ОПЛОТ

Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались...

Сердце мое сделалось как воск, растаяло посреди внутренности моей...

Псов множество окружило меня...

Пронзили руки мои и ноги мои...

Делят ризы мои между собою, и об одежде моей бросают жребий.

***

  Лунный свет резал комнату серебристыми полосами через створки окна, когда дверь бесшумно отворилась. Леон, стоя спиной ко входу, как раз стягивал потрепанную рубашку, в которой ходил по грязным переулкам убежища Лары. Тихие шаги заставили тело замереть. Рефлекторно, как у зверя, улавливающего запах охотника. Мускулы плеч, прорисованные годами выживания и службы, напряглись. Он не обернулся. Это был знакомый, почти неслышный шаг, легкая поступь босых ступней по полу. Елена. – Что, решила ночевать в более приятной компании? – Повернулся наконец, оперся бедром о стол у кровати, скрестив руки на груди. Уголок губ дрогнул в привычной усмешке. – Или стало скучно? Оставайся, сестренка, можешь...   Слова застряли. Усмешка замерла, истончилась. Свет лизал ее голое тело – бледное, хрупкое, расчерченное шрамами, как старая, изуродованная карта. На животе, там, где были самые страшные отметины, ложились тени. Его взгляд скользнул по ним, быстрый, обжигающий, и тут же рванул вверх – к лицу. К глазам. Почти прозрачным, пустым, в которых сейчас колыхалось что-то темное, незнакомое.   Весь его напускной фарс рухнул. Воздух выбило из легких. Сарказм сдох на языке, так и не сорвавшись. Осталась только натянутая тишина и ком, подползающий к горлу. Он заставил себя не отворачиваться. – Холодно же, – выдавил он наконец, голос прозвучал чужим, сдавленным. Гораздо тише, чем нужно. Без привычной веселости. – Или... – Он сделал шаг вбок, неосознанно, машинально. Рука сама потянулась к шерстяному одеялу на кровати. – Шприцы? – спросил уже почти шепотом. От испуга, страха за нее, сердце сжалось. – Нет.   Леон замер, вес ее движений пригвоздил к полу. Шаг, еще шаг – и вот она уже бродила взглядом по его лицу. Так близко. Слишком. Он чувствовал, как по спине побежали мурашки. Его привычная уверенность рассыпалась в прах, оставив лишь гул собственной крови в ушах.   Она потянула носом. Он тоже ощутил запах дешевого, хозяйственного мыла, которым довольствовались местные. Ее тонкие ноздри чуть дрогнули, впитывая его. Леон машинально втянул живот, будто стараясь стать меньше, незаметнее. Куда девать руки? Он сжал пальцы в кулаки у бедер, потом резко расслабил, словно пойманный на чем-то. Взгляд его метнулся в сторону, к ползущим теням в углу, потом вновь, против воли, вернулся к ней. Жгло глаза. Жгло изнутри. – Руки не дрожат? – Он насильно выдавил из себя слова, пытаясь вернуть хоть тень привычной колкости, но не узнал собственный голос. – Вот новость. Значит, сегодняшний день тебя пока не... – Он не договорил. Не смог. Потому что она стояла здесь, нагая, и ее глаза, эти бледно-голубые бездны, смотрели прямо в него. Не сквозь него, а в него. – ...не доконал, – закончил он уже почти беззвучно.   Он видел, как ее взгляд скользнул по его торсу, по белесым царапинам и шрамам – отметинам иного ада. Задержался на одном чуть ниже солнечного сплетения. Леон подавил желание прикрыть его ладонью. Собственная целостность на фоне одной их общей боли обжигала. И сейчас она стояла перед ним, разбитая, голая, и требовала... Чего? Чего она хотела? Не компании. Не защиты от скуки. Нечто висело в промозглом воздухе неотапливаемой комнаты, прямо между ними, невысказанное и опасное. – Елена... – Его голос надломился. Он сделал крошечный, почти незаметный шаг назад, наткнувшись бедром на край кровати. Кольнувшая мимолетная боль стала якорем. – Холодно же. Пледик может... или что-то... – Он беспомощно махнул рукой в сторону своего одеяла, не в силах оторвать взгляд от ее лица. От той пугающей глубины в ее глазах, которая сейчас казалась особенно близкой к поверхности. Готов ли он? Всегда. Прыгнуть за ней в эту пропасть? Да. Но сейчас... Сейчас он просто не знал, куда деться от нее, от ее близости, от этого жгучего чувства “так быть не должно”, которое гнало кровь к лицу и заставляло сердце биться раненой птицей о ребра. Сейчас он чувствовал себя не защитником, не верным псом, а загнанным зверем, выхваченным светом фар набегающей машины за секунду до столкновения. – Мне не холодно.   Слова прозвучали как приговор. Как брошенный в воду камень. Леон почувствовал, как поджилки холодеют. Воздух, и без того ледяной, сгустился так сильно, что закружилась голова.   Ее рука поднялась. Пальцы, тонкие и бледные, словно призрачные щупальца, поплыли по воздуху, не касаясь его. Но он чувствовал их. Чувствовал, как они скользят вдоль его тела, по контуру мышц, по шрамам, по животу. Ощущал их мороз, излучаемый на расстоянии сантиметра. Он вспыхнул мурашками, дыхание перехватило.   Не двинулся, потому что не мог. Завороженный. Его серые глаза, обычно насмешливые и острые, были широко распахнуты, отражая ее силуэт. В них мелькал дикий, животный испуг и... нечто невыносимо постыдное.   