Падшая Искра

Солнечный свет пробивался сквозь плотные шторы, попадая на прикрытые веки, заставляя жмуриться. Под носом витал сладкий аромат чего-то до боли знакомого. Пальцы касались нежной кожи, покрытой следами от ногтей. Лололошка слегка приоткрыл глаза, вдыхая душный воздух комнаты, пропахший потом и слезами. Глаза наткнулись на тёмную макушку, уткнувшуюся в его грудь, касаясь руками голой спины. Герой прижал тело ближе, аккуратно поправляя сбившиеся пряди чёлки, вновь закрывая глаза. Идиллия. До момента осознания. Большая мягкая кровать, голое тело под боком с царапинами от ногтей на спине, солнце старательно слепящее в глаза. О нет… Лололошка распахнул глаза, надеясь, что всё, что он ощущал, было лишь бредом после выпивки. К его собственному стыду, смущению и сожалению, рядом лежал погружённый в сон JDH, грудь медленно вздымалась, а пальцы продолжали прижимать к себе источник тепла. Искра глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Аккуратными движениями он стянул цепкие кисти, затем легко отодвигаясь и тихо вставая с кровати. Покрывало было сбито и неловко свисало с угла матраса, его «униформа» в виде стесняющего боди валялась на полу подле кресла. И самое страшное, что пришлось немедля осознать: на них не было одежды. Никакой. Мысли в голове Лололошки метались, как перепуганные птицы в клетке, бьющиеся о прутья черепа. Он попытался подскочить, чтобы быстро натянуть хоть что-то, но тело ответило протестом. Каждая мышца, каждый сустав напоминали о себе тупой, ноющей болью. Поясница горела отдельным, глубоким пожаром. Он замер на краю кровати, сидя спиной к спящему злодею, позволяя ужасу окатить себя с головой. Факт секса перестал быть абстрактной, пугающей идеей. Он стал физической реальностью, высеченной в самом его теле. Это была не просто боль, а последствие. Следствие действий, в которых он участвовал. На полу валялась не одна, а несколько пустых бутылок — от виски, от вина, от чего-то прозрачного и крепкого, что он даже не помнил, как пил. Этот бардак был постепенной историей их падения, шаг за шагом, от откровенной беседы до животного забвения. Глаза покосились на виновника содеянного. На его спину, которая была обращена к нему. Лололошка застыл. На безупречной, белоснежной спине, между лопатками и по линии позвоночника, красовались длинные, тонкие красные полосы. Царапины. Свежие, слегка припухшие. Они шли неровными дорожками. Это были не случайные следы. Они были оставлены с силой. Его силой. Его ногтями. В памяти, сквозь алкогольный туман, всплыло ощущение — голая спина под ладонями, напряжение в собственных пальцах, потребность вцепиться во что-то, удержаться, оставить след, чтобы не улететь в небытие. Искра поднял свои руки и уставился на них. На коротко остриженные, но всё же способные оставить отметины ногти. Он был не просто участником. Он был соавтором этого беспорядка, этой боли, этих следов. Стыд накрыл новой, ледяной волной. Но под ним, пугающе близко, искрило что-то иное — смутная, тёплая вспышка воспоминания о том, как это тело под ним или над ним отзывалось на эти царапины не болью, а низким, сдавленным стоном, который звучал как одобрение. Бред, полный бред. Паника, острая и слепая, вытолкнула из постели. Он едва успел натянуть на себя первые попавшиеся под руку боксеры, валявшиеся у ножки кровати. Ноги подкашивались, сотрясаясь мелкой, предательской дрожью, как после марафона, который он не помнил, как бежал. Он заковылял прочь от спальни, от места преступления, показателя случившейся катастрофы. С глухим стуком плеча о косяк он завалился в ванную комнату. Дверь с грохотом захлопнулась за ним. Он щёлкнул выключателем, и яркий, безжалостный свет хрустальной люстры залил пространство. В огромном, в полстены, зеркале на него смотрел незнакомец. Вернее, это был он, но такой, каким он никогда себя не видел. Взъерошенные, спутанные в соломенные гнёзда волосы. Лицо бледное, с глубокими тенями под глазами, больше похожими на синяки усталости, чем на последствия недосыпа. На шее, от ключицы до линии челюсти, расцветали сине-багровые отметины. Засосы. Не один, а целая россыпь, как будто кто-то торопился поставить печати на живое полотно. Над ключицей отчётливо виднелся полукруглый след зубов – не укус, но явный, властный оттиск. Лололошка медленно, как в кошмаре, повернул голову. На противоположной стороне шеи была такая же картина. Это был не просто «похмельный вид». Это был вид человека, которого… пожирали. Со страстью, забывшей обо всём на свете. И он позволил этому случиться. Более того, смутные вспышки памяти – влажный жар на коже, давление зубов, его собственный стон, смешанный с чужим тяжёлым дыханием – говорили, что он не просто позволял. Он отвечал тем же. Желудок снова сжался спазмом, но нечего было извергать. Только пустая, жгучая тошнота от стыда. Ноги окончательно подкосились. Искра не упал, а скорее осел, сполз по гладкой поверхности тумбы и шкафчика, пока не оказался на холодном кафельном полу на корточках. Лоб прижался к прохладному фаянсу раковины, пытаясь заглушить стук собственного сердца, которое колотилось о рёбра, вырываясь наружу. Сидя в ярко освещённой, стерильно чистой ванной, чувствуя себя самым грязным, разбитым и потерянным существом на свете. Образ измученного, помеченного страстью лица уже был выжжен в его сознании навсегда. Тишину нарушал только прерывистый, шумный выдох и далёкий, приглушённый стук – его собственное сердце. