Падшая Искра

Удар пришёл со стороны, которую мозг даже не успел обработать – тупой, горячий взрыв в скуле, от которого звенело в ушах и темнело в глазах. Мир на миг поплыл, наполнившись роем белых искр. Инстинктивно, ещё до полного осознания боли, тело JDH отшатнулось, развернувшись на источник угрозы. – Ты чего, заснул? – перед ним, переминаясь с ноги на ногу в лёгкой, пружинистой раскачке, стоял Искра. Кулаки, туго обмотанные бинтами, были четко выставлены перед собой, образуя жесткий каркас защиты. Капли пота блестели на висках под ярким, безжалостным светом софитов, висящих над рингом. Джон быстро окинул себя взглядом: руки до кистей туго обмотаны бинтами, на теле потрёпанная спортивная майка и штаны. На лице больше нет очков, кажется они лежат в его кабинете. В памяти, сквозь туман от удара, щелкнуло: да, сегодня они договорились о спарринге. Просто бой. Без суперсил, без публики, только скрип кроссовок по грубому холсту, свист воздуха, рвущегося в легкие, и едкий, животный запах телесной влаги. Он мгновенно собрался, отсбросив оцепенение. Два резких, отточенных движения, выверенных до миллиметра: ложный выпад корпусом, заставляющий Искру дрогнуть, и стремительное скольжение, удар ребром ладони по незащищенному корпусу. И вот он уже сверху, всей тяжестью своего тела прижимая спину героя к прохладному, липкому настилу ринга, чувствуя под ладонями напряжение каждой мышцы. – Думаешь, это всё, на что я... – прокрехтел снизу Искра, тщетно пытаясь выкрутить запястья из железной хватки, его голос был сдавлен весом противника. – Перерыв, – отрезал JDH, не давая договорить. Он поднялся, ощутив, как ноют и дрожат от напряжения мышцы предплечий, спустился через канаты, которые отпружинили, едва коснувшись его спины, и тяжело уселся на деревянную скамейку у стенки. Пластиковая бутылка с водой лязгнула о зубы. Щека пылала неровным, пульсирующим огнём, как будто под кожей бился раскалённый уголёк. Прилетело жёстко, с оттягом. Под кожей уже чувствовалась та тупая, зреющая тяжесть, которая к утру неминуемо расцветёт сине-багровым синяком с жёлтыми разводами по краям. Боль вдруг вспыхнула с новой силой, резкой судорогой свела скулу. Джон непроизвольно дернулся, и струя ледяной воды выплеснулась ему на подбородок и грудь, растеклась холодными ручейками по телу. К пылающей щеке прикоснулись чьи-то осторожные, нерешительные пальцы. – Ай, блять! – злодей вздрогнул всем телом, как от удара током, и резко отшвырнул руку, вода из бутылки шлепнулась на пол, образовав тёмное пятно на сером бетоне. – Прости! – Лололошка отпрянул, словно обжегшись о раскалённый металл. На лице читалась искренняя, почти детская растерянность и вина. Он замер, не зная, куда деть свою виноватую руку. – Больно? – А ты как думаешь? Гений, – пробурчал Джон сквозь стиснутые зубы, снова поднося бутылку и осторожно прижимая к щеке холодный, запотевший пластик, пытаясь заглушить внутренний жар внешним холодом. Тишина опустилась между ними, густая и звенящая, как натянутая струна. Её нарушали лишь их тяжёлое, ещё не успокоившееся дыхание и далёкий, низкий гул ночного города за высокими запыленными окнами спортзала. Сам зал тонул в полумраке, лишь над рингом висела одинокая лампа в защитной сетке, выхватывая из темноты летающую в её луче пыль и поблескивающий пот на полированном полу. – Джон? – голос Лололошки прозвучал тише, нарушая молчание. – М-м? – отозвался злодей, не отрывая пристального, пустого взгляда от мокрого пятна на полу, где вода медленно растекалась, впитываясь в швы между плитками. – А как ты к этому пришёл? – К чему? – Голос Джона прозвучал устало, отстраненно. – К созданию оружия... JDH медленно, с почти слышным хрустом в шее, повернул голову. В полутьме, когда свет лампы падал на него под углом, его глаза, обычно скрытые стеклами, были похожи на две узкие, темные щели. – Лололошка, я не пьян, чтобы начинать этот разговор, – ответил Джон с долей усталости. – Я же не прошу рассказать что-то о сестре! – Лололошка поймал себя на слове, испуганно замолчал, глаза широко распахнулись. Произносить её имя здесь и сейчас, в этой потной обстановке, казалось ему кощунством. — То есть... мне, конечно, интересно, но... тема-то болезненная, — он замолчал, почувствовав на себе тяжёлый, неодобрительный взгляд, будто гиря. — В общем, расскажи хотя бы, как ты додумался использовать скинтонит в оружии. Это же гениально! — он закончил уже с искренним, горячим любопытством, забыв на секунду о неловкости. Джон глубоко, со свистом вдохнул, будто воздух в зале стал вдруг тяжёлым, спёртым и обожжённым. Откинулся назад, запрокинув голову к потолку, где в темноте терялись балки перекрытия, и закатил глаза, словно ища ответа не в памяти, а среди теней и паутины над головой.