Пальцы коснулись его груди. Легко. Почти невесомо. Но толчок, последовавший за этим, был твердым, неоспоримым. – Ел... – успел хрипнуть он, прежде чем потерял равновесие.   Спина ударилась о жесткий матрас его узкой койки. Он не смог даже выставить локти, чтобы смягчить падение. Просто рухнул, как подкошенный. Его тело, всегда такое собранное, поджарое, сейчас казалось неуклюжим мешком костей. Он лежал, запрокинув голову, глядя снизу вверх на нее. На ее наготу. На шрамы, которые теперь были прямо перед его глазами. На лицо, с ее привычно пустым взглядом, в котором сейчас бушевала непонятная, выворачивающая душу буря. Она стояла, обрамленная ореолом белого света и больше походила на сон.   Его руки судорожно вцепились в шершавое одеяло по бокам от бедер. Грудь вздымалась быстро и поверхностно. Жар накрыл волной, обжигающей и тошнотворной. Он хотел спрятаться. Отвернуться. Свернуться калачиком. Но не смел. Не мог оторвать взгляда. Она стояла над ним. Его Бог. Его погибель. – Что... – Он сглотнул ком в горле. – Что ты... делаешь? – в этом шепоте была только растерянность и самый жгучий, всепоглощающий стыд. Он принадлежал ей. Телом и душой. Но это... Это было за гранью всех их привычных кошмаров.   Промолчала. Ответом было ее движение – плавное, неумолимое, как течение черной реки. Елена наклонилась над ним, и мрак комнаты слился с тенями на ее лице. Руки, холодные и цепкие, коснулись его плеч. Она не ласкала и не нежила. Его препарировали. Тьма медленно затягивала его на глубину, он ощущал как тонет, как жжет грудь от нехватки кислорода.   Пальцы скользнули вниз, по напряженным рукам, к локтям, ощупывая каждую мышцу, каждый шрам – старые, белесые, и свежие, розовые. Касались так, словно изучали анатомический атлас под кожей. Леона забило мелкой дрожью. Ее прикосновения обжигали. Он сглотнул стон, застрявший в горле. – Тебе страшно? – Не... – хрипло начал он, но ее пальцы уже скользили по его груди. По ребрам. По шраму под левой ключицей – тому, что она зашивала полтора года назад, когда он притащил к ней в лабораторию особо дикий образец.   Ее ногти, короткие и острые, слегка царапнули кожу над сердцем. Леон шумно выдохнул. Его руки, сжатые в кулаки, дернулись. И он... закрыл лицо. Прижал ладони к глазам, теряя связь с реальностью. Позор. Горячая волна захлестнула с головой. Он лежал под ней, вывернутый наизнанку, а она.... Искала что-то внутри него. – Елена... – его голос был приглушен ладонями, сдавлен, почти сломан. – Пожалуйста...   Она не остановилась. Ее руки поплыли ниже. К его поджарому животу. К ровным кубикам пресса, натянутым как струна. Ее пальцы коснулись пупка, скользнули вниз, к поясу штанов...   Леон содрогнулся. Сжался под ее руками. Его бедра вжались в кровать, пытаясь уйти от прикосновения, но пружины матраса ощутились поясницей, пути отступления нет. Он горел каленым железом, стиснул зубы, чтобы не застонать. Не выдать ту дикую смесь ужаса, смущения и… ощущения темного, липкого восторга, что поднималось из самой глубины. Он готов был отдать ей жизнь. Но это прикосновение... оно тоже было за гранью их ежедневной боли. Падение было медленным, он ощущал как беспросветность грядущего обволакивает целиком. Иногда, чтобы всплыть на поверхность, нужно коснуться дна. Но есть ли оно у бездны?   Ее пальцы остановились. Просто легли на живот, чуть ниже пупка. Не двигались, пока она что-то осмысливала. Он лежал, закрыв лицо руками, дыша часто и поверхностно, и чувствовал под ее ладонью бешеную вибрацию собственного пульса. – Я хочу тебя. – Елена коснулась ремня, ища застежку. Она падала и тянула его за собой. Слова прозвучали тихо, но эффект был оглушительным. "Я хочу тебя”. Хочу. Воздух вырвался из легких свистящим хрипом.   Его руки все еще прижимались к лицу, ладони впивались с силой, пытаясь спрятаться от реальности. Но реальность оставалась в ее пальцах, которые нащупали пряжку ремня. Металл щелкнул. Звук громкий как выстрел. – Нет, – выдохнул он сквозь пальцы, но это было не слово, а стон. Жалкий, сдавленный. Мольба твари, пригвожденной к хирургическому столу.   Она не слушала. Пальцы, точные и ловкие, потянули ремень. Кожаный ремешок зашуршал высвобождаясь. Леон сжался под ней, каждый мускул напрягся до дрожи. Непонятное чувство жгло изнутри кислотой. Он выхватывал каждое движение рук, каждое невесомое, властное касание к горячей коже его живота под расстегнутым поясом. – Елена... – хриплый шепот, полный немой мольбы. – Не надо... так... – Он не мог договорить. Не мог выговорить, что именно не надо. Признать это вслух? Невозможно. Его тело предательски реагировало на ее близость, на ее наготу, на ее прикосновения, даже сквозь толщу стыда и страха. Он ненавидел себя за это. Особенно за то, какой щенячий восторг теснил все остальное. Замутило.   Он наконец оторвал ладони от лица. Его взгляд, дикий, полный паники, невыносимо жалко уставился на нее. На ее лицо, склонившееся над его поясом. На тонкие светлые волосы, падающие на живот. На горящие голодом глаза. – Остановись, – прошептал он, и в дрогнувшем, сломавшемся голосе едва не послышались подступающие слезы. Тотальная беспомощность перед ней. Его рука дернулась, не чтобы оттолкнуть, просто... схватить ее запястье. Но пальцы лишь судорожно сжали воздух в сантиметре от ее кожи, не смея коснуться. Не смея остановить. Его проклятие. Свое единственное темное желание.   