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Это просто сон. Кошмарный, безумный сон после хорошей пьянки. Но… он никогда не просыпался после пьянки голым. И с такими… отметинами. Пальцы нервно коснулись синеватого пятна на шее. Прикосновение было живым, реальным. Слишком реальным. А было ли это вообще пьянкой? Лололошка тщательно просеивал обрывки воспоминаний. Горьковатый вкус вина на собственном языке – всего пара глотков, чтобы заглушить горечь слов, не больше. Он не был пьян. Ошеломлён – да. Опустошён – безусловно. Но не настолько, чтобы не осознавать… …чтобы не осознавать, что именно он сам сделал этот шаг. Именно его руки потянулись к JDH, когда тот стоял у перил, превратившись в статую собственной боли. Именно он, а не злодей, потребовал продолжения. Желание было острым, почти звериным – не утешить, а разрушить. Разрушить стену между ними, пусть даже вместе с собой. Но его никогда не привлекали парни. Мысль ударила стрелой в самую макушку. Он всегда был верен Окетре. Образ всплыл в сознании – тёмно-синие шелковистые волосы, рассыпающиеся по плечам, ясные глаза, полные разочарования в тот последний день. Окетра… Сладостное имя обернулось едким укором, надавив на виски тяжестью предательства. Они ведь всё ещё… в отношениях? Или нет? Она отвернулась от «Искры», от героя. Но что, если она ждёт? Ждёт, когда с него снимут все обвинения, когда всё вернётся в норму? И тогда… что это было? Самый грязный, самый подлый поступок в его жизни? Или точка невозврата, после которой пути назад уже нет? JDH… Он ни разу его не предал. Унижал – да. Насмехался – постоянно. Но в самую тёмную минуту именно эта надменная, циничная тень оказалась рядом. Не отвернулась. Не потребовала быть идеальным. И вчера… вчера он был не тенью, а живым, дышащим, уязвимым человеком. Таким же разбитым, как и сам Искра. Как он отреагирует сейчас? Проснётся и начнёт плеваться ядом, снося стены и отрицая всё, что было? Или… или его взгляд будет другим? Требующим? Ожидающим? А чего хочет сам Лололошка? Чтобы злодей был рядом? Чтобы эта грубая, неловкая, болезненная близость стала… чем-то большим, чем ошибка? Голова раскалывалась не только от похмелья, но и от кашицы из страха, стыда и какого-то щемящего, запретного любопытства. Он сидел на холодном кафеле, прижав лоб к раковине, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. На коже застыли следы вчерашней ночи – и синяки, и запах чужого пота, и липкое, смущающее воспоминание о том, как его собственное тело отвечало на каждое прикосновение. Он не мог так сидеть вечно. Нужно было двигаться. Действовать. Очиститься. С решимостью, выстраданной в тишине ванной, Лололошка поднялся на дрожащих ногах. Он снова встретился с собственным взглядом в зеркале. Взъерошенный, помеченный, потерянный. Но в глубине глаз уже не было животного ужаса. Лишь чистая решимость. Он протянул руку и резко дёрнул ручку душа. Вода хлынула с шипением, сначала ледяными иглами, потом горячими струями, заполняя комнату паром. Он не стал ждать, пока вода станет комфортной. Он шагнул под почти кипяток, зажмурившись от боли и облегчения. Вода смывала с него пот, запах алкоголя, призрачные касания. Она обжигала следы зубов на шее, смывала с кожи память о чужих ладонях. Он втирал в себя гель для душа с грубой мочалкой, словно пытаясь стереть не только грязь, но и само событие, оставить кожу розовой, новой, невинной. Это ведь просто перепихон на одну ночь. Слово, грубое и циничное, отозвалось в сознании эхом, пытаясь обесценить всё, что произошло. Просто выплеск гормонов, адреналина и алкоголя. Несчастный случай. Ошибка на перепутье. Это ничего не изменит между ними. Завтра, сегодня, через час — всё вернётся на круги своя. Джон останется язвительным, невыносимым JDH, а он — его временным, неловким союзником, «Искрой», которая погасла. Харрис наверняка ничего и не помнит. С его-то количеством выпитого. Если убрать все вещи, разбросанные по квартире, выбросить пустые бутылки… Он навряд ли вспомнит детали. Может, лишь смутное ощущение. Для него это будет просто ещё одной сноской в длинном списке ночных похождений. Ничего значимого. Тогда зачем он его спас? Вопрос возник сам собой, острый и неудобный. Зачем прыгнул в пугающую непроглядную мглу за летящим пьяным телом? Он бывший герой.. Но не обнимал бы злодея после попытки суицида. Зачем начал рассказывать всю подноготную? Почему рассказал всю историю зарождения понятия героизма в своём нутре, пусть и тема оказалась болезненной? Для чего это? И почему выслушал Джона даже после всех его выкрутасов? Именно JDH, вчера, сломленный и пьяный, вывернул наружу свою самую страшную боль — горе по сестре. Он доверил её ему. Не Саймону в своём розовом пиджаке. Не личному снайперу в лице Дилана. Ему, Лололошке. Почему терпел эти колкости, эти насмешки, эту ледяную стену? Почему не сдался и не ушёл, когда любой на его месте давно бы это сделал? Он в него влюбился? Мысль ударила, как ток. Дикая, абсурдная, немыслимая. Звонкая пощёчина оглушила тишину ванной. Ладонь оставила на влажной щеке горячий, красный след. Лололошка стоял под уже остывающим душем, дрожа не от холода. – Влюбился, как же, — прошипел Искра сквозь стиснутые зубы, обращаясь к своему отражению в запотевшем стекле душевой кабины. — Это не может быть любовью. Любовь — это свет. Это Окетра и её ясный, честный взгляд. Это доверие, построенное на годах. А это… это что-то иное. Тёмное, запутанное, болезненное. Это привычка к яду. Это странная, извращённая благодарность палачу, который время от времени становится спасителем. Это созависимость двух сломанных людей, которые нашли в ранах друг друга странное, болезненное утешение. Капли падали с его тела на кафель, отстукивая тиканье уходящих секунд. Нет, это не любовь. Это что-то опасное. Что-то, что может разрушить и без того шаткие остатки его жизни. Но что-то, от чего, как он с ужасом понимал, отказываться уже не хотелось. Потому что в этом хаосе было больше искренности, чем во всех его прошлых, идеальных, но таких далёких отношениях. Память нанесла удар не образами, а чистой, неразбавленной сенсорикой. Вспышка. Не картинка, а чувство. Горячее, влажное дыхание на шее, сбивчивое, не своё. Пар от него в прохладном воздухе комнаты. Тепло чужой полости рта, жадной и требовательной. Соприкосновение голой кожей — не просто касание, а слияние температур, его прохладной и той, пылающей, почти обжигающей. Цепкие, сильные