***

Тишина квартиры была гулкой, пустой и безжизненной. Нарушало её лишь шипящее, навязчивое бормотание телевизора, старой модели с выпуклым экраном. На экране мелькали бессмысленные, яркие вспышки рекламы и унылые лица дикторов новостей, отбрасывая в полумрак комнаты призрачные, прыгающие синие блики. Воздух спертый и пропах дешёвым алкоголем, пылью и одиночеством. Он сидел, вцепившись в бутылку как в якорь, единственную точку опоры в уплывающей реальности. Пальцы скользили по прохладному, скользкому стеклу, уже почти пустому. В горле стоял привкус горечи, не только от выпивки. Поставив бутылку на липкий от пятен стол с глухим, финальным стуком, он наконец поднялся. Ноги были ватными, непослушными, пол под ними слегка плыл. JDH прошёл к середине комнаты, где с потолочной балки свисала верёвка. Петля. Аккуратная, с тщательно завязанным узлом, но рваная на одном краю, будто ее долго перетирали о грубый бетон. Чтобы не причинять лишних страданий. Или чтобы не передумать в последний миг. Он нанёс на внутреннюю, обращенную к коже сторону петли кусок мыла – дешёвого, хозяйственного, с резким, химическим запахом. Для лучшего скольжения. Для быстрого, чистого конца. Шатающийся табурет стоял рядом, низкий и немой свидетель. Джон встал на него, почувствовав, как старое дерево жалобно скрипнуло под его весом, протестуя. Потянулся, взялся за петлю. Холодная, скользкая от мыла верёвка отдавала в пальцы ледяным онемением. Он натянул её, примериваясь, как галстук перед важной, последней встречей, хмуря брови в сосредоточенной гримасе. Прохладное, жёсткое прикосновение к коже за ушами. Шершавая веревка слегка давила на кадык, намекая на то, что будет дальше. Сердце вдруг заколотилось с бешеной, животной силой, заглушая шум в ушах и бормотание телевизора. Он искал тот самый, решающий миг – точку невозврата, когда можно оттолкнуть опору и обрести невесомость падения, которая оборвется коротким, резким рывком и тишиной. Он глубоко вдохнул последний раз, сомкнул веки, ощутив под ними влажность. Тело напряглось, как пружина, готовое к последнему движению. Ещё секунда... Из бормочущего ящика вырвался другой голос томный, бархатный, голос профессиональной телеведущей, полный фальшивого драматизма. «...и как утверждают специалисты, аномалия, получившая название "Время", открывает последствия, о которых человечество надеялось не задумываться...» Джон замер. Веки сами собой, против его воли, открылись, уставившись на мерцающий экран. На нём показывали не политику, не бесконечную череду унылых лиц, а настоящую катастрофу. Люди в панике бежали от наступающей непроглядной мглы, оставляя после себя лишь обрывки криков, пойманные микрофоном. Мелькали графики, напоминающие разорванные паутины, кадры секретных лабораторий с людьми в белых халатах, и в центре слабые, мерцающие, пульсирующие сгустки тьмы. На его лице, искаженном усталостью, алкогольным туманом и глухим отчаянием, появилось странное, нечеловеческое выражение. Уголки губ дрогнули, задергались и медленно поползли вверх, вытягивая кожу в сухую, болезненную складку. Это была не радость. Скорее, гримаса, в которой смешались горькая, циничная ирония, дикое, первобытное недоумение и щемящая, почти сумасшедшая надежда. Он медленно, будто боясь спугнуть мираж, снял петлю с головы. Движение было на удивление плавным, почти элегантным, лишённым прежней дрожи. Спустился с табурета, не спрыгнул, а именно спустился, шаг за шагом, и сделал несколько нетвёрдых шагов к телевизору, не сводя с экрана горящих, вдруг обострившихся, протрезвевших глаз. Журналистка вещала о страхе людей, о каре Божьей за их грехи. Джон не слушал слова. Он впился взглядом в мерцающие сгустки. В то, что выглядело слишком ненатурально, как плохой спецэффект, но являлось стопроцентной, официально подтверждённой реальностью. Он стоял, прижав ко лбу холодное, мокрое от конденсата стекло бутылки, и смотрел, не моргая. Мысль, ясная, холодная и острая как бритва, прорезала алкогольный туман: Ничего, если я перенесу суицид... на несколько часов? Ему вдруг отчаянно, до физической, спазмирующей боли в груди, захотелось дожить до утренних новостей. Увидеть, что будет дальше. Узнать, как они ЭТО достали, что это такое и почему оно так манит, гипнотизирует? Подумать, как он, Джон, может это использовать. Глухое отчаяние сменилось другим, более знакомым и едким чувством — жгучим, всепоглощающим, как жажда, любопытством. Он откинул бутылку, и она с глухим, пустым грохотом покатилась по линолеуму, оставляя мокрый след. В комнате, кроме пафосного голоса из телевизора, стало слышно его собственное, прерывистое, хриплое дыхание. Он был жив. И ему вдруг, захотелось чем то заняться. Хотя бы до завтра.