Елена потянула ремень. Он расстегнулся полностью, и тонкие руки дернули форменные штаны вместе с бельем вниз по бедрам. Леон ощутил как ее волосы скользнули по телу, прежде чем она обожгла живот горячим дыханием.   Он ахнул. Резко, глухо, как будто ему вбили кол под ребра. Губы прижались чуть ниже пупка, туда, где только что лежали ее пальцы.   Тело выгнулось на кровати дугой. Он глотнул, едва не подавившись слюной. Паника смешанная с безумным, запретным удовольствием, обрушилась лавиной. Замешательство. Жгучее, удушающее, невыносимое. Слеза потекла по виску в короткие волосы на затылке. – Блядь, Елена... – хрип вырвался сквозь стиснутые зубы, больше похожий на стон умирающего. Его тело не прекращало бить мелкой дрожью. Каждая клетка кричала, разрывалась между ледяным ужасом и титаническим, липким притяжением, которое он годами давил в себе.   Ее губы не отрывались. Они двигались медленно. Не ласкали, не целовали. Просто изучали. Как будто она действительно препарировала его живьем, пытаясь понять устройство этого странного механизма под названием "Леон", который сейчас трепыхался у нее под руками. Ее дыхание, неглубокое и ровное, выбивало мысли.   Он чувствовал, как взгляд скользит по его телу, по тем местам, где губы касались кожи. Это было физическим ощущением – острым и болезненным. Он лежал раскрытый, обнаженный до самой глубины, а она... смотрела. Как на интересный экспонат. – Не смотри... – прислушиваясь Елена чуть склонила голову набок, переводя взгляд на его лицо. – Не нужно... Пожалуйста... – Он сжался. Но куда спрячешься, когда она здесь, когда она нависает над ним, и ее губы выжигают душу?   Рука уверенно легла ему на бедро. Не пытаясь удержать. Просто легла. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу.   Она подняла голову. Встретилась с его влажным, диким взглядом, плавающим под дрожащими ресницами. В них не было ни страсти, ни нежности. Только та же пустота, смешанная с ненасытным и животным. И вопрос. Безмолвный, но оглушительный.   Ты мой?   Леон сглотнул ком, перекрывающий горло. Губы задрожали. Он против воли подался вперед. Тело умоляло сделать хоть что-нибудь с этим напряжением, повисшим между ними. Она уловила это движение и улыбнулась. Обманчиво нежно. Он был ее тенью. Даже сейчас, в этом аду и невыносимой близости двигаясь вслед за ней. Он готов сгореть, если она того хочет.   Она настигала как паук – медленно, неотвратимо, загораживая собой окно. Волосы, тонкие, светлые, скользили по его груди, шее, казалось, оставляя следы. Леон зажмурился.   Раз... Ее колено уперлось в матрас рядом с его бедром. Вес ее тела сместился.   Два... Холодные пальцы обхватили его запястья. Не грубо. Сила, скрытая в них была неоспоримой. Она отвела его руки подальше от лица, чтобы не закрывался вновь. Леон не сопротивлялся. Его ладони бессильно шлепнулись на одеяло по бокам. Он лежал, больной, прокаженный. Тело пульсировало там где ее тонкая кожа прижималась к нему, стирая реальность. Его страх, его стыд, его предательское желание – все было вывернуто наружу под ее взглядом.   Три... Ее пальцы оплели челюсть, развернув к себе. Леон сделал вдох и задержал дыхание.   Весь мир схлопнулся до одной точки. Той, что когда-то давно она уже коснулась, и сама того не подозревая выжгла его дотла. Прижалась к сжатым, дрожащим губам. Леон замер, не смея ответить. Не веря ни себе, ни ей. Просто лежал, впитывая холод ее кожи, запах ее волос и чего-то горького, что всегда витало вокруг нее.   Губы поставили печать. Она оторвалась. Всего на несколько сантиметров. На его щеке остался влажный след. Ее слеза. Воздух ворвался в легкие. Леон не понимал что чувствует. Все смешалось в единый клубок под ложечкой. – Что случилось? – руки сами потянулись к ее лицу, стирая соленые дорожки трясущимися пальцами.   Не ответила, все еще сжимая его лицо. Больно. Смотрела на него, выискивая то, что известно было только ей самой… Во взгляде колыхалось нечто непостижимое, непроглядное, как сама бездна, в которой она жила. Голод? Боль? Или просто отражение его собственного страха? – Я... – Леон сглотнул. Губы обожгло ее скатившейся слезой. – Ты же знаешь, что я никогда тебя не оставлю. – Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. – Но... зачем это? – Его взгляд скользнул вниз, к ее шрамам, к ее наготе, так близкой к нему. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.   Елена медленно опустила голову. Лоб коснулся его. Холодный. Тяжелый. Дыхание, неглубокое и ровное, смешалось с прерывистым. – Чувствую, – ее голос слегка охрип, медом лаская слух. – Как ты... горишь.   Что именно она сказала, Леон понял глубже, чем просто разумом. Она была льдом. Вечной мерзлотой. И только его боль, его стыд, его огонь – этот жгучий, живой костер под ее руками – мог хоть на миг пробить сейчас толщу ее безумия. Заставить ее почувствовать хоть что-то. Что угодно. Даже если это была чужая агония. Пусть.   