пальцы, впивающиеся в бёдра с такой силой, что даже сейчас проступали тусклые, синеватые отпечатки. И… заполнение. Глубокое, неотвратимое, стирающее границы, смешивающее боль и наслаждение в одно ослепляющее чувство. Член болезненно дёрнулся. Предательский, яростный, чисто физиологический спазм, пронзивший низ живота. Тело, глупое, неразумное животное, отозвалось на призрак вчерашнего акта мгновенно и безо всякого одобрения со стороны здравого ума. Ум был против. Ум кричал о стыде, об Окетре, об измене, об ошибке. Но тело… тело помнило. И оно хотело повторения этого кошмарного, восхитительного падения. – Блять… — вырвалось хриплым, надтреснутым шёпотом. Искра замер, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене, пытаясь перевести дух. Но дыхание срывалось. В паху пульсировало, наливаясь тяжестью и теплом, нагло требуя внимания. Несколько секунд он боролся — сжимал кулаки, впивался ногтями в ладони, пытаясь вызвать отвлекающую боль. Бесполезно. Тело проиграло. Разум капитулировал. Под шум воды, заглушающий любой стыд, Лололошка обречённо обхватил себя. Лёгкое движение, проверяющее нужду, превратилось в уверенное касание. Член, уже наполовину возбуждённый, вздрогнул и налился полной тяжестью под ладонью. Он зажмурился, откинув голову назад, и позволил пальцам скользить — не так, как он делал это сам с собой обычно, а пытаясь повторить чужие, вчерашние движения. Те самые, грубые и точные, что принадлежали ему. Лёгкие, но властные толчки от самого основания до чувствительного кончика, заставляющие всё тело содрогнуться. JDH… Нет, Джон.. Тот, чьё дыхание он слышал на своей шее, чьи зубы оставили на нём метки. Что было бы, будь он сейчас здесь? Дверь душевой кабины открылась бы без предупреждения. Он вошёл бы, не спрашивая, весь — мокрый от пара или ещё нет, это не важно. Его руки, сильные и привыкшие держать оружие, обвили бы его бёдра, прижали бы к холодной стене. Ладони скользнули бы по мокрой коже живота, груди, шеи — везде, где могли достать, оставляя на своём пути не синяки, а волны мурашек. Его губы нашли бы то самое место под ухом… Член упирался бы в поясницу, горячий и требовательный, пока рука делала бы то, что он сейчас делает с собой. Лололошка застонал, прикусив губу, чтобы не кричать. Его движения стали быстрее, отчаяннее. Он уже не пытался остановиться. Он хотел дойти до конца на этой волне грязного, стыдного, невероятно яркого видения. Чтобы потом, возможно, снова попытаться всё отрицать. Но не сейчас. Сейчас он был здесь, под струями воды, в плену у мучительного вопроса: а что, если это повторится? И хочет ли он, чтобы это повторилось? Ритм руки учащался, дыхание сбивалось. Он был на грани, и в этот раз его тело и разум, наконец, кричали в унисон тихое, отчаянное «да» всему, что принесёт с собой этот день и этот человек за дверью. Лёд в жилах сменился огнём. Воспоминания, уже не смутные, а яркие, тактильные, обрушились на него с новой силой. – Медленнее.. – тихий, низкий голос. Не команда, а укоряющее наставление. Тот самый, хрипловатый тембр, что прожигал душу. Он раздался так близко, будто губы почти касались мокрой кожи его плеча. Лололошка замер. Сердце пропустило удар. Это не было игрой воображения. Это было слишком реально. Он почувствовал — нет, не почувствовал, а вспомнил — как вчера эти же слова, сказанные тем же голосом, заставили его содрогнуться и подчиниться. И следом — ощущение. Вес чужой, твёрдой ладони, ложащейся поверх его собственной. Пальцы Джона, прохладные, уверенно обхватывают его член, направляя движение, задавая новый, невыносимо медленный и глубокий ритм. Это было... Это было вчера. Нет. Это сейчас. Мысль спуталась. Граница между прошлой ночью и настоящим мигом истончилась и порвалась. Он не видел его за спиной, не слышал шагов, но ощущал присутствие каждой клеткой. Дыхание на мокрой шее. Тепло другого тела, прижатого к его спине. – Джон...— вырвалось у Лололошки прерывистым стоном, полным немого вопроса, мольбы и признания всего разом. Рука, та самая рука, движется. Её пальцы скользят, сжимают, знают каждую чувствительную точку лучше, чем он сам. Это не его собственная судорожная мастурбация. Это... ласка. Грубая, неотрывная, лишённая нежности, но невероятно точная. Та, что доводила его до безумия тогда. И доводит сейчас. Он не сопротивляется. Он откидывает голову на плечо за спиной, глаза закрыты, губы приоткрыты в беззвучном крике. Тело выгибается, натягиваясь как тетива, полностью отданное на милость этому ощущению. Волна нарастает, стремительная, неудержимая. Он уже на краю. Пальцы впиваются в кафель. – Вот так, красотка... — шепчет тот же голос у его уха, и это звучит как похвала, как поглаживание по самолюбию, как окончательный приговор. – Ты молодец.. Конвульсивная дрожь пронзает с ног до головы. Он изливается в кулак — нет, не в свой, а в тот, что крепко сжат вокруг него, — с долгим, сдавленным стоном, в котором смешалось облегчение, позор и что-то очень похожее на благодарность. Мгновения он просто стоит, дрожа, опираясь лбом о стенку, пытаясь отдышаться. Шум воды возвращается, оглушительно громкий. Постепенно, медленно, жар в теле сменяется леденящим холодом. Холодом осознания. Он медленно, с трудом, разжимает свою собственную, одну-единственную руку. Она мокрая и липкая. Он один. Никто не держал за бедро. Никто не дышал ему в шею. Никто не шептал на ухо. Только шум воды. Только пустая душевая кабинка. И сокрушительное, унизительное разочарование, обрушивающееся тяжелее любых капель. Он говорил, стонал, подчинялся... самому себе. Своей искалеченной фантазии. Он проиграл. Даже в собственном воображении он был лишь бледной тенью того, что могло бы быть, если бы Джон... если бы он... Лололошка выключил воду. Тишина, наступившая после, была громче любого шума. Он стоял, смотря в сливное отверстие, куда вода уносила последние следы его позора, и понимал, что смыть это чувство — эту нужду, эту пустоту уже не получится никогда.