***

– И ты бы это сделал? – внезапный, очень тихий шёпот вырвал его из водоворота воспоминаний. Голос Лололошки звучал так, будто он боялся разбудить что-то спящее. – Сделал что? – Джон закинул ногу на ногу, медленно, с некоторым усилием выгибая бровь в вопросе, стараясь вернуть лицу привычную маску отстраненности. – Ну.. – Лололошка помолчал, губы его шевелились, стараясь подобрать подходящие, не ранящие слова, – Ты бы спрыгнул с табурета? JDH иронично, криво улыбнулся, и это выражение на миг сделало его лицо старше. Глаза, обычно скрытые за стеклами солнцезащитных очков, теперь, в полумраке зала, были открыты и не скрывали янтарную, почти медовую радужку с золотым отливом, в которой сейчас плескалась сложная смесь эмоций. – Искорка, я потерял важнейшего человека во всей моей жизни, – он отвел глаза в сторону, в тень, где стояли спортивные снаряды, стараясь не показывать внезапно нахлынувшего волнения, голос его стал тише, но твёрже. – Я был в таком отчаянии, где земля уходит из-под ног, а горизонт затягивает чёрной плёнкой. Где конец кажется не трагедией, а... логичным выходом. – Мне жаль.. – только и смог выдавить герой, и эти два простых слова прозвучали тяжело, с настоящей, сочувствующей болью, оставляя Джона наедине с гулкой тишиной спортзала. – Не стоит, – уже более грубо, отрывисто оборвал его Джон. В словах не было злобы, была усталая просьба не копать глубже, не трогать старую, плохо зажившую рану.

***

Луч утреннего солнца, жёлтый и косой, пробившийся сквозь грязное, в разводах окно, ударил прямо в разбросанные на столе осколки. Они лежали там уже пару часов — безжизненные, матово-черные, больше похожие на куски угля, чем на кристаллы. Просто камни. Никакого внутреннего сияния, никакой тайны, только пыль. Джон с горькой усмешкой провёл пальцем по пыльному столу рядом с ними, оставляя чистую полосу. Поездка к месту последнего прохождения жуткой тьмы, на выжженный пустырь, оказалась пустой тратой последних денег и остатков сил. Он бродил по странно-зернистой, хрустящей под ногами земле, копался в пепле аномалии и нашёл лишь это — шлак, печальный сувенир от чудовищной катастрофы. Возможно, стоило всё-таки довести тот вечер до конца. Тогда хотя бы не пришлось бы просыпаться в этой затхлой, пропахшей отчаянием комнате с тяжелой, свинцовой пустотой внутри и ноющей, раскалывающейся головой. Настроение было испорчено окончательно. Даже на самое дешёвое, оглушающее пьянящее забвение почти не осталось средств. Со вздохом, полным усталого безразличия ко всему на свете, включая самого себя, он лениво, одним движением дёрнул за шнур шторы. Пыль взметнулась с ткани золотыми, медленными хлопьями в солнечном луче, закружилась в воздухе. Прямо за спиной, со стороны стола, раздался тихий, но отчетливый звук: сухой, шаркающий, будто что-то крошилось или царапало камень изнутри, с хрустальным перезвоном. Джон замер. Не оборачиваясь, затаив дыхание, он прислушался. Тишина. Только стук собственного сердца в висках, громкий, как барабан. Может, показалось? Слуховые галлюцинации — не редкость после его недавнего образа жизни. Он медленно, с почти стоическим смирением человека, принявшего очередной удар судьбы, начал поворачиваться, уже мысленно готовя себя к пустоте. Крыса. Или штукатурка отсырела и осыпалась. Или я просто окончательно… Мысль оборвалась, не успев сформироваться, застыла на полуслове. В стене, прямо над столом с осколками, зияла дырка. Не трещина, не скол — именно отверстие, идеально круглое, ровное. Края были оплавлены, и от них во все стороны по штукатурке расходились тончайшие, похожие на паутину, мерцающие на свету трещинки, которые, казалось, пульсировали. Но это было не главное. Главное было на столе. Те самые чёрные, безжизненные осколки ожили. Из их глубин, из самой сердцевины, сквозь матовую корку пробивался свет. Не отражённый солнечный, а собственный, холодный, пульсирующий в такт невидимому сердцебиению. И не просто свет. От самого крупного осколка, того, что он в отчаянии чуть не выбросил накануне, тянулся луч. Узкий, плотный, почти осязаемый поток бледно-голубого, аквамаринового сияния. Он не рассеивался в воздухе, не терял формы, а висел, словно струна невидимой арфы, прямая и напряженная, соединяя кристалл с дыркой в стене. В луче кружились, притянутые им, микроскопические пылинки, и каждая на мгновение вспыхивала, как крошечная, миниатюрная звезда, прежде чем исчезнуть в темноте отверстия. Все смирение, вся усталая покорность судьбе, весь тяжелый груз безнадежности. Все это испарилось из Джона в один миг, как капля воды на раскаленной плите. Его лицо, секунду назад бывшее маской апатии, преобразилось до неузнаваемости. Глаза, тусклые и потухшие, вспыхнули таким ярким, диким, почти безумным огнём познания, что могли бы посоперничать с самим лучом. Уголки губ задрожали, а затем растянулись в широкую, неподконтрольную, почти детскую, улыбку — не той, горькой и кривой, что была у телевизора, а настоящей, чистой, улыбке безудержного, первооткрывательского восторга. Он не засмеялся. Он издал странный, сдавленный звук где-то в груди — нечто среднее между всхлипом, стоном облегчения и торжествующим выдохом. Внезапно в его жилах будто побежал не алкоголь, а жидкий, искрящийся, ледяной адреналин открытия, древний инстинкт охотника, нашедшего, наконец, след. – Интересно… — прошептал он. JDH осторожно, благоговейно, как перед святыней, поднес руку к лучу, не касаясь его, чувствуя на коже легкое, статическое покалывание, мурашки. Затем его взгляд перешел от луча к дырке в стене. Что там? Куда он ведет? Что питает эти кристаллы, дает им силу? Смирение кончилось. На его месте, в этой пыльной, пропахшей отчаянием и плесенью комнате, родилась новая, лихорадочная и всепобеждающая радость бытия.

