you're mine patronus

      Мерный стук каблуков его обуви отскакивал от стен так громко, что мог бы спокойно разбудить целый замок. Но, казалось, жизнь в Хогвартсе кипела так насыщенно, что либо спать было некогда, либо от большой активности обитатели без задних ног падали в свои кровати.       По крайней мере картины точно уходили на заслуженный отдых после долгого дня полного сплетен и насмехательств над студентами школы.       — О-ох! Что это?! Землятресение? — вскрикнула одна из богатеньких дам в пышном фиолетовом платье, когда Минхо осторожно сдвинул рамку, чтобы картина висела ровно. — Маленький несносный гаденыш... Как ты смеешь нарушать мой чуткий сон?! Это неуважение к великим-       — Силенцио, — ладонь лениво совершает круговое движение, направляя палочку в сторону картины, грозившейся разбудить ближайшие десять таких же крикливых и ворчливых стариков в рамках.       Минхо занимал должность старосты Слизерина на протяжении всего своего пятого курса. Он был крайне удивлён, когда именно его персону выдвинули в качестве кандидата, учитывая, что все обучение он на пару с Сынмином гадко хихикал над ребятами с Пуффендуя и Гриффиндора, подсовывая в их брюки склизких жаб.       В любом случае он, как префект, здесь, разгуливает по этажам замка, следя за тем, чтобы такие же мелкие негодяи, как и сам Минхо несколько лет назад, не шастали туда-сюда после отбоя. Не хотелось бы, чтобы кто-то ещё попытался открыть подземелье или чего похуже...       Правда в голове до сих пор не укладывалось, почему молодых парней и девушек вообще обязывали заниматься чем-то таким? Хогвартс хоть и считался достаточно безопасным местом для всех студентов (если можно таковым считать здание, где лестницы в любой момент могут сменить направление, а волшебные палочки всего с пары твоих слов готовы превратить человека в орка или убить), но все равно выглядел жутко. Тем более ночью. Тем более когда в коридорах есть только ты, старый уборщик и парочка других старост.       Минхо не боялся, ни в коем случае. Просто все эти обязанности были для него вне зоны досягаемости и понимания.       Правда, в поздних прогулках всегда находились и свои плюсы, например, огромные окна, открывающие вид на озеро, Плакучую иву и Запретный лес... Ладно, все еще жутко, но вернёмся к плюсам.       Минхо аккуратно забирается на широкий подоконник, откидывается на стену и направляет взгляд далеко вперед.       Время было позднее, и небо давно окрасилось в глубокий тёмный цвет: не совсем чёрный, но и не такой синий, как на форме когтевранцев. На таком полотне прекрасно видно громадную луну и тысячи тысяч маленьких мерцающих звезд, складывающихся в замысловатые рисунки, именуемые созвездиями.       Если бы в его распоряжении находился маховик, он бы без лишних вопросов потратил его на то, чтобы изучить как можно больше книг, посвященных астрономии. Его не так прельщали нумерология и прорицания, что всегда стояли рядом в списке, как наука о бескрайнем звездном небе и космосе.       Одна из ярких белых точек вдруг дернулась и быстрым галопом понеслась вниз. Падающая звезда? Стоит ли загадать желание? Все это — глупые детские сказки, в которые Минхо не верил.       Как и в то, что звезды действительно могут падать в это время.       Маленькая звезда вдруг неожиданно сменила свою траекторию, двинувшись в сторону одной из башен замка. Сделав пируэт вокруг черепицы, сбежала вниз и почти растворилась в водной глади, как вдруг стала такой большой, что даже с подоконника Минхо было отлично видно, что к нему несётся полупрозрачный волк.       От его шерсти исходили голубые всполохи, медленно растворяющиеся в прохладном воздухе и уносимые ветром туда, где на небосводе огромная луна освещала своим светом все вокруг. Словно этот волк был её детищем — созданный и взрощенный самой Луной, холодной безликой женщиной, заточенной в планете.       