***

Сознание вернулось к Харрису не как свет, а как нож. Тупой, ржавый клинок, вонзившийся прямо в кору мозга и принявшийся медленно, методично раскачиваться. Каждый удар сердца отдавался в черепе оглушительным взрывом. Во рту стоял вкус пепла, железа и прогорклой надежды. Он открыл глаза. Потолок. Его спальня. Взгляд скользнул в сторону — смятые простыни, вторая подушка с вмятиной от чужой головы. В воздухе висел запах — его собственного дорогого одеколона, перегара, пота и… чего-то чужого. Чистого. Мыльного. Память обрушилась лавиной. Не обрывками, а цельными, чёткими, невыносимыми кадрами. Свои же слова, вырвавшиеся наружу. Взгляд Лололошки — не жалость, а понимание. Собственная рука, тянущаяся к бутылке, чтобы заткнуть эту дыру в груди. А потом… кисть, тянущаяся к Лололошке. Стеклянная дверь, холодная под ладонью. Жар другого тела. Потеря контроля. Не ярость. Не злость. Голод. Слепой, животный, всепоглощающий голод, направленный на единственный живой источник тепла в этом ледяном аду. JDH резко сел на кровати. Мир закачался. Желудок сжался спазмом, но выворачивать было нечего — только желчь и стыд. Жгучий, обжигающий горло стыд. Он рассказал. Вывернул свою самую гнилую, незаживающую рану. И не врагу. Не психотерапевту. Ему. Назойливому, неуёмному, светлому, как солнечный удар, Искре. Который вместо того, чтобы сжаться от отвращения, обнял. И Джон позволил. Не оттолкнул. Упал в эти объятия, как в пропасть. А потом… потом он сам стал инициатором падения в другую пропасть. Он встал, ноги подкосились. Пришлось ухватиться за тумбу. В зеркале на противоположной стене на него смотрело бледное, осунувшееся за ночь лицо с лихорадочным блеском в глазах. Животный ужас. Не перед последствиями. Перед фактом. Он, Джон Дейви Харрис, неуловимый преступник и страшнейший барыга Хемфорта, человек, который годами выстраивал стену из сарказма, цинизма и безжалостной эффективности… сломался. И сломал его не враг. Не трагедия. Его сломал он. Своим дурацким, упрямым, настырным… сочувствием. В голове, поверх боли, замелькали другие воспоминания. Не вчерашние. Более ранние. Тёмный бар. Первая рюмка виски, сожжённая залпом, чтобы приглушить вой внутри. Второй бар. Третий. Незнакомые лица, мужские и женские, проступающие из тумана. Предлагающие взгляды, намёки, прикосновения. Он отталкивал. Вежливо, грубо, яростно — но отталкивал. Потому что это было не то. Не то тепло. Не то понимание. Он, сам себе в этом не признаваясь, ждал одного идиота. Того, кто будет лезть со своим синдромом спасателя и кто осмелится прикоснуться, когда весь мир знает, что JDH — неприкасаем. И этот идиот пришёл. И Джон… Джон сдался. – Нет, — прошипел злодей сам себе, сжимая виски пальцами так, что ногти впились в кожу. — Нет, нет, нет! Он ненавидел это. Ненавидел слабость. Ненавидел эту липкую, душащую нежность, что всплыла в памяти — пальцы Лололошки, запутавшиеся в его волосах, не расчёсывая, а просто касаясь, как бы проверяя, реальный ли он. Ненавидел собственное тело, которое в ответ на это воспоминание не вздрагивало от отвращения, а… смущалось. По щекам разливался предательский жар. Руки слегка подрагивали. Он швырнул в сторону пустую бутылку с водой. Она с грохотом разбилась о стену. Доволен? Кричал внутри голос, похожий на скрежет металла. Ты добился его? Он видел тебя плачущим. Слышал, как ты скулишь о прошлом. А потом трахнул, как последнюю шлюху в портовом баре! Твой авторитет теперь — шутка! Но другой, тихий, предательский шёпот парировал иначе: Он не скулил. Он сожалел. И ты ему ответил. Как… Джон заорал. Яростно, громко, разрывая воздух в пустом кабинете. Он не мог этого допустить. Никаких чувств. Никакого «возможно». Лололошка был слабостью. Ошибкой. Опасным сбоем в системе. Его нужно было удалить. Выжечь калёным железом. Отрезать, пока эта… эта инфекция не распространилась на все остальные сферы его жизни. Он выпрямился, игнорируя головокружение. Его лицо стало каменной маской, под которой бушевала гражданская война. Каждая клетка сопротивлялась. Каждое воспоминание о вчерашнем прикосновении было кинжалом, повёрнутым против него самого. JDH было плевать, переспали они или нет. Его бесило, что кто-то посмел о нём волноваться. Уйти тихо, словно боясь потревожить. Он схватил стакан, швырнул его в то же самое зеркало. Стекло треснуло, исказив его собственное отражение — теперь он был человеком с трещиной прямо по лицу. – Кончено, — прошептал он хрипло, глядя на своё раздвоенное отражение. — Ты слышишь? Кончено. Но даже произнося это, он чувствовал, как по спине пробегает холодок. Не от решения. От страха. Страха перед тем, что когда он снова увидит Лололошку, эта каменная маска рассыплется в прах. Что его рука потянется не для удара, а для того, чтобы снова почувствовать под пальцами ту самую, нелепый шрам на левом глазу. И что на этот раз он не сможет остановиться. И позволит этой инфекции, этому свету, этой слабости убить в нём всё, что он так тщательно строил годами. Он стоял среди осколков стекла и своей былой неуязвимости, на самой грани. Гнев был раскалённой сталью в жилах. Он ненавидел разбитое зеркало, ненавидел запах в комнате, ненавидел простыни, которые всё ещё хранили тепло другого тела. Но больше всего он ненавидел предательское жжение в уголках собственных глаз. Влагу, которая не смачивала, а жгла, как кислота. – Нет, — вырвалось у него хрипло, почти молитвенно. — Только не это. Не сейчас. Он сжал веки, пытаясь физически задавить эту слабость. Но слёзы, горячие и язвительные, просочились сквозь ресницы, оставляя мокрые следы. Это доводило до бешенства. Он, кто не смел проронить слёзы на похоронах сестры, который с холодным лицом разорял корпорации и ломал судьбы, теперь ревёт, как ребёнок, из-за… из-за чего? Из-за того, что его поняли? Из-за того, что его коснулись? С отвратительным, сосущим чувством беспомощности злодей опустился на колени возле кровати. Лоб уткнулся в прохладную шёлковую ткань простыни, пальцы впились в матрас так, что сухожилия выступили белыми верёвками. Поза была позорной — позой молящегося, просящего, сломленного. Он пытался дышать, но каждый вдох раздирал горло, смешиваясь с подавленными рыданиями, которые он отчаянно глушил, кусая ткань. Контроль. Вернуть контроль. Мысли метались, как загнанные звери. Вариантов лишь два. Сделать вид, что ничего не было. Встретить Лололошку ледяным взглядом, отдать приказ, отвернуться. Вычеркнуть ночь, как вычёркивают ошибочную строку в контракте. Но сможет ли он смотреть в те глаза, которые видели его плачущим? Сможет ли он забыть, как тот помог ему — не с жалостью, а с такой же болью в голосе? Или Превратить это в оружие. Унизить его. Напомнить, что это была лишь пьяная ошибка. Выставить его шлюхой, которая воспользовалась моментом слабости. Но мысль о том, чтобы ранить Лололошку намеренно, вызвала в груди не всплеск садистского удовлетворения, а новую, острую волну тошноты. Или признать… Нет. Он врезал кулаком в матрас. Признавать было нечего. Никаких чувств. Это была аномалия. Сбой системы. Гормональный всплеск на фоне алкогольной интоксикации и эмоционального истощения. Чистая биология. Физиология стресса. Всё. Почему же тогда так больно? Боль была не в голове от похмелья. Она была глубже. Она сидела где-то под рёбрами, холодным, тяжёлым камнем. Это была боль от того, что стена, которую он строил годами, дала трещину. И в эту трещину проник свет. Неприятный, навязчивый, раздражающе тёплый свет. И теперь, когда он пытался снова заткнуть её, оказалось, что камень за камнем больше не ложатся. Потому что часть его, самая тёмная и защищённая, уже вспомнила, каково это — не быть одной.