***

– Из чего состоят кристаллы? – вновь этот надоедливый, но такой тихий и наивный шёпот прозвучал в полной, давящей тишине зала, выдергивая Джона из прошлого. – Если ты продолжишь меня перебивать, то я закончу наш разговор здесь и сейчас, – янтарные глаза с внезапной, ледяной колкостью взглянули на партнера, вних не осталось и следа от восторженного безумца. Только усталость и предупреждение. Искра замолчал, но продолжил смотреть на JDH, нет, на Джона. Настоящего Джона, сидящего на скамейке в потной майке. Кончики его светлых волос потемнели от влаги, опадая на лоб, потому злодей выглядел достаточно забавно, уязвимо в этой непривычной “неидеальной” атмосфере, далекой от его обычного безупречного имиджа. Почему-то это зрелище вызывало у Лололошки не глумление, а странное, тёплое удовлетворение — лицезреть именно такого, живого, уставшего, человечного JDH. – Ты меня понял? – резко, хрипло вырвал его из мыслей голос Джона, прозвучавший как щелчок. Лололошка закивал головой, смущаясь прямого, тяжёлого зрительного контакта, и опустил глаза на свои собственные руки.

***

Обувь отстукивала чёткий, быстрый, почти барабанный ритм по каменному полу пустого заводского коридора. Звук эхом отражался от голых стен. JDH не спал двое суток подряд, глаза под приспущенными веками блестели лихорадочным, нездоровым блеском, волосы спутаны в пряди без намека на укладку, а движения — слишком резки, порывисты, сколочены на адреналине, что выдавало состояние далекое от адекватного, сбалансированного поведения. В кабинете Марло Брэндо царила тяжелая, дорогая, подавляющая атмосфера глушителя звука. Стены, обитые темным, масленым дубом, поглощали любой шёпот. За спиной у массивного стола из чёрного, отполированного до зеркального блеска дерева висела мрачная картина в духе старых мастеров. Воздух был густ, сладок и тяжел от аромата дорогой кубинской сигары и выдержанного коньяка в хрустальном бокале. Сам Брэндо, человек с лицом утомленного, недовольного бульдога, облаченный в дорогой, но тесный костюм, который подчеркивал его массивность, неспешно разбирал бумаги, когда мир тишины и власти взорвался. По глубокому, ворсистому персидскому ковру, заглушавшему любой осторожный шаг, прокатился грохот. Не стук, не звон, именно грохот. Целенаправленный, громоподобный топот, полный абсолютного презрения к тишине, безопасности и неприкосновенности этого места. Дверь грубо, с плечом, распахнута, отскочив от стопора с таким сухим, раскатистым треском, что зазвенели хрустальные подвески массивной люстры. В проеме, окутанный легкой дымкой пыли, поднятой с ковра в коридоре, стоял JDH. Он не крался, не просил аудиенции, не стучал. В одной руке — потрёпанная тряпичная сумка, в другой — странный, дымящийся на конце, самодельного вида агрегат. Спаянные вручную, торчащие в стороны провода, обмотанные черной изолентой, кусок осколка, зажатый в самодельную магнитную линзу, прикрученную болтами к обрезку старого ствола. Он напоминал не пистолет, а артефакт, выуженный со дна постапокалипсиса, дитя хаоса и гения. Но в самом осколке, сердце этого уродца, слабо, но уверенно пульсировал тот самый холодный, голубоватый свет. Вид был вызывающе нелепо на фоне роскоши кабинета: поношенная, запачканная водолазка, запавшие, но горящие лихорадочным огнем глаза, оружие-уродец. Но в позе, в безумном, непоколебимом взгляде, в самой ауре, исходящей от него, была невероятная, почти животная харизма вторжения, сила, перед которой отступают условности. — Что за черт?! — рявкнул Марло, инстинктивно потянувшись к нижнему ящику стола, где лежало что-то компактное и смертоносное. Из дверей по бокам, словно из ниоткуда, тут же материализовались две глыбы в отутюженных костюмах, их широкие, непроницаемые лица были каменными, руки уже лежали на рукоятках в кобурах. Джон даже не взглянул на охрану, как будто тех просто не существовало. Его взгляд, острый, насмешливый и невероятно уверенный, буравил самого Марло Брэндо, сидящего в кресле как на троне. — Брэндо! — голос прозвучал хрипло от недосыпа, но на удивление громко и чётко, перекрывая собой всё напряжение, наполняющее комнату. — Отпусти своих цепных псов. У меня для тебя новость, которая перевернет твой мир. Или, по крайней мере, очень аккуратно в нём просверлит дырку. Он говорил не как подчиненный, проситель или даже деловой партнёр. Он говорил как старый, наглый и непредсказуемый знакомый, который ворвался в дом, чтобы сообщить сенсацию. Эта наглая, абсолютная уверенность, это полное, демонстративное игнорирование смертельной опасности действовало гипнотически, парализуя привычные реакции. Марло, привыкший к страху, подобострастию и расчёту, на мгновение опешил, его мозг просто отказался обрабатывать такую наглость. Он медленно, все ещё не веря, махнул рукой. Охранники замерли, как статуи, но руки с кобур не