпотом, от которого Эи пронзило до костей: — Единственная причина, по которой я верю тебе сейчас, — это то, что мы слишком похожи. Нас обеих ранили слишком глубоко. Мы потеряли сестёр, а родителей и подавно не помним. Мико крепче сжала её, будто замыкая круг, и прошептала так тихо, что слова прозвучали страшнее любого крика: — У тебя лишь одна последняя воля, Эи. Воля перед окончательным приговором. Она подняла Мико, осторожно, как драгоценность, и почти шёпотом произнесла: — Позволь мне… потанцевать с тобой. Мико никак не ответила, только её пустой взгляд скользнул в сторону, но сопротивления не было. Эи взяла её ладонь, подняла, положила себе на плечо, а другую руку осторожно обвила вокруг талии. Первые шаги были неловкими: Эи слишком резкая, Мико слишком безжизненная. Они едва двигались, будто по комнате плёлся лишь тень танца. Но шаг за шагом, движение за движением, будто что-то начало меняться. Эи вела осторожнее, мягче, почти молитвенно. А Мико вдруг позволила телу следовать — сначала машинально, потом чуть живее. Её дыхание сбилось, и на щеках появился едва заметный румянец. Когда Эи закружила её, тишину прорезал лёгкий шорох ткани. Это был уже не хрупкий обломок куклы — это была женщина, чьи ноги вновь нашли силу. — Словно цветок… — подумала Эи, глядя, как в глазах Мико вспыхивает слабый, но живой свет, — …который снова решился распуститься. И тогда Эи сделала тот шаг, которого сама боялась: отпустила её талию, доверив всё их движение только одной руке. Мико на миг замерла, качнувшись, но Эи крепко держала её за пальцы, не позволяя упасть. И именно в этот миг, вися в воздухе, ощущая, что её удерживает не сила, а вера — Мико впервые за долгое время по-настоящему улыбнулась. Слёзы блеснули в уголках её глаз, но голос прозвучал чётко и тихо: — Спасибо, что не отпустила… а теперь веди меня дальше. Эи не смогла ответить сразу — ком в горле не давал дышать. Она только прижала Мико к себе, завершая фигуру, и впервые за всё время почувствовала, что они обе снова живые. Эи продолжала вести, но ритм постепенно рушился. Их шаги становились всё более сбивчивыми, словно они оба забыли, что значит «танец» в привычном смысле. Уже не музыка вела их, а собственные сердца — сбившиеся, дрожащие, но такие живые. Мико держалась за Эи обеими руками, словно боялась потерять не равновесие, а её саму. Её лоб касался плеча Архонта, дыхание путалось с дыханием. И вдруг — почти неслышный смешок вырвался сквозь всхлип. Тихий, сломанный, но настоящий. Эи вздрогнула, остановилась на миг, глядя вниз. В глазах Мико блестели слёзы — они катились свободно, без стыда, но губы при этом дрожали в улыбке. — Дура… — прошептала Мико и уткнулась носом ей в шею. — Мы совсем не умеем… И они засмеялись обе — хрипло, надломленно, но смехом, который очищал. Слёзы текли сильнее, плечи дрожали, шаги сбивались окончательно. Они кружились уже не в вальсе, а просто в объятиях, натыкаясь на мебель, едва удерживая равновесие. Словно два человека, которые впервые за много лет позволили себе быть несовершенными. Смех прерывался рыданиями, рыдания вновь переходили в смех. Эи крепко держала Мико, будто обещала больше никогда не отпускать. А Мико, прижимаясь к ней, с каждой секундой становилась всё легче, как будто её душа избавлялась от цепей — одна за другой. И в этом хаотичном танце без правил не было ни боли, ни тени подвала, ни прошлого. Были только они: две глупые, уставшие, но живые. Эи прижала губы к виску Мико, и почти в шёпот прорвалось: — Пусть ритма больше нет… но пока ты со мной — это лучший танец в моей жизни. -Вы оправданны, подсудимая - со смехом сказала Мико кружась . Вечер Вечер опустился на Тэнсюкаку, тихий и спокойный, словно сам замок вздохнул с облегчением после всех бурь. — Яэ, а это точно твоё окончательное решение переехать сюда? — осторожно спросила Эи, сидя на полу в главном зале. Её взгляд следил за тем, как мастерски и ловко Мико составляла список вещей, будто вносила порядок не только в быт, но и в их жизнь. — Конечно. А иначе ты тут точно без меня с ума сойдёшь и ещё кого-нибудь в куклу превратишь, — с игривой ухмылкой ответила Мико, едва заметно передразнив её серьёзный тон. — Но помни, Эи: я ведь тебя не простила… я всего лишь дала шанс, — добавила она, проходя кругами вокруг смущённой архонта. Эи чуть улыбнулась, но внутри её сердце сжалось — в этих словах Мико была правда. Однако именно эта правда делала момент ещё ценнее. — Да… ты права. Нам предстоит заново научиться быть вместе, — тихо сказала она, словно сама себе, и впервые почувствовала лёгкость от этих слов. Они сидели так до глубокой ночи, делясь воспоминаниями о прошлом и мечтая о будущем. Снаружи дождь мерно стучал по крышам, но внутри было тепло. Эи наконец осознала: прошлое — это всего лишь память, а настоящим нужно дорожить, вплетая из него нить будущего. Никогда не удержишь кого-то силой, если не сможешь удержать сердцем. Мико обняла её со спины, уткнувшись лбом в её плечо. — Спасибо, что тогда не отпустила не только мою руку, но и душу, — прошептала она едва слышно.