***

Лололошка, в свежем комплекте формы, взятой из собственного шкафа на «непредвиденный случай», его собственная так и осталась в апартаментах Джона, чувствует себя отвратно. Он двигается на автопилоте, сердце колотится где-то в горле. Одежда пахнет чужим стиральным порошком. Каждый нерв звенит от ожидания. Ему нужен кофе. Много кофе. Чтобы сжечь остатки стыда и придать себе хоть видимость адекватности. Подходя к десятке умных кофемашин, он с тоской смотрел на панель с десятками опций, когда услышал знакомый спокойный голос. – Интерфейс этих машин сводит с ума, не так ли? Каждый раз кажется, что для выбора «просто чёрного кофе» нужна докторская степень по робототехнике. Лололошка вздрогнул и обернулся. Рядом с ним, изучая тот же экран, стоял Солус. Не в своём обычном строгом костюме, а в элегантном свитере цвета мокрого асфальта. На нём не было ни розового пиджака, ни галстука. В руке он держал простую белую фарфоровую кружку. Выглядел он устало, но собранно. – С..Саймон… Здравствуйте. – голос предательски дрогнул, завидев знакомую фигуру, – Вы тоже… за кофе? Солус легко кивает, негромко ухмыляясь. Аккуратным движением он выбрал на табло «американо». – Даже секретарю всевидящего ока иногда требуется подзарядка. Особeнно после вчерашнего вечера. — Он вздохнул, но не с раздражением, а с лёгкой долей профессиональной усталости. — Надеюсь, они вам не помешали? – Я..кхм..кто?.. – вопрос казался риторическим, он уже знал ответ. Лололошка почувствовал, как желудок сжался в комок. Он потянулся к сенсору, наугад ткнув в одну из кнопок. Машина зашипела, начиная готовить что-то слишком сложное. – Ох, прошу прощения за распространение личной информации, но я думаю вам, как личному телохранителю, должно быть известно.. – Саймон легко склонился к лицу Лололошки, вертикально подставляя ко рту руку, – JDH вчера был занят со своей пассией.. – ... Что? – Видите ли, я вчера застал его не за совсем пристойным действом, – мужчина отпрянул, прикладывая к щеке ладонь, – Волновался, что они потревожат вас, вот и захотелось предупредить, – на лице расцвела заботливая улыбка. Он не знает. Не знает, что вместо пассии был Лололошка.. Искра молча взял свой стакан с непонятным слоёным напитком. Рука дрожала. – Мне не хотелось бы сплетничать о личной жизни мистера Харриса, – Саймон отпил небольшой глоток получившегося кофе, – Но я рад, что кто-то смог вытерпеть, – мужчина прокашлялся, усмехаясь, – я имею в виду, справиться с ним. – Вы не против этого партнёрства?.. – тихо поинтересовался герой, опираясь на стойку. – Мистеру Харрису давно не хватало чего-то… или кого-то… что выводило бы его из этого вечного маниакального безумства. Работать с ним стало бы легче всем нам. — Саймон допил кофе и поставил кружку. — Надеюсь, этот человек хорошо на него повлияет.. Лололошка стоял, прижав к груди тёплый стакан, и чувствовал, как ледяной панцирь страха и стыда понемногу даёт трещины. Солус не просто не подозревал. Он, в своей уникальной, аналитической манере, одобрял. Видел в этом позитивные изменения. – Я тоже.. Солус кивнул, поправляя манжет свитера. – Что ж, мне пора. Бумаги сами себя не разложат. А вам, коллега, совет — выпейте кофе, пока горячий. И… держитесь. Выглядите так, будто и вам не помешал бы свой хороший человек. С этими словами, оставив Лололошку в лёгком ступоре от точности невольного попадания, Солус развернулся и ушёл своей ровной, бесшумной походкой. Искра остался стоять у стойки. Он смотрел на спину удаляющегося секретаря, потом на свой кофе, потом — на город за стеклом. Впервые за это утро он почувствовал не то чтобы облегчение, а… разрешение. Разрешение на то, чтобы эта безумная ночь и её последствия существовали. Он допил свой приторно-сладкий напиток, сегодня это был именно тот вкус, который ему был нужен.