Но Минхо уже не первый раз встречался с волком и, если быть честным, даже не второй. Его призрачный облик был настолько знаком, что губы сами растягивались в уставшей улыбке, когда тот скакал с одного окна на другое, играясь и веселясь, пока не остановился прямо перед Минхо. Смотрел своими бездонными голубыми глазами, пока нематериальная шерсть колыхалась под дуновением ветра.       Его пасть широко раскрывается, но вместо воя и рычания раздается человеческий голос:       — Астрономическая башня.       Этого достаточно, чтобы Минхо молча спрыгнул на пол и, отряхнувшись от пыли, направился дальше по коридору, ведущему к лестницам. Волк ещё пару секунд провожал его взглядом и после сразу же растворился, оставив за собой лёгкую дымку.       Не сказать, что он намеренно спешил поскорее попасть в указаное место, но ноги сами по себе перешагивали по две ступеньки за раз, приближая его к самой вершине одной из узких башен Хогвартса. Оттуда открывался замечательный вид, намного лучше, чем с подоконника на этажах. Дело было в высоте и обзорности, в том, как дыхание прехватывало от осознания того, что земля у самого подножия замка находится на расстоянии нескольких сотен метров.       Вряд ли кто-то смог просто подняться и пойти дальше, если бы предоставилась возможность (а скорее произошла такая случайность) свалиться с астрономической башни.       Но Минхо определённо был близок, когда на плечо опустилась чья-то ладонь, а горячее в холоде ночи дыхание коснулось его уха. Он подскочил на месте, развернулся на сто восемьдесят и уперся поясницей в выступ окна, выставив перед собой палочку.       — Каждый раз одна и та же реакция. Я думал, ты уже привык.       — Бан Кристофер Чан! Удивлен, что тебя ещё не лишили звания старосты школы.       Заливистый смех эхом отдаётся внутри маленького помещения, и Минхо просто не может не закатить в раздражении глаза и заткнуть чужой рот ладонью. Не хватало, чтобы звук привлёк других старост или, что хуже, уборщика.       Но Чану видимо было все равно. Как и на все другие правила, что он нарушал из года в год, даже будучи сначала префектом, а теперь и старостой школы. Как его до сих пор не выперли из Хогвартса? Никому не известно, как и то, почему ему сходят с рук все эти мелкие и не очень пакости, что он так привык совершать с самого первого курса.       — Я слишком хорош, чтобы меня скинули с этой должности. Да и не думаю, что за месяц до выпуска директору захочется искать нового человека на эту должность. Слишком много формальностей, — последнее слово тянется на его языке, как мягкая жвачка. Ещё одна раздражающая Минхо привычка.       — Использование сов ты теперь тоже считаешь формальностью? — он складывает руки на груди и склоняет голову набок, в точности напоминая Суни — его волшебного спутника, привезенного им на втором году обучения в школе волшебства.       Тяжёлый вздох Чана разносится по башне, он звучит измученно и устало несмотря на то, что всего пару минут назад в его голосе слышалось веселье.       — Послушай, Хо, я не пытаюсь дразнить тебя своим патронусом, ты же знаешь это. Но так куда быстрее и безопаснее, чем школьные совы.       Чан был лучшим. Во всем. Наверное поэтому несмотря на все его выкидоны он оставался там, где есть.       Любое дело, за которое он брался, было обречено на успех. Первый матч по Квиддичу? Чан словил снитч в течение пяти минут. Первый урок по зельеварению? Чан приготовил идеальный отвар. Неудивительно, что с таким везением — ему завидует даже сам Феликс Фелицис — он сдал свои СОВ на отлично с одной лишь попытки. И Минхо уверен, что в этом году ЖАБА будет для него такой же простой, как и создание патронуса.       В этом Чан тоже был идеален. На пятом курсе, он первым со своего потока смог вызвать полноценного патронуса, принявшего обличие волка. Минхо, тогда ещё не знакомый с ним лично, лишь презрительно фыркнул над новостью, охватившей студентов всех факультетов на ужине в Большом зале.       