убрали, пальцы так и сжимали рукояти. — У меня есть оружие, — заявил Джон без предисловий, подойдя к столу и вываливая содержимое сумки прямо на глянцевую деревянную поверхность, поверх разложенных бумаг. Чертежи с пометками, листы с плотными расчётами, образцы оплавленного, странного на вид металла. Брэндо тяжело, с шумом опустился обратно в кресло, его лицо выразило предельную, почти карикатурную скуку и раздражение. Он потянулся, взял со стола гладкий, хромированный, идеально сбалансированный пистолет новейшей модели — произведение искусства оружейной мысли — и небрежно, с презрением бросил его на чертежи Джона. Металл звякнул о дерево, а затем соскользнул на пол с глухим стуком. — Оружие? У меня оружия завались. Целые склады. От этих, — он кивнул на упавший пистолет, — до вещей, которые даже в кошмарах не снились многим. Ты принёс мне мусор. В воздухе повисла напряжённая, колючая тишина. Охранники напряглись ещё больше, ожидая малейшей команды. Лицо Джона не дрогнуло. Ни единой мышцей. Та самая знакомая улыбка, смесь безумия, торжества и абсолютной внутренней правоты, медленно тронула его тонкие губы. Медленно, почти театрально, наслаждаясь моментом, он поднял свой уродливый прототип. Раздался странный, не оружейный звук — не щелчок затвора, а низкое, нарастающее, энергетическое гудение, будто где-то внутри заряжался гигантский, невидимый конденсатор. Скинтонитовое сердце оружия вспыхнуло изнутри ярко-голубым, холодным светом, отбрасывая на лицо Джона мерцающие тени. Джон не стал целиться в Марло или в головы охранников. Он плавно, почти небрежно развернул ствол и направил его в стену, в сантиметре от виска неподвижно сидящего мафиозного босса. — Склады, говоришь? — тихо, но с ледяной, режущей стекло чёткостью произнёс JDH, и его голос в этой тишине прозвучал громче любого крика. — А такое у тебя есть? Он нажал на спуск. Не было оглушительного выстрела, вспышки пламени, воя пули. Был резкий, сухой, короткий треск, как от разряда статического электричества, умноженного в тысячу раз. Из ствола вырвался не огонь и не дым, а тот самый плотный, сфокусированный луч голубоватого сияния. Он прошил воздух, не рассеиваясь, не теряя интенсивности, и коснулся дубовой панели стены. Эффект был мгновенным и бесшумным, что делало его ещё более жутким. В стене, на месте попадания, не образовалось ни дыры в привычном понимании, ни скола, ни даже трещины. Просто... исчез кусок материала размером с крупное яблоко. Исчез бесследно, испарился, оставив после себя идеально гладкие, словно оплавленные изнутри лазером, ровные края. Через новую, аккуратную “дверцу” было отчётливо видно кирпичную кладку, а за ней — поблескивающие медные трубы и провода в следующей комнате. От разрушенного участка по дереву на секунду побежали те самые знакомые Джону мерцающие, паутинообразные трещинки, которые он видел у себя, а затем они погасли, оставив после себя лишь ровный срез. В кабинете воцарилась мертвая, абсолютная тишина. Даже дыхание замерло. Дымок от сигары Брэндо застыл в воздухе прямой, неподвижной струйкой. Он медленно, очень медленно, с трудом повернул голову. Его глаза, широко раскрытые, с выступившими капиллярами, смотрели сначала на идеальную, невозможную дыру в стене его неприступного кабинета, затем на дымящийся, гудящий ствол прототипа в руке оборванца, и, наконец, на лицо Джона — на это лицо с безумной улыбкой и горящими глазами. На лице человека, который принес ему не просто новое оружие. Он принес невозможное. И в глазах Марло Брэндо, рядом с остатками ярости, шока и оскорблённого достоинства, загорелся новый, хищный, жадный и бездонный огонёк — огонёк чистого, неприкрытого интереса и просчитанной выгоды. Джон опустил ствол. Гудение стихло, свет в кристалле погас, оставив лишь тёплый дымок. Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом, смотря прямо в глаза ошеломлённому боссу. — Так что, — сказал он, и в его хриплом голосе вновь зазвучала та самая неотразимая, бесшабашная харизма победителя, — такого у тебя тоже завались?

***

– Что ж, теперь ты знаешь, как я пришёл к своему бизнесу, – злодей, опираясь ладонями на колени, с некой тяжестью, будто сбрасывая груз воспоминаний, поднялся со скамейки. Тень, вытянутая и угловатая, упала на стену. – Теперь мы можем продолжить? – А что на счёт Саймона? – не унимался Лололошка, голос прозвучал настойчиво, но без вызова, скорее с упрямым любопытством. – Он тут причём? – Джон обернулся к нему, брови слегка поползли вверх. – Как он стал твоим секретарём? – с лёгким нажимом, глядя прямо на Джона, спросил Искра. – Сомневаюсь, что ты взял его к себе, да ещё и поставил на такую высокую должность просто так, по объявлению. Джон глубоко, с шумом вздохнул, закрыл на секунду глаза и потер переносицу большим и указательным пальцами, пытаясь стереть накопившуюся усталость.