***

Офисный квартал IT-отдела. Пространство заставлено мониторами, мерцающими строками кода, и усыпано обёртками от энергетиков. Воздух гудит от систем охлаждения серверов и приглушённых споров о преимуществах разных языков программирования. Лололошка бесцельно бродил по этажам уже больше часа. Попытки помочь секретаршам с архивацией и службе безопасности с проверкой камер лишь усилили его чувство собственной неадекватности. Ему нужно было хоть какое-то нормальное, простое взаимодействие. Без подтекстов, без пронзительных взглядов, без памяти о чужой коже под пальцами. Лифт мягко открылся на IT-этаже. Он вышел и сразу узнал двух фигур, спорящих о чём-то у кофемашины со всякими приспособлениями для улучшения горького напитка. За время нахождения здесь они успели неплохо сдружиться, а ведь всё началось с помощи несчастному романтику в лице смещённого автоматона. Лололошка, почувствовав призрачное облегчение, направился к ним. — Эй, — голос прозвучал хрипло. Он попытался выровнять тон. — Привет, ребят, как дела? Оба обернулись. Ричард прищурился, оценивающе осмотрев всего героя. — Лололошка? Ты чего тут делаешь? Я думал, тебе и на шаг нельзя отходить от Харриса. Дилан фыркнул. – Как бы он в столовую сбегал, гений? — Автоматон окинул Лололошку быстрым взглядом, снимая одну петлю наушников, – Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. А потом он сдал задним ходом. И сделал это ещё раз для верности. – Я заметил, – Лололошка ухмыльнулся, опираясь на стол возле лотка с пакетиками сахара. – У тебя синяк на шее. Причём свежий. – Ричард медитативно перемешивает кофе, чётко смотря на синеватый след, – Снова на ринге дрался? Лололошка непроизвольно дёргается, его рука тянется к шее, чтобы прикрыть «улику». Чёрт, он забыл шарф.. Лололошка ощутил, как по щекам разливается предательский жар. Он опустил руку, понимая, что прикрываться уже бесполезно. – Ты не ответил на вопрос. – автоматон вздыхает, самолично оглядывая героя, – Ты тут шляешься, как неприкаянный, с синяком на шее… и вид у тебя не… потрёпанный, но не в бою. – Дилан вздыхает, прищуривая глаза, одаривая Лололошку подозревающим взглядом, – Что случилось? Харрис опять довёл тебя до ручки? Ошибок не признал? – Нет… не совсем. С Джоном… всё… сложно. Он не… то есть… он… – Лололошка нервно сминает пустой пластиковый стакан обвитыми в плотную ткань пальцами. Искра запинается, не в силах подобрать слова. Как описать пьяную ночь работникам компании, один из которых приближённый к объекту его нервотрёпки? – Снова пришлось его спасать? – Ричард выдохнул при отрицательном кивании героя, – Надеюсь, не хочу, чтобы Харрис снова в постели месяц лежал. – На этот раз… – Лололошка тихо бормочет, пытаясь подобрать слова, – Всё было наоборот. Он был... Почти… уязвимым. Дилан и Ричард нервно переглядываются, озираясь на друга как на психически нездорового. – Ты только вчера жаловался, что он тот ещё ублюдок, а сегодня я слышу это? – автоматон выражал явное негодование, в привычной язвительной форме, сопровождаемой ощущением.. Заботы? – Просто… мы выпили. Много. И поговорили. По-настоящему. А потом… – Лололошка быстро лепечет, пытаясь найти оправдание не только себе, но и своему виду, и всему проклятому скитанию в поисках отвлечения. А потом.. Руки, жаркие касания, грубые поцелуи, резкие толчки, искрящиеся от слёз глаза, наполненные удовольствием.. Он не может сказать это. – А потом… у тебя появился синяк и помятый вид.. – медленно проговаривая каждый слог, констатировал Ричард, собирая брошенные на раздумья куски пазла. Дилан замер. Осознание стремительно настигало, заставляя брови подниматься как можно выше. Автоматон глянул на синяк, потом в потерянные глаза Лололошки, потом на сжатые пальцы. Снайпер тихо ругнулся, прямиком в подставленную к лицу ладонь. – Что тебе было непонятно в просьбе «дать время и пространство»? – теперь возмущение направлено на саму личность Искры, ярко-синие глаза прожигали дыру в стыдливо опущенной голове героя. – Не может быть. Ло, скажи, что это не так. Скажи, что вы просто… дрались. Или ты упал. Или… что угодно. – Ричард перебирал варианты адекватного разъяснения ситуации, даже с особым желанием Лололошка не хочет скрывать, хоть и неприятную, но правду. – Мы не дрались. Тишина повисла густая, как смог. Даже гул серверов казался приглушённым. – Ты… Ты переспал с JDH? С этим саркастичным, ядовитым, чёрствым как камень JDH?! – Дилан взорвался первым, тыча пальцем в грудь Искры, – Ты в своём уме?! – Мы были пьяны! Это ничего не значит! Он наверняка уже всё забыл! – Лололошка позорно прикрывает лицо руками, стараясь скрыть ненавистный румянец на щеках. – Ло, посмотри на себя. Ты не выглядишь так, будто это «ничего не значит». Ты выглядишь так, будто тебя разорвало изнутри. – Голос стал обеспокоенным, старающимся разобраться во всём прежде, чем винить за глупость, – Он… он тебя не заставил? Не воспользовался тем, что ты был пьян и подавлен? Вопрос повис в воздухе, острый и страшный. Лололошка резко поднял голову. – Нет! Нет, чёрт возьми, это не так! – мгновенно начал отрицать «виновник», размахивая руками, пытаясь придать своему дрожащему голосу хоть каплю решимости, – Это было… взаимно. Глупо, безрассудно, но… взаимно. Я сам… я тоже хотел. Признание, вырвавшееся наружу, казалось, оглушило его самого. – Боже мой. Значит, это правда. Ты и Харрис. – Ричард расхаживает взад-вперёд, пытаясь осмыслить сказанное, – Как ты смог учудить такое за пару месяцев пребывания здесь?! – Ричи, тише, – Автоматон потирает переносицу, слегка сжимая металлическую деталь, – И что теперь? Он что-то предложил? Или сделал вид, что ничего не было? – Мы…мы не поговорили. Я.. Сбежал, испугался реакции.. – Искра опустил взгляд, поджимая губы, стыд скрыть сложно. Он замолкает, сражённый собственной откровенностью. Ричард и Дилан смотрят на него. Гнев и шок в их глазах постепенно сменяются чем-то более сложным. Тяжёлое молчание повисло между ними. Автоматон откинул голову, глубоко вздыхая, скрестив руки на груди. Его взгляд смягчился, сменив осуждение на усталое принятие. — Слушай, — начал он, и его голос потерял резкую, аналитическую окраску, став обыденным, почти бытовым. — Помнишь, как ты помог мне? Когда я был уверен, что хрен у меня что получится? Лололошка медленно поднял глаза, сбитый с толку этим поворотом. — Допустим.. — Ты помог советом незнакомцу, тому, кто вылил на тебя всё, что накипело. И я последовал ему. И всё вышло именно так, как ты думал. А потом.. – Дилан смущённо