Последний день в Петербурге

Пущина втолкнули в кабинет императора так сильно, что он едва не упал — его остановило от падения только то, что его держали за связанные за спиной руки. Иван стоял наклоненным вперед, головой вниз, и он не успел как следует разглядеть помещение, в которое его привели. После провала восстания его схватили вместе с остальными, а затем началась череда допросов и бессонных ночей, превративших последние дни в один долгий, мучительный кошмар. За его спиной солдат отдал честь Николаю, отпустил Пущина и тут же вышел, оставив их наедине. Иван наконец смог выпрямиться и осмотреться. Интерьер и вправду был царским: высокие побеленные потолки с хрустальной люстрой и позолотой, вдоль стен стояли шкафы с папками документов, а в центре — массивный дубовый стол, за которым сидел Николай Павлович, с холодным любопытством разглядывающий его. Ивану хотелось ударить это равнодушное лицо. За сорванную революцию, за упрямый отказ от реформ, за смерть товарищей. Но сейчас он мог лишь сверлить императора взглядом, не понимая, зачем он здесь. Первым тишину прервал Романов, пробормотав себе под нос едва слышно: — И правда симпатичный. Пущин не ожидал личной беседы с императором, но уж точно не предполагал, что если она и состоится, то начнётся с таких слов. Он не поверил своим ушам — наверное, это галлюцинации от недосыпа и голода. Может, он лежит в камере в лихорадке, и всё это — лишь бред? — Подойди, — громче и тверже произнес Николай. Теперь в его голосе звучали властные нотки, те самые, какими господа отдают приказы слугам. Пущин замер, не зная, как реагировать. — Ты не слышал? Подойди. Иван не собирался подчиняться. Что ему терять? Всё равно его ждет либо ссылка, либо виселица, а неповиновение уже ничего не изменит. — Зачем? — хрипло выдохнул Пущин, ещё сильнее хмурясь. Горло саднило от сухости, пить хотелось нестерпимо. — Я сказал — подойди, — теперь в голосе Николая прозвучало недовольство, хоть какая-то эмоция за всё это время. — Нет, — гордо ответил Иван, встряхнув головой, пытаясь убрать с лица спутанные грязные волосы. — Почему в этом городе меня никто не слушается? — Романов поднялся и направился к нему. — Всё приходится делать силой, а потом удивляются, что их не услышали. Николай был выше Пущина на голову, но подтянутым и стройным, а объёма ему придавала лишь одежда. Когда он подошёл слишком близко, Иван отпрянул к двери. — Ну что вы, чего бояться? — теперь ситуация, кажется, начала забавлять Романова. Он схватил Ивана за локоть и потащил к столу. Пущин изо всех сил пытался вырваться, уперся в пол, но что мог сделать измождённый, не спавший неделю человек? Император оказался удивительно сильным — он легко дёрнул Ивана за собой, и тот лишь судорожно перебирал ногами, чтобы не упасть. У стола Николай грубо толкнул его на пол. Пущин осел, тяжело дыша после безуспешного сопротивления. — Иван… — Николай отвлёкся, пробегая глазами по бумагам на столе. Найдя нужное, он вновь посмотрел на него. — Иванович. Советую вам хорошенько подумать о своём поведении. Взгляд Романова снова скользнул по документам. — Или, может, вы хотите встретиться с вашим дорогим другом Пушкиным? Уже доказано, что стихи, найденные при обыске, принадлежат ему. Ну что, устроим вам воссоединение на виселице? Пущин поднял на него тяжёлый взгляд, даже не пытаясь встать. — Что вам от меня нужно, Ваше Императорское Величество? — едко спросил Иван. — Ничего особенного, — Николай взял его за подбородок. — Если не будешь упираться — может, даже понравится. Внутри у Пущина всё похолодело, по спине пробежал ледяной пот. Ему не нравился ни тон, ни прикосновения Романова — от них тошнило, а намерения были очевидны. — Нет! Ни за что! — Иван с новой силой рванулся прочь, но Николай резко схватил его за волосы и дернул к себе. — Тогда позовём Александра Сергеевича? — Нет! У Ивана задрожали руки от ужаса. Последнее, чего он хотел, — втягивать друга в эту историю. Он и так уже навредил ему, распространяя запрещённые стихи. А Саша ведь предупреждал: если их найдут, друзья встретятся разве что в сибирской ссылке. Но Пущину терять было нечего, а тащить за собой Пушкина он не собирался. — Я сделаю всё… Ваше Императорское Величество. Только не трогайте Пушкина. Николай усмехнулся, добившись покорности. — Постарайся — и, возможно, я пощажу не только его, но тебя и пару твоих дружков-бунтовщиков, — мягко сказал он, затем резче добавил: — Но если попробуешь что-то выкинуть — все отправитесь на эшафот. Пущин покорно кивнул. Соглашаться на такое не хотелось, но руки за спиной онемели от тугой веревки, и он уже не чувствовал кончиков пальцев. Романов отодвинулся от стола и развернул к нему стул. Затем, не спеша, расстегнул пояс, под шокированный взгляд Пущина, который сейчас казался таким беззащитным и… очаровательным. До Николая давно доходили слухи о красоте одного из декабристов. Удивительно, что его ещё не прижали в камере какие-нибудь лейтенанты… А может, уже прижимали — кто знает. Император стянул штаны вместе с нижним