Дрожащие пальцы коснулись ее спины. Нежно. Боязливо. Легли на холодную кожу между лопаток, на шрамы, которые он знал как свои собственные. Он был готов умереть сегодня. Между ее телом и жесткой, старой кроватью.   Ее губы снова прижались, но в этот раз он ответил. Стыдливо, разучившись как правильно, дрожа всем телом. Отдавая ей все, что у него было.   Поцелуй переломился. Стал обжигающе горячим. Ее язык, острый, требовательный толкнулся между его зубов. Она не спрашивала, просто брала.   Леон застонал в ее рот. Звук был приглушенным, диким, полным животного ужаса и восторга. Тело дернулось под ней, как на электрическом стуле. Руки, только что робко лежавшие на ее спине, вцепились в лопатки, пытаясь оттолкнуть, удержать, притянуть – он и сам не знал.   Пытался отбиться. Безуспешно. Ее язык был инструментом, вторгающимся в самое нутро. Она пробовала его на вкус. Соленый от слез или пота. Горький от страха. С привкусом боли, когда она внезапно, резко прикусила его нижнюю губу, едва не до крови.   Дернул головой назад, но пальцы впились в его волосы, не давая оторваться. Губа саднила, чувство острое и сладковато-стыдное, смешалось с влажным теплом ее рта. Елена не отпускала. Глубоко, слишком глубоко. Леон задыхался. Воздух перехватывало где-то в груди. Его легкие горели, голова кружилась. Это был не поцелуй, его просто пожирали. Сознание затуманилось, поплыло. Остались только ощущения – влажный жар, стальные пальцы в волосах, ее вес, прижимающий его к продавленному матрасу, и звериный вкус ее желания.   Тонкие бедра сжали ему талию. Грудь, почти плоская и покрытая шрамами, прильнула к нему. Он чувствовал бешеный стук ее сердца? Или это его?   Оторвалась на мгновение – только чтобы втянуть воздух. На ее тонких губах блестела слюна. Она слизала ее кончиком языка, не сводя с него взгляда. Жадного. Голодного. – Ел... – не успел закончить, новый поцелуй, еще более яростный, сбил слово. Ее язык ворвался, требовательный и властный.   Леон перестал сопротивляться. Его тело обмякло под ней. Руки, вцепившиеся ей в спину, лишь притянули ближе. Он ответил стоном. Дрожал, чувствуя, как собственная тьма, та, что он годами держал под контролем, отвечает на чужое безумие. Ее губы оторвались, скользнули по щеке, к уху. Горячее дыхание обожгло. – Мой, – прошептала она хрипло, и в этом не было вопроса. Леон прикрыл глаза. Его руки сжимали ее так, что кости хрустнули. – Всегда был. – Выдавил он сквозь стиснутые зубы. В нем не было сомнения. Только глубокое, всепоглощающее облегчение.   Ответом было низкое рычание и новый поцелуй, заявка на владение. Губы, все еще влажные от его слюны, спустились вниз по его шее. По ключице. По центру груди. Каждое прикосновение оставляло огненный след. Ее рука – холодная, тонкая, но с железной хваткой хирурга обхватила член. Сжала. – А-а-аргх! – Леон выгнулся, отрывая поясницу от матраса. Руки взметнулись к ее плечам, то ли пытаясь остановить, то ли умоляя продолжить. Одна ее рука уже лежала у него на животе. Ладонь прижалась к напряженным мышцам, чуть выше пупка, гвоздем прибивая его к койке. Не давая уйти. Не давая спрятаться.   Язык. Горячий, мягкий, влажный. Провел снизу вверх по вздувшейся вене на стволе его члена. Медленно. Она сама застонала от восторга. Его тело затряслось в конвульсивной дрожи. Глаза закатились, на миг потеряв фокус. Весь одолевавший ранее стыд сгорал в адском пламени чистой, животной чувственности, которую он не мог контролировать. Он был выставлен, обнажен. Препарирован до самой сути. Ее Бог требовал жертвы, и он сам лег на алтарь. – Ты... – он задыхался, пытаясь найти слова в тумане боли и наслаждения. – Ты... сумасшедшая...   Елена подняла на него взгляд. Снизу вверх. Ее глаза горели тем же пламенем. Но в глубине, в самой бездне зрачков, колыхался интерес. Ненасытный, почти маниакальный интерес к его реакции. К его агонии.   Ее язык снова скользнул. На этот раз вокруг головки. Круговое движение. Осторожное и точное.   Леон застонал. Протяжно, безнадежно. Пальцы цеплялись за угловатые плечи. Он не мог вынести этого. Не мог вынести ее взгляда снизу, ее легкой руки на животе, ее рта... – Пожалуйста... – выдохнул он, и в этом слове не было просьбы остановиться. Только мольба о пощаде, которую она никогда не давала. Или о продолжении? Его бедра дернулись навстречу ее губам, предательски, вопреки крику разума.   Елена прижалась губами к самой чувствительной точке. Сжала основание сильнее. Сознание Леона поплыло. Все замкнулось. На невыносимом, сводящего с ума противоречии – страха и адского пламени внизу живота. Она брала то, что хотела. Как всегда. Даже если это разрывало его на части.   Ее шепот прорезал хриплое дыхание и стоны. – Красивый... – выдохнула она, скользя губами по его животу вниз, к тому месту, где ее рука все еще сжимала его. Просто, как констатация факта.   