прокашлялся, отворачиваясь от Ричарда, – Ну, ты знаешь.. Он выдержал паузу, давая словам проникнуть в сознание друга. — Может, и с твоим JDH всё не так однозначно, как мне, со стороны, кажется. Может, там, под всей этой саркастичной броней, тоже сидит парень, который перегибает палку со своей трагедией. И ты… ты своим упрямым, дурацким, светлым нутром каким-то чудом до него докопался. И ночь эта была не просто «перепихоном». Для тебя — точно нет. Для него? ХЗ. Но есть шанс. Ричард слушал, разинув рот, забыв про свой холодный кофе. — Вау, Ди, — прошептал он. — Это… почти поэтично. И пугающе логично. Автоматон пожал плечами. — Я не говорю, что это здорово или безопасно. Это, блин, динамит и открытый огонь. Но, — он ткнул пальцем в сторону Лололошки, — если ты вляпался по уши, и если это что-то для тебя значит… то, чёрт возьми, я не буду тут читать мораль про токсичность. – Дилан вздохнул, прикрывая глаза, – Я буду болеть за вас. За вас двоих идиотов. Потому что ты, Ло, заслуживаешь хоть какого-то счастья, пусть даже оно приходит в облике саркастичного циника с пачкой проблем и бутылкой виски. А он… если он смог показать тебе свою рану, значит, заслуживает шанса быть не только демоном в чьей-то истории. Лололошка смотрел на Дилана, и в глазах медленно таял ледяной панцирь стыда и страха. Он не одобрял, но и не осуждал. Он принимал. Принимал этот хаос, эту боль, эту невозможную связь. Он давал ему разрешение чувствовать, несмотря ни на что. — Я… я не знаю, что он хочет, — тихо признался Лололошка, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не паника, а уязвимость. — И не знаю, чего хочу сам. — Ну так узнай, — просто ответил автоматон. — Не убегай. Не делай вид, что ничего не было. Посмотри ему в глаза и спроси. Самый страшный ответ он уже дал тебе вчера — показал, что внутри он так же разбит. Всё остальное — детали. Ричард наконец пришёл в себя и энергично закивал. — Да! И если он начнёт опять язвить, ты просто… поцелуй его, чтобы заткнулся! – парень прикрыл рот ладонью, закрываясь от снайпера, и тихо шепча, – На Дилане всегда работает.. – Ричи! – мгновенно спохватился упомянутый. Лололошка покраснел до корней волос, но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Это была не радость, а облегчение. Груз одиночества в этой ситуации стал чуть легче. У него есть тыл. Есть друзья, которые, даже не понимая до конца, готовы его поддержать. Решение не сформировалось, но паника отступила, уступив место трезвой, пусть и пугающей, решимости. Ему нужно было вернуться. Не как вору, крадущемуся прочь, а как человеку, который оставил там часть себя — и, возможно, приобрёл что-то взамен.

***

Тишина была не просто густой — она была вязкой, как смола. Она давила на барабанные перепонки, заполняя пространство между Лололошкой у окна и JDH за столом. Последние лучи солнца резали комнату косыми лезвиями, освещая пыль, вившуюся в воздухе. – Саймон передал. Совещание в семь. – Дилан и Ричард приняли его выбор, нужно лишь начать..– Кофе будет как обычно. – Не заморачивайся. Вдруг увижу кошмарное видение в виде героя-неудачника с подносом. Решил просто не появляться. – Он не отвлекается от компьютера, вновь саркастически насмехаясь. Лололошка медленно поворачивается. Его лицо — маска, но в уголке глаза дёргается нерв. – Не хочешь — не пей. Избавишься от него. – все тёплые чувства в мгновение пропали, будто вновь напоминая, кто такой JDH, – Как обычно делаешь с тем, что тебе не нужно. – О. Значит, сегодня у нас день откровений? – Харрис медленно поднимает глаза, натягивая на губы язвительную улыбку, – Помимо кофе, планируешь ещё что-то, что мне «не нужно» предложить? Может, очередную порцию дешёвой психотерапии? Или, может, повторим вчерашний… эксперимент? Последнее слово он выбросил, как плевок. Оно повисло между ними, грубое и неприкрытое. – Эксперимент? Искусно названо. – Лололошка делает шаг от окна, неосознанно сжимая кулаки, – Особенно для того, кто вёл себя как главный… исследователь. Я что, был твоим лабораторным образцом, Джон? Удобным, под рукой, ещё и сам напрашивающимся? – Не возводи себя в ранг жертвы. Ты прекрасно знал, куда идёшь. Ты сам полез, со своей помощью. – JDH поднимается из-за стола, стул со скрипом отъезжает, не препятствуя хозяину, – Помочь? Ты хотел помочь или удовлетворить своё патологическое желание всех спасать, даже если для этого нужно залезть в постель к тому, кто в этом спасении не нуждается?! Голос нарастает, срываясь на хрип. Маска цинизма трещит по швам, обнажая сырую, невыносимую ярость. – Я хотел заткнуть эту боль! В себе и в тебе! – Искра взрывается, срываясь с места. Теперь они стоят по разные стороны стола, как противники перед дуэлью, – А ты… ты просто использовал первый попавшийся способ забыться! И этим способом оказался Я! Удобно, да? Не нужно искать кого-то на стороне, не нужно признаваться в слабости кому-то чужому! Рядом уже был твой личный шут, готовый на всё! Ладонь прилетает по столу, окутывая комнату грохотом. – Не смей так со мной говорить! Ты ничего не понимаешь! Ты со своим розовым миром, где всё решается объятиями, даже предлагать мне что-либо права не имеешь! – яд сочится из уст, окутывая мерзким ощущением тело героя, – Я не использовал тебя! Я… – он запинается, глотая ком ярости и чего-то ещё – …я допустил чудовищную оплошность! Я опустился до того, что позволил эмоциям взять верх! И ты был там! Ты со своим дурацким, наивным, навязчивым сочувствием! Лололошка перегибается через стол, не сводя взора глаз со злодея. – Так это я виноват? Я навязался? А кто не оттолкнул, а? Кто вцепился, как утопающий? Кто стонал, как будто это был последний шанс на спасение, а не просто пьяный секс?! – Лололошка яростно ткнул пальцем в грудь оппонента, – Ты, Джон! Ты не мог остановиться! Потому что тебе это было нужно! Нужно хоть на минуту перестать быть этим каменным идолом! Лицо Джона белеет от ярости, он обходит стол, максимально приближаясь к герою. – Заткнись! Ты не знаешь, что мне нужно! Ты просто… удобная возможность! Случайность! Которая ничего не значит! – Ничего не значит? – Искра коротко и горько смеётся, – Отлично! Значит, мы оба согласны! Это была грандиозная, отвратительная ошибка! Так давай сделаем вид, что её не было! Стираем! С сегодняшнего дня я просто твой нерадивый наёмник, а ты — мой циничный босс! Забудем, как ты дрожал, когда я касался твоего лица! Забудем, как ты повторял моё имя! Он кричит это прямо ему в лицо. И в этот момент, в пылу ссоры, на высоте взаимных