Консенсус

Слишком громкая тишина ударила в голову. Непривычные покой и беззвучие казались бальзамом на израненную душу, а перегруженный стрессом организм отдавал вялостью в конечностях. Сал не знает как долго он пролежал глядя в потолок и не помнит в какой момент предательски дрогнули веки. Сон пришел не мягким спасением, а как очередная ловушка – рваный, беспокойный, с бесконечными сменами голосов и картинок.

***

Белые стены. В них всегда было слишком много света, до боли в глазах и резьбы в голове. Салли до сих пор чувствовал фантомный свет, режущий зрачок, будто он снова там, в палате с металлической кроватью и запахом ядреной хлорки в носу. Он не считал дни, недели. Да и зачем? Секунды слипались в часы, текуче уползая сквозь пальцы, а часы оборачивались месяцами в заточении. Разбавляло все это напряженное безделие походами к врачам, которые с опасением крепили израненное тело тугими ремнями и задавали дежурные вопросы, мечтая как можно быстрее избавиться от слишком тихого преступника. Буйные и непокорные пациенты были слишком предсказуемы и привычным делом являлось насильное введение успокоительного. А молчаливый парень в протезе выполнял все приказы беспрекословно, будь то допросы от назойливых детективов или очередная капельница с непонятным раствором. И, наверное, капельницы стали самой ненавистной процедурой для синеволосого, ведь их не выплюнуть и не вытошнить в унитаз, как с горстью пилюлей, каждую из которых парень оставлял туалетному смыву. Потом, естественно, все привыкли к покладистому мальчику, а может, просто опасались живого манекена без лица и старались игнорировать его существование, закрывая глаза на то, что стакан с водой полон, а таблеток рядом не наблюдалось. Сон так и вовсе стал роскошью, которую Фишер не мог себе позволить. Днем в коридорах хлопали двери, хрустели ключи в скважинах, слышались стоны сквозь стены, гудели старые лампы и звенели шприцы с транквилизаторами. Все сливалось в нескончаемый гул. Ночью к нему примешивались крики, когда действие препаратов заканчивалось. Кто-то бормотал молитвы, кто-то смеялся, кто-то стучал головой о стену и орал до боли в глотке, пока не приходили санитары. Тишина в этом месте жила не дольше минуты и даже если удавалось закрыть глаза, все внутри сжималось в ожидании следующего звука. Искать спасение во тьме век теперь бесполезно. Особенно если вместо нее обрушивались кошмары. Поэтому он изматывал себя до сбивающей с ног усталости. Сперва это были часовые хождения по всей палате, которые в первые дни заставляли его спать до утра. Фишер считал это каплей меда в бочке дёгтя, но через месяц он заметил – ноги уже не болели, а спасающее изнурение не достигало век и в ход шли упражнения. Отжимания на сыром кафеле, подтягивания на хлипком дверном обрамлении, приседания до головокружения. Он бил себя нагрузкой так, что к утру едва ли мог пошевелиться. И, неудивительно, это помогло – измотанный и шатающийся парень все же вырубался на пару часов, хотя с каждым разом эффективность таяла, заставляя увеличивать количество подходов до числа, которое раньше показалось бы уж слишком нереальным. Тощее тело, с детства пичканное таблетками, да еще и ослабленный иммунитет сделали свое дело, взращивая тихую ненависть к собственной слабости. Но вот ирония: то, что раньше казалось невозможным и невыносимым, обернулось спасением в белоснежных стенах. Стало ежедневной рутиной, без которой он не мог заснуть на несколько жалких часов. А потом срок истек. Никто не делал громких объявлений и городская сирена не затрубила о выходе на свободу местного убийцы, словно все хотели позабыть о страшном происшествии в апартаментах Эддисона. Сал не считал дней до выхода, он вообще потерялся во времени, большую часть проведя в состоянии овоща. А безразлично брошенное «На выход, Фишер» показалось остатком тревожного сна. Бумаги подписаны. Документы и справки о здоровье в нескольких файлах, трещащих по швам. Личные вещи выданы прямо в руки, обернутые в огромную и помятую коробку. Отстраненные санитары кинули ему стопку вещей, бартером ожидая больничную рубаху. — Мм... — Прочистив горло, Салли высунулся из-за двери туалета, в котором переодевался, и впервые в жизни не знал, что ему сказать. — Мне вещи не по размеру, я...могу остаться в этом? Уставший от собственной работы, и жизни в целом, парень в белом халате безразлично бросил. — Ага. Рукой показал на выход и свернул в очередной коридор. И все. Так просто. Будто не его скручивали в этой ненавистной психушке, стягивая наручники до крови на запястьях. ~Я никого не убивал! Стеклянные двери щелкнули за спиной. Пустые глаза медленно наполнялись осознанием. Снаружи не было ни журналистов, ни копов, ни толпы протестующих с плакатами. Только пасмурное небо и влажный воздух, от которого свело легкие. Тесные кроссовки вдруг потяжелели, не давая ступить и шагу дальше. Ему показалось, словно на щиколотке затянулась ржавая цепь, уводящая в глубины Нокфелловской психбольницы. Сал почувствовал себя побитой собакой(очень смешно), которую насильно привязали, а потом сдернули с нее ошейник и открыли забор. Но кроме облезлой будки и помоев в миске бедное животное больше ничего не видело. Поэтому осталось там же, свободное и все такое же привязанное. Коробка с шелестом перекатилась в бледных руках, вещи внутри глухо стукнулись друг об друга. Груз прошлого стянулся в одну большую картонку, давя воспоминаниями.

