whore

Люди до того хрупки, что любая, даже самая незначительная мелочь может внезапно вывести из равновесия. И это не обходило Его стороной. Гоголь ненавидит быть человеком. В жизни своей Николай встречал людей всякого сорта. От гениев, Ранпо-куна, до типов наподобие Гончарова, готовых вечность служить да ноги целовать тому, кого посчитают своим божеством. Но ни разу за всю свою жизнь он не встречал индивидов столь... раздражающих. — Потому что это очевидно? — Достоевский приподнял брови, чуть склонив голову – насмехался. Видит бог, Николай честно терпел все выходки этого идиота на протяжении восьми, — восьми! — месяцев. Ради высшей цели приходилось терпеть, безропотно выполняя все поручения. Молчать, стискивать зубы, беззаботно улыбаться, скрывая презрение к своему дражайшему другу. И у него это прекрасно получалось, пока Фёдор, с неизменной уверенностью в собственных словах, не выдвинул предположение о возможной причине вечных душевных метаний Гоголя, словно находились они на терапии, в приёмной у квалифицированного врача, а не в случайном подвале простофили, вдруг возомнившего себя Богом. — А, – подытожил Фёдор, возвращаясь к работе, даже не пытаясь скрыть незаинтересованность в происходящем. Гоголь правда старался изо всех сил, но железная выдержка в конце концов треснула, трубу прорвало, та самая чаша оказалась переполнена, — происходящее, в общем, достигло своего апогея и сдерживаться стало совершенно невозможно. Парень щурится ещё сильнее, искривляя губы в усмешке. Меряет расстояние от одной стены до другой размашистыми шагами в глупой попытке взять свои эмоции под контроль. Подходит совсем-совсем близко, наклоняясь вперёд и невесомо проводя большим пальцем по чужой щеке. Дотрагивается он до Федора часто. И Николаю до дрожи волнительно каждый раз, когда рука, извечно облаченная в красные перчатки, вновь соприкасается с удивительно бледной кожей Достоевского. Николай изобразил задумчивость, а затем щёлкнул пальцами, присвистнув, – Если так подумать... много ли ты знаешь, а, Дос-кун? Однако друг его молчит, не выглядя обеспокоенным из-за несколько странного поведения, не совсем присущего Коле: излишняя нервозность, чётко прослеживаемая в уголках губ и глаз и при каждом движении, когда обычно он действовал плавно, и каждый шаг его был выверен; затуманенный взгляд и сорванное дыхание. Эти напускные, — а напускные ли? — безразличие и безграничная выдержка Фёдора выводили из себя. И Гоголь испытывал почти физическую необходимость разбить чью-нибудь голову о ближайшую стену, а точнее, одну вполне конкретную, — очень умную и очень мерзкую. – Я знаю всё, что мне нужно знать, — и глазом не моргнул. Заправил выбившуюся прядь за ухо, в очередной раз вернувшись к неразрешенным делам. Гоголь помешался. Окончательно и бесповоротно потёк кукухой, стоя рядом и ненавязчиво вдыхая аромат сырости, разивший от Фёдора за километры. Его поглаживания становились всё прерывистее. – Проветрюсь, – добавляет, ухмыляясь краем губ, – не скучай сильно.