обвинений, они оба замечают это. На скулах Джона, под тонкой кожей, проступает густой, багровый румянец. Он пылает, как клеймо. И ровно такой же жар, предательский и неопровержимый, заливает щёки Лололошки. Они замолкают на полуслове. Дыхание, ещё секунду назад учащённое и громкое, замирает. Ярость в их глазах гаснет, сменяясь шоком, а затем — паническим, всепоглощающим смущением. Они оба одновременно, как по команде, отворачиваются. Джон резко проводит рукой по лицу, делая вид, что поправляет волосы. Лололошка закусывает губу и утыкается взглядом в пол. Тишина возвращается, но теперь она другая. Напряжённая, трепещущая, полная того, что было сказано, и того, что выдал этот проклятый румянец. Ссора закончилась. Она выдохлась, наткнувшись на неопровержимое физиологическое доказательство — их тела помнили и реагировали, вопреки всем обвинениям и отрицаниям. Им больше нечего было кричать. Осталось только это жгучее, неловкое молчание и понимание, что какую бы стену они ни пытались построить теперь, этот предательский румянец будет всегда напоминать: что-то между ними навсегда сломалось. И что-то новое, пугающее и неотвратимое, проросло на его месте. – Тебе понравилось. – не как вопрос, чистое утверждение, заставляющее Лололошку вздрогнуть. – Как и тебе. – Тихо отвечает Искра, стараясь скрыть стыд за злостью. Джон первым нарушает тишину. Он не оборачивается, говорит в сторону книжного шкафа, голос хриплый, но уже ровный, почти механический. Джон: …Значит, правила. Они не для обсуждения. Они для соблюдения. Пункт первый: только это помещение. Никаких «случайных» встреч в других комнатах, тем более за пределами здания. Границы должны быть чёткими. Лололошка вздрагивает. – Подожди, что ты несёшь? – на лице проскакивает искреннее непонимание. – Правила.. Для.. – Джон прокашливается, всё ещё не оборачиваясь, – Для партнёров по..снятию давления. – Мы.. Просто будем.. – Лололошка смущается сильнее, место вчерашнего укуса горит при воспоминаниях. – Ты против? – на вопрос нет возражений, и Джон тихо, но строго продолжает. Он говорит, как будто читает техническое задание для нового оружия. Лололошка, стоя к нему боком и глядя на трещину в оконном стекле, кивает. – Пункт второй: время. Никаких… сеансов… во время рабочих часов. Только после. – в голове всплывает странная фантазия, заставляющая тело вздрогнуть, – И только если оба… если функциональная необходимость подтверждена. Он спотыкается на словах, подбирая безличные, казённые термины. «Функциональная необходимость». Лололошка сжимает челюсть, чувствуя, как от этой фразы по спине пробегают противные мурашки. И всё равно кивает. – После работы. И… по взаимному согласию. Без давления. – он делает паузу, вздыхая, – Пункт третий, если кто-то скажет «стоп».. Его произносит любой. Без вопросов. Без… последствий для рабочих отношений. Весь процесс останавливается. Джон поспешно кивает, бросая взгляд на профиль, мгновенно отводя его. – Без последствий. Без обсуждений. Без попыток выяснить «почему». Просто стоп. Они оба понимают абсурдность этого правила в контексте их взрывной ссоры секунду назад, но молчат. Правила — это спасательный плот в бушующем море стыда и желания. – Пункт четвёртый… разговоры. Никаких намёков на это… на это всё… в обычном общении. Никаких взглядов. Никаких двусмысленностей. Утром — как будто ничего не было. Джон устало фыркает. – Это у тебя утром неплохо получилось. Мастер-класс по игнорированию. Беру на заметку. В его голосе снова проскальзывает едкая нотка, но теперь она приглушённая, почти автоматическая. Лололошка стискивает зубы, но не отвечает на укол. Они оба слишком устали для драки. – И мой пункт. Пятый. Это… симметрично. Ты тоже не имеешь права… требовать, если я откажусь. И наоборот. Мы… – он находит то самое слово, которое звучало так уверенно в его голове и так хрупко сейчас – …партнёры. Равноправные стороны в этом… дополнении к контракту. Он произносит это, и воздух в комнате снова сгущается. Не от злости, а от чего-то более тяжёлого. От признания, что это надолго. Что они планируют не разовую акцию по стиранию памяти, а систему. – «Дополнение к контракту». – Джон поворачивается, не смотря в глаза, – Да. Именно. Никаких эмоциональных проявлений. Никаких обязательств, выходящих за рамки… физиологического разрешения ситуации. Он говорит это, и его собственные уши горят. Он видит, как мышцы на шее Лололошки напрягаются, как тот сглатывает. Они стоят в двух метрах друг от друга, и пространство между ними пульсирует невысказанным. Каждое правило, каждая оговорка — это кирпич в стене, которую они спешно возводят. Но чем выше стена, тем очевиднее, что строится она не между врагами, а вокруг чего-то общего, хрупкого и опасного, что они оба боятся выпустить на свободу. Джон откашлялся. —И последнее. Никаких… следов на видных местах. — Его голос звучит особенно неестественно на этой фразе. Он помнит синяк на шее Лололошки. Помнит царапины на своей спине. Искра молча кивает, его пальцы непроизвольно касаются того самого места на шее. Он чувствует на себе глаза Джона. Их взгляды на секунду встречаются — и оба моментально отводятся в сторону, будто обжёгшись. Контракт заключён. Слова сказаны. Но в тишине, последовавшей за ними, ясно слышно, как громко стучит сердце у одного и как прерывисто дышит другой. Они составили идеальный, бесчувственный протокол. И теперь им обоим предстоит научиться жить с тем, что каждое правило в нём — отчаянная ложь, в которую они пытаются заставить поверить в первую очередь самих себя. Лололошка снова поворачивается к окну, но теперь его плечи не так напряжены. – Значит, решено. Завтра кофе в семь. А сегодня… – Он оборачивается, и в глазах — не вызов, а спокойный, прямой вопрос. – У тебя ещё много работы? Давление в норме? Оба понимают, к чему это ведёт. Джон задерживает на нём взгляд на секунду дольше необходимого. Его челюсть слегка напрягается. – Давление… зашкаливает. А работа… может подождать. Он не делает шаг вперёд. Он просто стоит, давая Лололошке выбор. Принять предложение или отвергнуть, без давления, в соответствии с их только что установленными правилами. Лололошка медленно отходит от окна. Не приближаясь, но и не удаляясь. – Тогда… может, начнём с того, чтобы убрать эти документы со стола? А то помню, в прошлый раз один договор чуть не пострадал. В его тоне — тень той самой, утренней неловкости, но теперь она приправлена странной, новой уверенностью. Они заключили сделку. Самую абсурдную и, возможно, самую ложную в их жизни.