***

Бизнес кипел, как котёл, наполняясь новыми идеями, заказами и технологиями. Слово об оружии, способном просверлить дыру в чём угодно — от сейфа нового поколения до бронежилета элитной охраны, — разнеслось по преступному миру густым, подпольным, жадным гулом. Мастерская JDH превратилась в шумный, дымный цех, а потом — в небольшую, но сверхсекретную фабрику, искусно замаскированную под заброшенную авторемонтную станцию на промзоне. Работы было столько, что Джон почти не вылезал из своего нового, техногенного хаоса, пропахшего горячим металлом, озоном и его собственным едким потом. Но он больше не был тем оборванным, пьяным от отчаяния существом в пыльной квартире. Выходить из ада горя, день за днём, оказывалось сложнее, чем стремительно рухнуть в него, но Джон методично пытался. Он сменил грязные кофты на простые, но функциональные рубашки с закатанными до локтей рукавами и прочные, немаркие брюки, скрывающие кобуру с постоянно модернизируемым прототипом. Волосы были коротко и небрежно отстрижены, скорее для удобства, чем для стиля. Команда росла. Небольшая, пестрая, проверенная в деле. Бывший инженер-оружейник с тёмными пятнами в биографии, которого выгнали с гос завода за “неэтичные, но эффективные разработки”, пара талантливых, алчных техников с чёрного рынка, знающих цену молчанию. Они работали под его жёстким, но справедливым началом, собирая устройства по его чертежам, но настоящий секрет — таинственную кристаллизацию и тончайшую настройку сердечника — Джон доверял только себе, работая над этим в отдельном, забронированном помещении. Контроль был его кислородом, его единственной гарантией против предательства и жадности. И вот он стоял в пустом, прохладном, вылизанном до стерильности коридоре престижного, но безликого бизнес-центра. Здесь, под легальной, респектабельной крышей, сегодня проходила ничем не примечательная “конференция поставщиков специализированного индустриального оборудования” — на самом деле, сборище для таких же, как он, теневых изобретателей и поставщиков “особых услуг”. Джон, прислонившись к холодной, гладкой мраморной стене, листал новостной паблик на телефоне, делая вид, что погружен в него. На экране мелькали заголовки о прорывах в квантовой физике и загадочных “несанкционированных экспериментах с нестабильными полями”. Его тонкие губы кривились в полуулыбке, полной презрения. Они, эти учёные и репортеры, даже не подозревали, насколько близко подошли к разгадке и как далеко он их уже обогнал. Рядом с ним возникло пятно невероятно, агрессивно яркого цвета, режущего глаз. Джон боковым зрением, не отрываясь от экрана, отметил фигуру — высоченную, под два метра, с мощной, статной бородой, ухоженной с педантичной, почти болезненной точностью. Но мозг отказывался воспринимать детали лица, потому что всё внимание, все нейроны, забирал пиджак. Ярко-розовый. Не просто розовый — ядовито-фуксиевый, кислотный. И расшитый мелким, контрастным геометрическим узором лилового и чёрного, кричащим о нарочитой, вызывающей безвкусице с такой уверенностью, что это уже казалось философией, вызовом всей серости мира. В море серых, чёрных, тёмно-синих костюмов и чёрных кожаных курток он выглядел как экзотический, опасный попугай в стае унылых ворон. – Занятные технологии, у вас там, в новостях, – произнес мужчина. Голос был удивительно низким, бархатным, глубоким, словно доносящимся не из горла, а из самой глубины его массивной грудной клетки. Взгляд, спокойный, оценивающий и невероятно проницательный, скользнул по фигуре Джона от макушки до ботинок, будто считывая не видимые никому детали: едва заметные следы припайки и ожогов на пальцах, особенную, готовую к движению посадку человека, привыкшего носить на поясе нестандартный, смещённый центр тяжести, микроскопические частицы специфической металлической пыли на манжетах. – Рад, что вы заинтересованы, – автоматически, абсолютно без интереса, глядя в экран, пробубнил Джон, делая вид, что полностью поглощён статьёй. Он точно не собирался заводить светскую или деловую беседу с этим ходячим арт-объектом в розовом. Но мужчина не уходил. Он тоже прислонился к стене рядом, приняв непринужденную, даже расслабленную позу, будто они старые приятели. – Особенно интересна адаптация экзотических, нестабильных материалов, – продолжил он, словно ведя односторонний, но увлекательный для себя диалог. – Теоретическая физика, чистые формулы — это, конечно, прекрасно, основа. Но настоящее волшебство, мистер... – он сделал крошечную паузу, давая возможность представиться, но не получив её, продолжил, — начинается именно в прикладной механике, в “железе”. Когда холодную теорию заставляют… работать на грани, а иногда и за гранью возможного. Джон медленно опустил смартфон. Он посмотрел на мужчину исподлобья. Тот говорил не общими, популистскими