***

Бледная девушка с дрожащими руками взяла его паспорт и бегло пробежав по строчке с именем и фамилией, казалось, побледнела еще сильнее. Парень чувствовал, как уши заливает жаром. Абсурдность ситуации поражала. На что он надеялся? Что кто-то милостивый сжалится и великодушно даст убийце деньги на проживание? Он не знал на что надеялся, стыдливое ожидание позора росло в геометрической прогрессии. Сейчас ему скажут, что на его имени ничего нет, счет пустой и вообще, пусть выметается пока сюда не приехала полиция. — Н-на вас числится счет... — Она быстро заморгала, пытаясь вернуть прежний деловитый тон. — Тут два завещательных депозита. Генри Фишер и Ларри Джонсон. Вы будете оформлять карту? Сал не сразу понял смысл сказанного. Внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз. Глаза защипали, горло свело спазмом. ~Чувак, у меня сегодня картину купили, прикинь. Может так и на билеты заработаю, вместе оттянемся на концерте. — Да...Оформляйте. Через час он вышел с пятизначным числом на карте и удушающим чувством вины в груди. Надо было искать жилье и возвращаться в русло жизни, но больше всего на свете парень желал затянуть потуже веревку на шее и сбросить табуретку на пол. Каждый шаг отдавался звоном в висках, каждый взгляд редкого прохожего прожигал все тело. Ему хотелось спрятаться, закрыться, раствориться в тени домов и исчезнуть навсегда, ведь внутри тянуло все сильнее и сильнее. Он не заслужил ни единого доллара на этой чертовой карте, будь они хоть сто раз завещательными. Мысли съедали разум противоречиями. Фишер может прямо сейчас покончить с собой и оставить деньги родных нетронутыми, не желая очернять их труд, а может взять себя в руки и попытаться зажить заново.       Счастливых голодных игр, Салли-Кромсали. Первым шагом к "новой" жизни стал порог магазина одежды. Черные джинсы, большая толстовка с капюшоном, такого же цвета маска на пол-лица, дрогнувшие от неверия глаза кассирши и рекордные переодевания за хлипкой шторой, словно он обокрал весь бутик. Протез полетел в сумку, которую он сцепил с манекена, больничная одежда – в урну, длинная коробка зажалась в подмышках. Отражение в витрине магазина, из которого он вылетел пулей, больше напоминало смазанное пятно, чем отчетливый силуэт человека. Среди слоев из капюшона и маски проступала лишь полоска синих глаз, лишенных прежней живости. Сал добился полной неузнаваемости, запихивая яркие пряди в складки черной ткани, но на душе стало паршиво. Казалось, даже белый пластик зашептал о том, что он обманщик. Стирает остатки настоящего себя, но все такой же чужой, не на своем месте. Быстрая поступь сменилась на бег. В темные переулки, во дворы, в неизвестные улицы, куда-нибудь, подальше от голосов отца и друга, звеневших в голове так громко. ~Да ладно чел, прорвемся. ~Салли, все будет хорошо. — Я не могу. — Отчаянный хрип в пустоту, сменившийся беззвучным рыданием. — Я не должен. Он знал, что они ни за что бы не захотели видеть его мертвым на первой попавшейся скамейке, даже после того как сам же обернулся кошмаром в их жизнях. Но вина затопила так сильно, что пути искупления были до жалости смешными. Ради кого теперь существовать? У Салли Фишера, убийцы, психопата и урода никого нет. Никогда не будет. Размытый от слез взгляд зацепил свежее объявление на столбе.

[Сдается квартира.

Район тихий, соседей нет, вся техника подключена. Недорого.

+1(ХХХ)ХХХ-ХХХХ]