Леон прикусил губу. "Красивый"? Это? Его тело, корчащееся от… замешательства и неконтролируемого возбуждения? Его лицо, раскрасневшееся и искаженное? Это было кощунство. Или высшая форма ее безумия.   Рука на его животе сжалась. Ногти надавили на кожу, оставляя царапины. Боль, острая и ясная, смешалась с невыносимым наслаждением от движений ее другой руки. Он застонал глубже, схватил ртом воздух   Оторвалась. Дыхание коснулось его кожи, прежде чем губы последовали за ним. Горячие. Влажные. Елена опускалась ниже, целуя внутреннюю поверхность бедра. Ее вздохи сводили с ума. Каждое прикосновение было пыткой. Божественной и адской. Он пытался уйти в себя, сжаться в темный комок где-то за грудной клеткой, но ее руки, ее рот, ее внимание не отпускали. Она вытаскивала его на свет, заставляя чувствовать каждую секунду этого унизительного, огненного растворения. – Не... прячься... – прошипела она, почувствовав, как его тело пытается сжаться, уйти от нее. Ее пальцы легли на самое основание члена, сжимая так, что перед глазами полетели звезды.   Он разлепил веки. Сквозь пелену увидел ее. Склонившуюся над ним. Пряди волос падали на его бедра. Ее удовольствие. Густое, тихое, всепоглощающее. Наслаждение его распадом. – Елена... – Мольба.   Ее губы растянулись в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. С чистым, неразбавленным торжеством хищника. – Леон. – прошептала она, и ее язык, горячий и властный, снова лизнул вздувшуюся вену снизу вверх. Она взяла его в рот. Медленно. Наслаждаясь каждой секундой.      Леон выдохнул. Долго, безвыходно, в пустоту потолка. Весь мир заканчивался здесь, на ее горячих губах. До невыносимого, сводящего с ума натяжения внизу живота, которое вот-вот… Волна накатывала из самой глубины.   Только тогда ее пальцы ослабили хватку, не давая напряжению разрешиться. Поднялась над ним, встала с кровати, все так же нагая, разгоряченная, окутанная светом. Она смотрела на него, едва не всхлипнувшего от накрывшего холода и расстояния, образовавшегося между их телами.   Рванул за ней. Падение было стремительным. На голые доски пола. Колени ударили с глухим стуком, но боли он не почувствовал. Только горькую потребность не отпускать. Не терять контакт ней, с ее тьмой.   Руки, сильные и дрожащие, обвили ее бедра сзади. Пальцы вжались в холодную, мягкую плоть, притягивая ее к себе. Лицо уткнулось в живот. В шрамы. В те самые, страшные, извилистые рубцы, что навсегда изуродовали ее. – Не... – сорвался с ее губ резкий звук. Ее тело дернулось, пытаясь отпрянуть. Инстинкт. Ненависть к этим шрамам, к тому, что они значили, была глубже желания. Ее рука взметнулась, готовая ударить.   Но он уже целовал.   Губы коснулись самого страшного рубца. Нежно. С безмерным, жгучим пиететом. Как паломник, припадающий к святыне. Елена замерла. Рука, занесенная для удара, зависла в воздухе. Все ее тело оцепенело. Легкий, короткий вздох вырвался из ее сжатых губ.   Он целовал каждую неровность. Каждый уродливый изгиб кожи, что она ненавидела. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало ее. – Прости... – его шепот был едва слышен, приглушенный ее телом. – Прости, что... не уберег...   Леон не досказал, не мог, голос сломался. Вместо слов были только прикосновения губ. Ласкающих. Кающихся. Обожествляющих.   Ее рука медленно опустилась. Дрожащие пальцы коснулись его волос на загривке. Сжали сначала нежно. Потом сильнее. Прижимая его лицо ближе. Она смотрела в потолок. Глаза были широко открыты, пустые и мертвые. Только тонкие ноздри чуть трепетали, втягивая воздух. А внутри... внутри что-то огромное и ледяное дало трещину.   Он не просто принимал ее тьму. Он целовал ее раны. Самые страшные и неизлечимые, сидевшие гораздо глубже физического тела. Пальцы в его волосах сжались судорожно. Он не сопротивлялся. Лишь глухо застонал в ее кожу. – Леон... – Весь их апокалипсис. Весь их общий, безумный путь. И эта немыслимая, кощунственная близость, где стыд и боль стали единственным священным языком.   Он поднял лицо. Запрокинул голову, глядя на нее снизу вверх. Лицо искаженное страданием, желанием забрать ее демонов и... преданностью. Абсолютной, бездонной. Ее пальцы дрожали. Она смотрела в его глаза, зеркало ее собственной, изуродованной души.   Он был ее псом. Ее огнем. Ее капищем. И сейчас она разрешила ему это, позволяя разделить ее мир с ним. Даже эту боль.   Особенно эту боль.   Он опустился поцелуями ниже, касаясь языком клитора. Ноги Елены задрожали, колени подкосились. Его руки, сильные, привыкшие держать оружие и подхватывать ее в моменты слабости, обхватили, прижали к себе, прежде чем опустить на кровать. Он так и остался стоять коленями на полу.   Его язык скользнул вдоль самого страшного рубца, того, что шел от пупка вниз. Ласково. Безмолвно моляще. Прими мою тьму, как я принял твою.   Елена вздрогнула всем телом, когда губы накрыли клитор. Леон не рвался к ее пику. Тонул в ее всхлипах, держал ее реальность. Руками, телом, всей своей выгоревшей, обугленной душой, ставшей щитом против ее немыслимой слабости. Чувствовал каждую вибрацию тела под своими губами.   