фразами. В его размеренных, чётких словах была конкретика, терминология, которая резала слух непосвященному, но для уха Джона звучала как отзвук его собственных, невысказанных мыслей, как эхо из его лаборатории. – Выключатель — часто самая сложная, коварная часть любой системы, – отрезал Джон, и его голос потерял автоматичность, в нём появилась лёгкая, настороженная заинтересованность. – Особенно если до конца не знаешь, какую именно цепь размыкаешь и что при этом высвобождается. – О, это безусловная истина, – мужчина кивнул, в его спокойных, умных глазах вспыхнул живой, острый огонек азарта. – Цепь может быть энергетической, логической, программной… или даже биологической, нейронной. Кстати, о биомеханике и нейронах. Ваши прототипы, о которых ходят… слухи, — они, несомненно, впечатляют. Но они требуют оператора. Умного, решительного, с прекрасной реакцией и железной волей. А такой оператор — ресурс дефицитный, дорогой и, увы, хрупкий. Не правда ли? Теперь Джон смотрел на него прямо, не отрываясь. Разговор стремительно, без предисловий, уходил от абстрактных технологий в самую опасную, закрытую зону его бизнеса, в его больное место. Но в тоне, в манере этого незнакомца не было угрозы, вымогательства или пренебрежения. Было… профессиональное любопытство коллеги, такого же одержимого, такого же мыслящего за пределами шаблонов. – Ресурс, который я предпочитаю контролировать лично, – холодно, но без прежней отстранённости ответил парень, держа паузу. – Это вопрос выживания. – Разумная, осторожная позиция, – мужчина улыбнулся, ухоженная борода расступилась, обнажив белые, идеально ровные зубы. Улыбка была обезоруживающей. – Контроль — ключ ко всему. Но что, если передать часть этого контроля, часть принятия тактических решений… более надежному, более совершенному агенту? Тому, чья реакция измеряется наносекундными, кто не знает страха, сомнений, усталости, гормональных всплесков и, что главное, никогда не задает лишних, неуместных вопросов? Джон молчал. Он уже не думал о нелепости розового пиджака. Он видел спокойную, железную уверенность, с которой этот человек говорил о вещах, лежащих далеко за гранью даже его, JDH, самых дерзких и секретных проектов. Он говорил не о улучшении оружия. Он говорил о его замене. О следующем шаге эволюции. – Я, к своему скромному удовольствию, неплохо разбираюсь в робототехнике и нейросетевых интерфейсах, – продолжил мужчина, как бы между делом, глядя куда-то в пространство перед собой. – Вы что-нибудь слышали об автоматонах нового поколения? Не о этих неуклюжих коробках на гусеницах с манипуляторами. Я говорю о биомеханическом подобии. Когда механика, точная и беспощадная, получает примитивный, но абсолютно послушный, предсказуемый разум, лишённый рефлексии. Когда это создание само находит слабое место в стене, само, без команд, выбирает оптимальный угол, само делает тихую, аккуратную дырку ровно нужного диаметра… и передаёт все данные обратно в центр. Без единого живого, дышащего свидетеля на месте. Чистая механика. Чистый результат. В воздухе коридора повисло напряжённое, густое молчание. Приглушённый шум голосов с конференции доносился как фон. Джон мысленно, с быстротой компьютера, представлял это. Не просто оружие в руках человека. Самостоятельное орудие. Идеальный, безэмоциональный, неутомимый исполнитель. Это было гениально. И чертовски опасно. Этот странный человек смотрел на его изобретение, на скинтонит, и видел не конечный, смертоносный продукт, а всего лишь компонент. Новый, более сложный и мощный пазл в своей собственной, куда более масштабной и пугающей картине. Харизма этого незнакомца была иного рода, нежели его собственная, грубая, взрывная и прямолинейная. Она была спокойной, всепроникающей, неспешной, как этот бархатный голос. Она не врывалась в дверь с грохотом — она уже тихо стояла в комнате, и вы понимали это лишь тогда, когда было уже поздно что-либо менять. Джон оттолкнулся от стены, выпрямившись во весь свой рост. Он оценивающе, без тени прежнего раздражения, окинул Саймона взглядом — от нелепого, но уверенного пиджака до умных, спокойных, все понимающих глаз. – Нет, – честно, без уловок сказал JDH. – Не слышал о таких разработках. Но, кажется, я был бы не прочь… узнать о них подробнее. Он протянул ладонь. Движение чёткое, деловое, решительное. В его глазах, уставших, но ясных, горел уже не отстраненный интерес, а настоящий, живой азарт игрока, увидевшего достойного партнёра за столом. – Джон Дейви Харрис. Высокий мужчина, не колеблясь, взял его руку. Рукопожатие было сильным, сухим, тёплым и невероятно точным — ни лишнего давления, ни слабости. – Саймон Солус, – представился он, в уголках глаз, в лучиках морщин, заплясали веселые, живые искорки. – Думаю, у нас с вами, мистер Харрис, найдётся, что обсудить. И, возможно, создать.

