Вечная весна

Он прошёл через вечные льды. Он столько раз глядел смерти в лицо и выживал. Он выстроил Сокрытый город. Он - гордый король и гордый отец прекрасной расцветающей полным цветом дочери. Он... Он выглядит так, словно он - совсем ещë юноша. Мягкий, сам пока ещë только расцветающий, едва ли видевший настоящую жизнь во всëм еë многоличии. В нëм - вечная весна и вечная зима. Его хочется отогреть. Он сидит на широкой резной угловой лавке, сплошь заложенной подушками и покрывалами, уложив длинные ноги на колени своему вечному гостю. Туор безотчëтно гладит их ладонью, тонкие, сильные, но изящные. Ему хочется расцеловать эти невозможно нежные коленки, изящные щиколотки, узкие ступни. Он сходит с ума от того, насколько нечеловечески прекрасен эльф, сидящий здесь с ним. Совсем близко. Совсем рядом. Протяни руку, и... Туор отводит взгляд и продолжает гладить его ноги. В покоях прохладно и приглушëнно - светло. Прозрачно. Ему всë видно. Ему видно, как одежды, скроенные на совсем незнакомый, непостижимый для него манер стекают с стройного, звонкого тела короля Турукано. Он молочно - белый, а волосы у него чëрные и гладкие. Он такой мягкий, плавный, податливый, как сама вода. Он изящнее и нежнее, чем женщины родного Туору народа. Он отбрасывает одежды и, не ощущая смущения от собственной наготы, падает в постель. - Иди сюда, Туор. Иди ко мне. Туор совсем не знает, что это такое - человеческие ласки. Этому искусству его учит эльф, и он изо всех сил старается быть хорошим учеником. Он умеряет свой пыл, толкающий его порывисто впиться ртом в любовно очерченный манящий рот эльда, собственнически сжать его крепкими руками, искусать за загривок, как зверь зверя. Он целует его со всей нежностью, пропуская меж пальцев гладкие чëрные волосы, обнимая его поперëк тонкой - даром, что мечник - линии плеч, ловя мягкие, игривые прикосновения языка к губам, ловя губами язык и, кажется, понимая смысл игры. От того, что он мягко толкается в чужой рот, король - Турукано - вздыхает и вздрагивает. Подаëтся ближе и просит ещë так, будто ведëт и направляет совсем не он. Туор уже совсем не помнит, что в его руках плавится и бьëтся сильный воин, великий король, мудрый и долго ходящий по земле эльф - сейчас Турукано был пылким и пьяняще податливым, хмельным от ощущений любовником. Он дрожал, непритворно краснел, поджимал к голове уши, цеплялся за чужие плечи так, словно это он, а не его человек, чувствовал всë это впервые. Возможно, именно это было ему нужно. Туор рад дать ему всë, что он попросит. От возможности делать ему хорошо сносит крышу. Наверное, он согласился бы поить Турукано собственной кровью, если бы ему это нравилось, но Турукано нравились гораздо более невинные вещи. Ему нравилось, когда крепко, мощно сбитые руки атани сжимали его поперëк талии, со слов оного изящной и тонкой, как у женщин его народа, нравилось, когда атани целовал его везде, где доставал, нравилось гладить его по вьющимся коротко состриженным волосам и, дрожа от чувства заполненности, прерывисто выдыхать ему на ухо: "у тебя хорошо получается... ещë, прошу." Турукано направлял его мягко и филигранно, так, что Туору казалось, будто эльда нравится всë, что с ним делают. Он только потом понимал, что происходило на самом деле. От этого происходящее ему самому нравилось не меньше. Турукано, разомлевший, утомлëнный, растрëпанный, зацелованный, заласканный, дышащий тяжело, трогательно - тонкий, если не маленький - людей такого сложения называли дохляками и говорили, что те не сумеют пережить зиму - раскинут на огромной кровати собственных покоев, на сбитых синих покрывалах. Каждый раз Туор ощущает к нему щемящую нежность невозможной силы, глядя, как он, прикрывая глаза, обводит подушечками пальцев следы, оставленные на нëм человеком. Его любовь лихая и ретивая, яростная, его любовь - наотмашь, сколько ни пытайся сдержаться, и Турукано каждый раз после лежит, оглушëнный и дезориентированный, видит звëзды перед глазами и благодарно пьëт из поданной ему Туором чаши холодную воду мелкими глотками, позволяя ему поить себя с руки, другой рукой придерживая его голову. Конечно, горло пересохнет - столько петь таких громких, звонких песен, какие этот эльф дарит ему ночами. Губы у него влажно блестят, стоит отнять от них чашу. Туор, не в силах противиться очарованию эльфа, склоняется к нему, целует его. Совсем нежно, совсем трепетно и сладко, так же, как эльф когда-то поцеловал его впервые. Ночью, на крытой веранде, склонившись к нему, разомлевшему от дневной жары, и прижавшись губами к губам так, как это, верно, сделала бы робкая юная дева, а не король сокрытого города, однако король сокрытого города целовал его именно так. Невозможно не желать разнежить его ещë, и Туор, отставляя чашу, подбирает эльда в объятия. Бережно укладывает рядом с собой, убирает волосы с красивого юного лица, целует в висок, в щëку, под челюстью. Турукано устало ластится. Льнëт к руке, целует ладонь, потянувшись к ней. Он - какое-то невозможное чудо, почему-то давшееся ему в руки. - Ты прекрасен, - зачарованно выдыхает Туор, не зная, как уложить всë нежное - яростное, что есть в нëм к этому юноше, в внятные слова на квенья, синдарине, вестроне или каком бы то ни было ещë языке. - Не говори ничего. Я чувствую, что ты знаешь ко мне. Учись тоже, - урчит король на ломаном вестроне и прикрывает глаза. Чувствую, что ты знаешь ко мне. Туор точно знает, что Турукано сказал то, что хотел сказать, и, пусть ему и не даëтся резкий звуковой строй, не ошибся в подборе слов. Туор утыкается ему в шею, как и много раз прежде. Закрывает глаза. Усталый до невозможности думать, только чувствует. Видит. Слышит. Знает. С каждым днëм, с каждым мгновением он знает Турукано всë отчëтливее, однако Турукано всë ещë непостижим. Совсем ещë юноша с глазами, какие Туор прежде видел только у старейшин племëн. Вечная весна и вечная зима.