бельём, обнажив полувозбужденный член. Пущин зажмурился, будто это могло заставить реальность исчезнуть. Николай снова грубо вцепился в его волосы и притянул к своему паху. — Инструкции нужны или сам знаешь, что делать? Ивану было невыносимо слушать объяснения. Он поднял взгляд снизу вверх. — Сам. — Тогда начинай. Его обманчиво ласково потрепали по волосам, пальцы запутались в грязных прядях, пытаясь их распутать. Пущин глубоко вдохнул, закрыл глаза и наклонился. Первое прикосновение вышло неуверенным. Он едва коснулся губами головки, больше дыша на неё, чем делая что-то ещё, и Николай резко выдохнул. Иван подался ближе, попытался найти устойчивое положение, но связанные руки мешали, и он лишь мучился от неудобной позы и боли в запястьях. Романову надоело наблюдать за его мучениями. Он взял со стола нож для бумаг и приказал: — Повернись. Когда Иван повиновался, веревку перерезали. Он с облегчением размял онемевшие руки. Привыкший к светским манерам, он едва не поблагодарил, но вовремя прикусил язык. — А теперь возвращайся к делу. Свободные руки немного облегчили задачу. Пущин подумывал вскочить и бежать, но шансов, что дверь открыта и за ней никого нет, практически не было. Он уперся ладонью в колено Николая и попробовал снова. У него бывали женщины, пару раз они делали ему подобное, но сам он никогда никого не… Обхватив губами головку, он провёл языком и едва не поморщился. Вкус был неприятным, а ощущение чужого члена во рту — чуждым и отталкивающим. Иван попытался отвлечься, чтобы его не стошнило прямо сейчас. Во рту пересохло, и смазки было слишком мало. Может, попросить воды? Вряд ли Николаю нравится то, что происходит. Иван взглянул вверх и увидел нахмуренный лоб и сжатые губы. Он замер, с членом во рту, пытаясь прочесть что-то в этом лице. — Что? — Николай не мог рявкнуть. Вид перед ним был слишком соблазнительным: полуприкрытые глаза, пылающие ненавистью, раскрасневшиеся щёки, губы, обхватившие его… Пущин отстранился, уставившись в пол. — Воды. — Может, ещё ужином накормить и на бал пригласить? — Николай уже закипал, но всё же потянулся к графину. Налил и протянул стакан. — Хватит тянуть время. Иван залпом выпил воду. Стало легче — горло больше не першило, а противный привкус немного смылся. Он поставил стакан рядом, стараясь не думать о том, что мог бы разбить его и перерезать Николаю горло. И вот он снова начинает. Полное безумие. Но чем быстрее начнешь — тем скорее закончишь. Он взял в рот половину длины и едва не подавился. Член казался тяжёлым и чужим, ощущения были непривычными и отвратительными. Лучше не задумываться, на что это похоже… Он начал осторожно двигаться, имитируя то, что, как он считал, должно было доставить удовольствие. Член во рту стал тверже — значит, он на верном пути. Дышать было трудно, челюсть ныла от напряжения, уголки губ трескались в непривычном натяжении. Даже дыша через нос, он задыхался — от чужого запаха, от руки, вцепившейся в его волосы и дергающей при каждом резком движении. Иван нечаянно задел зубами. — Николай резко застонал. — Поаккуратнее с зубами, спрячь их. Пущин даже не думал об этом, но попытался подчиниться. Во рту скопилось слишком много слюны, и он невольно сглотнул, сжав губами член. Николай уже не мог терпеть эти неумелые движения, иногда слишком мягкие, но потом резкие и болезненные касания зубами. Вид Пущина, старательно работающего ртом, словно разрабатывающего план восстания, а не удовлетворяющего его, сводил с ума. Щеки у него горели стыдом, а на ресницах блестели слезы обиды и унижения. Не сдерживаясь, Романов дернул его голову на себя и резко двинул бёдрами вперёд, полностью входя в горло. Иван, не ожидавший такого, закашлялся, и по лицу скатилось несколько дорожек слез. Головка болезненно упёрлась ему в горло, окончательно перекрывая дыхание. Теперь Николай действовал, не сдерживаясь. Он грубо фиксировал голову Пущина, двигаясь в его рту, чувствуя влажность и тепло. Ещё несколько толчков — и Романов понял, что близок. Возбуждение сжалось в тугой узел внизу живота, ещё мгновение — и… Он резко отстранился, вытащив член изо рта Ивана, и кончил ему на лицо. Пущин выглядел униженным, растерянным и… чертовски привлекательным. Он поднял на Николая мутный взгляд, неуверенно касаясь испачканного лица. *** Пущин сидел на полу, сгорбившись. Во рту все еще стоял неприятный привкус, а горло неприятно саднило. Николай бросил ему платок и приказал привести себя в порядок, и Иван протирал лицо резкими движениями, словно это могло стереть его унижение и всю причиненную боль. Николай встал, поправил одежду перед зеркалом и подошёл к двери, вызывая караул. — Уведите. Через пару дней отправить в Сибирь с остальными. *** Позже, во время игры в теннис, Романов внезапно спросил Пушкина: — Что бы вы сделали, будь в городе в тот день? — Стоял рядом с другом. Николай хмыкнул, в голове всплыла картина, как Пущин сидел у его разведенных ног, и пытался стереть с лица чужой оргазм. Что бы сделал Пушкин, окажись он рядом с другом в тот момент?