***

– И как итог… Мы начали работать вместе, – Джон провёл рукой слегка, машинально приглаживая растрепавшиеся от спарринга волосы, голос звучал уже без напряжения, констатируя факт. – Теперь ты знаешь всю историю. От ямы до… этого. – Он кивнул вокруг, имея в виду и зал, и их странный союз. Лололошка прислонился спиной к мягкой подушке ринга, глядя не на город за окном, а на профиль Джона, освещённый мерцающей неоновой вывеской с другого здания. Собственное лицо, обычно такое живое, подвижное, полное эмоций, сейчас стало серьезным, задумчивым и уставшим, но в глазах, отражавших неоновый свет, светилось непоколебимое, тёплое убеждение. – Знаешь... – начал он, прозвучав тихо, почти задушевно, с лёгкой хрипотцой от усталости, – Я думаю, ты хороший человек. Да, с извращённой тягой к созданию орудий убийства, саркастичный до зуда, с непростой, тёмной предысторией, от которой у нормальных людей крыша давно бы поехала... но всё же, в своей основе, хороший. Джон, стоявший к нему боком, не посмел перевести взгляд на партнера. Его плечи, казалось, стали еще более напряженными, скулы резко очертились в неверном, цветном свете неона, челюсть слегка сдвинулась. – Ты ошибаешься, Искорка, – грубо, но без злобы пробубнил JDH, глядя в темноту за окном. – Я далёк от идеала моралиста, как ты. Мои руки... – он медленно развернул ладони, будто рассматривая невидимые, въевшиеся пятна, – запачканы в крови по локоть, если не выше. И не всегда кровь эта была “невинной”. Иногда я просто выбирал меньшее из зол в их жалкой иерархии. А иногда... просто устранил помеху на пути. Не ищи во мне героя, спасателя или человека с чистой совестью. Его тут нет. – Мои тоже не идеальны, – отозвался Ло тихо, но твёрдо, не отводя взгляда от профиля Джона. – После всего, что было... после того, в чем меня обвиняли, что пришлось делать... Мы оба прошли через ад и вынесли оттуда свою сажу. Но я вижу другое. Ты... ты искренне горишь своим делом. Не просто оружие делаешь для прибыли или власти, а разгадываешь загадку, которую сам нашёл. Ищешь истину в этом хаосе. Заботишься о своих подчиненных, по-своему, но заботишься. И в заключение... – Лололошка сделал паузу, переводя дыхание, подбирая самые важные слова. – Ты спас меня. Не просто вытащил из-под обломков, а помог мне попытаться вырваться из этих... жутких обвинений, что на меня навесили. Да ещё и теперь ищешь того ублюдка, который это всё подстроил. Не для своей выгоды. Не для мести. Для того, чтобы мое имя, мою репутацию очистить. Скажи мне зачем? Просто так? Джон резко, почти болезненно сжал кулаки, его костяшки побелели от напряжения. – Лололошка, – голос стал жестче, в нём зазвучало низкое, опасное предостережение. – Ты ещё не знаешь всей правды. Есть вещи... детали. В один день ты можешь узнать что-то. Что-то о прошлом, о мотивах. И разочароваться. Сильно. До основания. И этот твой... светлый, наивный взгляд на меня – он разобьется вдребезги о простые, неприглядные факты. Лучше не строй иллюзий. Не вешай ярлыков. – Разочароваться? – Лололошка оттолкнулся от скамейки. Его лицо теперь было ярко освещено разноцветным светом, и на нём читалось не упрямство, а глубокая, взрослая решимость. – Джон. Ты был со мной и в огне, и под обстрелом, когда мир рушился. Ты доверял мне спину, когда никто другой не доверил бы. Разве есть что-то, что-то в прошлом, что может изменить ценность всего этого? Всего нашего проделанного вместе пути, всех этих поступков здесь и сейчас? Ты спас мне жизнь не раз, даже когда тебе это было невыгодно. Ты мне... доверяешь. Хоть и ворчишь. Настоящее — вот что имеет значение. То, что мы делаем сейчас. Джон, наконец, повернул к нему голову. В глазах глубокая усталость, и тень старой, невыносимой, гложущей боли, и что-то похожее на страх – настоящий, человеческий страх перед этой слепой, безусловной, неразумной верой. Он смотрел на Искру, на этого парня с дурацким, инфантильным позывным и слишком мягким, добрым сердцем, который сам прошел через ад обвинений и предательства и, черт побери, не ожесточился, не сломался. – Ты... – голос Джона дрогнул, сдавленный, будто его душили за горло невидимые руки. Он искал слова, самые острые, самые отталкивающие, чтобы оттолкнуть, чтобы разрушить эту веру, которая становилась для него невыносимой ношей, страшнее любой угрозы. Но язык, обычно такой острый, нашёл только тихое, почти смиренное, усталое признание, – Ты слишком добр для этого мира. Слишком. И это не сила. Это слабость. В нашем мире, в той игре, в которую мы играем, такая слабость рано или поздно убьёт тебя. Медленно и мучительно. Лололошка посмотрел на него, и на его лице, в уголках губ и глаз, расцвела легкая, немного грустная, но очень тёплая улыбка. – И пусть, – просто, ясно сказал он. – Пусть это слабость в твоих глазах. Но это же и делает человека... человеком, а не бездушной машиной или монстром. Это то, за что стоит держаться. Даже если это убивает. Он замолчал, дав словам повиснуть в воздухе, впитаться в тишину. Джон снова отвернулся к бесконечным огням города, но его спина, всегда прямая и неуступчивая, уже не казалась такой незыблемой скалой. В ней, в опущенных плечах, читалась глубокая, выстраданная уязвимость, рана, которая никогда не затянется до конца. JDH тихо, беззвучно усмехнулся, про себя, этой детской, непобедимой наивности в лице Лололошки, и быстро, решительно поднялся со скамейки. Он подошёл ближе, вплотную, и положил сильные руки на напряженные плечи героя, притягивая его к себе в резком, почти грубом движении. Его ладони легли на крепкую, вспотевшую спину под тонкой тканью майки, нос уткнулся в влажное, солёное от пота плечо, и пусть они оба были липкие, уставшие, пропахшие борьбой — сейчас ему это было не противно. Это было… по-настоящему. – Ты давно меня не обнимал, — прошептал Лололошка в его волосы, не ожидая такой реакции, но мгновенно, инстинктивно обняв его в ответ, его руки легли на лопатки партнера, чувствуя под пальцами жар и жизнь. — Я сказал что-то сильнодействующее? – Просто.. – Джон тихо, с хрипотцой вздохнул, прижимаясь ещё ближе, и в его голосе, наконец, не осталось ни сарказма, ни защиты, ни злодейской маски — только усталая, хриплая, обнажённая нежность и просьба. – Просто не забывай своих слов…