Господи! Не в ярости Твоей обличай меня и не во гневе Твоем наказывай меня…   Он длинным движением скользнул языком от входа обратно к клитору. Елена содрогнулась, скрючилась, поднялась на локте, пытаясь бежать от собственного тела. Вторая рука вцепилась в плечо Леону. Ногти царапнули кожу, бередя старый шрам, начинавшийся под ее пальцами и заканчивающиеся у поясницы. Выбивая боль, которая была единственным им знакомым языком.   Ибо стрелы Твои вонзились в меня, и Ты утвердил на мне руку Свою…   Леон не отстранился. Вместо этого подхватил бедро, закинув его себе на плечо, открывая ее еще больше. Он прижался ближе, жадно, губами, языком, каждым движением. Его стоны смешивались с ее криками.   Нет исцеления в плоти моей от гнева Твоего, нет мира в костях моих от грехов моих…   Елена выгнулась, но в обратную сторону от него, от волны, что поднималась из самой глубины. Леон ощущал это каждой клеткой. Ее живот под ладонью натянулся струной, вот-вот готовой лопнуть. Он лишь глубже укрыл ее собой, став опорой ее рушащегося мира. Его движения не ускорились, не стали требовательнее. Они стали... нежнее, ритмичнее.    Воссмердели и согнили раны мои от безумия моего…

  Она застонала низко, хрипло, пальцы впились в его плечо так, что выступила кровь. Ее тело билось в истерике, но он держал. Его губы не отрывались, его язык продолжал свой немой гимн. Он пил ее спазмы, ее судороги, ее немой вопль.   Внутренность моя насыщена позором, нет исцеления плоти моей…   Елена обмякла как тряпичная кукла. Рука, дрожа, коснулась его лица, провела пальцем по губам. Он прикрыл глаза и прильнул ближе, прижимаясь щекой. – Посмотри на меня.   Леон поднял голову, его глаза, полные восторга, встретились с ней. Он не мог понять что сейчас за пеленой, но точно хотел оказаться еще глубже.   Господи! Пред Тобою все желание мое… – Хочу тебя в себе.   Ее пальцы скользнули по шее, челюсти. Потянули вверх, к кровати, не оставляя выбора. Леон не сопротивлялся. Его колени оторвались от холодных досок, тело, послушное и дрожащее последовало за ее движением. Он рухнул на жесткий матрас спиной, пружины скрипнули под его весом. Елена не дала ему опомниться. Она взгромоздилась на него сверху, коленями по бокам от его бедер. Ее вес, легкое хрупкое тело, придавило к постели. Свет серебрил ее кожу. Она смотрела вниз, изучая его лицо.   Руки уперлись ему в грудь, ладони прижались к горячей коже. Она наклонилась. Медленно, неотвратимо, поцелуем. Пробовала на вкус себя, облизнув нижнюю губу, углубила поцелуй. Стон, его или ее, Леон уже не мог разобрать. Он попытался что-то сказать, выдавить ее имя, но смог лишь хрипло ахнуть. Елена и не слушала.   Бедра пришли в движение. Плавное, хищное покачивание. Она приподнялась над ним, влажная, горячая плоть скользнула по напряженному члену. Вверх… Вниз… Клитор, чувствительный и набухший, намеренно терся о самую чувствительную головку. Леон застонал в ее рот. Это было наслаждением, невыносимым и единственно желанным. Его бедра предательски дернулись навстречу большей близости.   И тогда она перестала двигаться. Замерла на мгновение, зафиксировав его член рукой прямо у входа. Леон задохнулся, предвкушение и ужас сжали горло. Он видел, как ее тонкие брови чуть сдвинулись.   Елена опустилась.   Он вошел в нее плавно, без сопротивления, заполняя насколько ее хватило. Ощутил как она сжалась. Леон на мгновение прильнул к груди, целуя. Руки коснулись ребер, цепляясь за хрупкость, которую боялся сломать. Она села на него полностью. Горячая волна накрыла его с головой. Он был в ней до предела. И она… лишь легкая дрожь пробегала по ее тонким рукам, упиравшимся в его грудь. Ее голова была слегка запрокинута, глаза прикрыты, мелкое прерывистое дыхание. Она чувствовала. Его полноту в себе. Его жар.   Леон лежал под ней, распятый экстазом. Его тело вздрагивало, бедра инстинктивно подались вверх, глубже в ее объятия, но она пока не двигалась. Она сидела, погруженная в ощущения, в его тело внутри своего, в эту немыслимую, кощунственную близость. Ее пальцы скользнули вверх, сжимая шею Леону, легко, не причиняя боли, но этого было достаточно. Когда она наконец открыла глаза – он разбился.   Елена сидела на нем верхом, прямая и недвижимая, как изваяние из холодного мрамора. Смотрела вниз. Он видел свое отражение. – Смотри, – бедра совершили едва заметное покачивающее движение вперед-назад. Клитор, влажный и набухший, скользнул по его лобку, когда она слегка наклонилась вперёд. Леон стиснул зубы, чтобы не закричать. Волна жгучего электричества ударила в основание позвоночника. Его ноги затряслись под ней. – Смотри, блядь, как ты горишь.   Только тогда она задвигалась. Он чувствовал каждый миллиметр, как его вбирает ее влажная, тугая, невероятно горячая глубина. Леон замер, воздух застрял в горле. Все внимание скользнуло к точке их соединения, к испепеляющей тесноте.   Плавно, размеренно как маятник. Вверх, почти выводя его из себя. Вниз, опускаясь обратно с тихим, влажным звуком. Каждое движение было выверенным ударом по его самоконтролю. Он лежал пригвожденный, руки бесконтрольно блуждали по ее телу. Кожа под ними была как шелк, натянутый на сталь. Он чувствовал работу каждой мышцы, каждый толчок ее таза. – Ты дрожишь, Елена…   Вместо ответа ее бедра ускорились. Ритм стал жестче, глубже. Леон запрокинул голову, его пальцы вцепились в ее ягодицы, оставляя белые отпечатки. Он не мог контролировать стоны. Короткие, прерывистые, полные агонии. Тело выгнулось, бедра рвались навстречу, пытаясь усилить и без того невыносимое соединение. Она положила холодную ладонь ему на живот контролируя амплитуду его отчаяния. Пальцы другой руки скользнули вниз, к месту их соединения. Коснулись себя.   Плавный, неумолимый ритм дал трещину, рвано двигаясь, теряя такт. Рванула бедрами вниз с хлюпающим звуком, от которого у него потемнело в глазах. Короткие, острые ногти оставляли красные полосы на нем. Движения потеряли всякую меру. Елена билась. Рывками, неистовыми толчками, будто пыталась проникнуть глубже, чем это было физически возможно.   Комната заполнилась их общими стонами. Руки пытались хоть как-то стабилизировать этот безумный шторм, но безуспешно. Она потеряла берега. Ее глаза, широко распахнутые, не видели его. Они смотрели куда-то внутрь, в свою собственную глубину, которую он нечаянно вскрыл своей дрожью, своим видом, своей полной, оголтелой отдачей.   Ее свободная рука скользнула с его живота, взяла за горло, склонившись. Светлые волосы упали ему на лицо. Он чувствовал ее запах. Чувствовал, как мышцы сжимают его в судорожных спазмах. Он подхватил Елену за талию, помогая, подталкивая бедра вверх в такт ее безумному ритму, ускоряя падение.   Ее лицо, обычно бледное и безжизненное, было искажено гримасой абсолютной, всепоглощающей потери контроля. Ее губы дрожали, обнажая сжатые зубы. В глазах бушевала буря вырвавшаяся на свободу. – Ты... – она задыхалась, и он не дал ей договорить, перехватывая инициативу, целуя. Елена рухнула на него всем весом, ее бедра совершили последний рывок вниз, до предела, а ее тело сжалось вокруг спазмом, живот и ноги били судороги. Он подхватил ее, прижал, делая несколько последних движений. Кончил не выходя из нее с силой, от которой свело все мышцы, пока она дрожала над ним, поглощенная собственными конвульсиями, выжимающими из него последние капли. Она лежала на нем, мокрая, голая. Тонкие пряди ее волос прилипали к его груди. Их обоих била дрожь.     Комната, минутой раньше наполненная хлюпаньем, стонами и ее криками, теперь гудела от их дыхания. От ее, сдавленного и неровного. От его, глубокого, шипящего, пытающегося заглушить стук сердца в ушах. Свет от окна полосой лежал на ее спине, на выступающих позвонках, на влажной коже между лопатками. Леон провел по ним руками, укрывая. Пряжа лицо в сгибе ее шеи.   И воздыхание мое от Тебя не утаилось…   Сердце Елены успокаивалось. Леон запоминал каждую секунду, впитывал любой, даже самый невесомый жест, движение хрупкого тела. Гладил по взмокшим волосам, по рукам, спине, плечам нежно пересчитывал ребра. Просто… был. Покрывался мурашками, когда она горячо выдыхала в его ключицу. Боялся даже моргнуть.   Едва тишина окончательно вернула себе владение – девушка зашевелилась. Внутри кольнуло. Она привстала, упираясь ладонями в грудь, помогла себе опуститься ногами на пол. Леон сразу же прорвался за ней. – Воды? Я принесу, ложись, замерзнешь. – горло сжал спазм, подкатила тошнота.   Елена нежно коснулась лица Леона, провела большим пальцем от носа к скуле. Облегчение на секунду отпустило страх. – Не нужно, я пойду к себе.   Сердце споткнулось, рухнуло вниз, к пяткам. Дыхание сперло. Он бегал глазами по ее лицу, ища опровержения словам. – Не уходи. – он порывисто поднял руку, прижал ее ладонь ближе к себе, зажмурился так, что под веками вспыхнули цветные круги. – Я не могу остаться, Леон. – она коснулась губами его лба, утешая. – Так будет лучше. Не останавливай меня.   Ноги подкосились. Леон рухнул вниз на колени, обнимая ее за бедра. Ощутил как по щекам, против воли, поползли слезы. Только не сейчас. Не так. – Пожалуйста, – Одно слово, сорвавшейся почти хрипом. – Елена, пожалуйста, пожалуйста.   Та мягко, заботливо провела по волосам и освободилась от хватки, сделав шаг назад. Руки безвольно упали. В ушах стоял тонкий звон. – Елена, Елена, Елена, Елена… – громкий всхлип прервал тихий, надрывный шепот. – Елена… – Все будет как раньше. Все будет хорошо. Так нужно.   Звук закрывшейся двери поделил все на до и после. На несколько мгновений Леон отупело уставился в одну точку. В самой глубине души, захлебываясь кровью, умирала его… недосягаемая мечта. Ебучий кретин, если бы он не… – Вернись. – тихо, с обречением приговоренного.   Тело предало его. Он лег на голые доски, ощущая как по полу из коридора тянет холодный воздух. В носу щипало, жгло глаза. Леон подтянул колени к груди. Разрыдался. Он не позволял себе так плакать уже шесть лет. Слезы стекали через переносицу на пол, Леон до крови прикусил губу. Сука.   Он не понял когда наступил рассвет, но стоило солнцу перехватить права у ночи, слезы кончились.

***

  Вентиляционная решетка с треском отлетела. Едва ноги коснулись пола, сразу приник к стене. По помещению, едва освещенному тусклыми лампами пообещал топот. Ближе, дальше. Слишком много. – Синица Л-52, вход в сектор "С" подтвержден. Статус?   Рация на плече шипела. Лезвие боевого ножа скользнуло из ножен на бедре. Первый шаг и тень справа качнулась. Леон не медлил. Взмах снизу вверх – лезвие вошло под подбородок, пробив кость, вышло через темя с хрустом. Черная жижа брызнула на белую стену. – Синица Л-52, повторяю: доложите статус.   Двое впереди, спотыкаясь, развернулись на звук. Леон рванул на опережение. Ближайшему ударил в глазницу, резко провернул рукоять. Второй успел дернуть руками на уровне лица. Леон пригнулся. Нож вошел под ребра, уперся в позвоночник. Рванул вниз, распоров пополам. Кишки, черные сгустки, хлынули на пол. Шаг в сторону. Бля, ботинок заляпал. – Л-52, чтоб тебя черти переебали, канал открыт! Докладывай!   К херам. Усталость накипью липла к костям.   Хватают сзади. Костлявые пальцы впились в наплечник, дернули к себе. Запах тления ударил в нос. Леон рванул вперед, приседая и вывернувшись ушел от контакта. Развернулся. Тварь истошно заорала, почти оглушая в замкнутом пространстве. Гул и топот нарастали. Плохо дело.   Прыжок. Леон едва успел подставить предплечье вместо горла. Клыки впились в кевлар. Боль – тупая, давящая. Спина ударилась о пол. Воздух вышибло. Бегун орал, тряся головой, пытаясь прокусить защиту. Слюна грязными нитями капала на забрало шлема.   Леон уперся коленом в живот твари. Вырвал руку из-под челюсти. Пальцы нащупали на поясе пистолет. Магнум лег в руку. Приставил дуло к морде твари.   Щелк.   Холостой. Патронник пуст. Идиот. – ...отход! Повторяю, немедленный отход!   Резким рывком сбросил бегуна в сторону, тот зацепил рацию и они отлетели вместе. Тварь кувыркнулась, зашипела, вставая на четвереньки. Леон вскочил. Рука метнулась к ножу. Где? Взгляд быстро выцепил. Метрах в трех. Рядом с ним – еще двое, вылезающих из бокового проема.   Охуительно. Пистолет пустой. Нож вне досягаемости. Автомат на спине... магазин пуст, последнюю кассету выбил у вентиляции.   Бегун рычал, готовясь к новому прыжку. Двое у прохода приближались, волоча ноги. Их было больше. Из темноты набегали новые, множась.   Усталость накрыла волной. Тяжелая, как походный шмот после совместного плавания. В висках стучало: Зачем?   Образ Елены вспыхнул перед глазами. Не боль. Не тоска. Пустота. Абсолютная. Белый шум.   Тварь прыгнула.   Леон не увернулся.   Удар сбил с ног. Снова на спине. Вес твари придавил. Когти рвали броню, ища плоть. Забрало треснуло. Гнилостный запах заполнил легкие. Леон не сопротивлялся. Просто лежал. Смотрел сквозь трещину в забрале на тусклый свет лампы на потолке.   Другой упал на колени рядом, впился зубами в защиту на плече. Ткань порвалась. Боль, острая, чистая, она, вопреки всему, оживляла. Другой схватил за ногу, затряс как Кренделек косу из троса.   Леон не дернулся. Не попытался вырваться. Руки раскинулись в стороны.   Бегун брызгал вонючей слюной. Леон сквозь трещину видел его вывалившийся глаз. И просто... ждал. Когда клыки найдут горло. Ждал конца шума. Шума боя. Шума жизни. Конца оглушающей пустоты, сжигающей его последние недели.   Из рации, валявшейся в метре, все еще шипел голос, превратившийся в далекий, невнятный писк: – ...ита Л-52... держись толь... высылаю...   Этот писк заглушил хруст. Ребра? Ключица? Неважно. Зубы коснулись шеи ниже шлема. Резкая боль. Булькнуло, и рот наполнился металлическим привкусом крови, которой с каждым мгновением становилось все больше. Леон закрыл глаза. Вслушался. Пустота. Глубокая. Тихая. Бездонная. Как в тот рассвет, когда кончились слезы.   Он не видел, как еще тени вывалились из темноты коридора, наваливаясь кучей на копошащуюся гору тел. Только приглушенное чавканье, хруст костей и далекий, назойливый писк.   Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо — Ты там. Сойду ли в преисподнюю — и там Ты.