Сейчас же он наоборот был очень горд за каждое достижение своего парня и даже распушал свой павлиний хвост, как говорил Сынмин, когда речь заходила о Чане.       Да и в целом, не в Чане было дело и не в его победах.       Он никогда не отказывал в помощи и приходил на помощь Минхо, когда возникали трудности с учебой, — горы конспектов перекочевали в тумбочку возле кровати слизеринца после использования одного из заклинаний для изменения почерка. Сколько ночей было проведено за тренировками над варкой зелий и оттачивания плавных движений волшебной палочки ради идеальных результатов.       Не то чтобы младший хотел быть таким же отличником, как Чан, но что-то внутри — эго в компании самооценки — просто не позволяло быть хуже остальных. Только Минхо мог ухмыляться над неудачами сокурсников, громко хохотать, когда чей-то учебник превратился в ночной горшок вместо графина и горделиво толкать в плечо тех, кто получил оценку ниже его собственной.       Сомнений в его принадлежности к факультету никогда не возникало. Однако в последнее время Минхо все больше и больше сомневался в своих силах.       Оставалось меньше недели до одного из его первых СОВ. И что самое ужасное — это была Защита от Темных Искусств.       Самой сложной и важной темой, той, что будет решать результат его экзамена, стало ничто иное, как вызов патронуса. Призрачного защитника, того, кто сможет помочь в трудную минуту своему хозяину-волшебнику.       Он отлично помнил два правила, которые им объяснил профессор на самом первом занятии, посвященном патронусам: нужно а) быть очень сильным волшебником; б) вспомнить самые счастливые моменты своей жизни.       Но видимо этих знаний было недостаточно, потому что на практике они не помогали, сколько бы Минхо не пытался... Все заканчивалось одинаково: бледно-голубой всплеск на кончике его палочки исчезал так же быстро, как и появлялся.       Перед тем, как произнести заклинание, выученное наизусть, и взмахнуть палочкой, Минхо закрывал глаза, отбрасывал прочь сотни мыслей, копошащихся в голове и пытался сосредоточиться на том, что когда-либо делало его счастливым.       Он думал о своей матери, о каникулах проведенных в её маленьком домике на окраине Лондона, о том, как она мазала его разбитые об асфальт коленки хлоргексидином. Он думал о своём коте Суни, который сейчас ждал его в комнате на самом нижнем этаже замка — в подвале, где находилось общежитие Слизерина —, о том, как впервые нашёл его на улице, как услышал первое мурчание, о том, как тот наконец-то перестал бояться и смог сворачиваться клубком на его коленках.       Он даже подумал о том, как ему пришло письмо из Хогвартса и он узнал, что является волшебником. Рожденный матерью-маглом и неизвестным отцом, который судя по всему и дал ему эти магические корни, Минхо никогда не был так счастлив, и даже подумывал, что его разыгрывают соседские мальчишки, с которыми он не ладил.       Это были самые счастливые воспоминания в его жизни.       На всякий случай он пробовал подумать и о том, как весело им было с Сынмином окрашивать галстуки гриффиндорцев в зеленый или как звонко они смеялись, когда ешь слизней отрикошетил в мальчика с Пуффендуя.       Но как будто все старания были напрасными, и с заветным заклинанием его палочка даже не вибрировала в руке, как бывало обычно, испускала совсем бледный свет, едва похожий хотя бы на густую дымку, из которой образовывался патронус.       И тогда в его голове зародилось четкое осознание, что дело не в воспоминаниях, а в нем.       Видимо Минхо не был достаточно сильным волшебником, раз магия патронуса ему не подвластна.       Эти мысли становятся озвучены, когда после длительного молчания Чан достает из своего бездонного рюкзака парочку пледов, чтобы постелить на холодный бетонный пол и укрыться от проникающего в окна ветра. Он смотрит на Минхо, как на умалишенного, и все равно хлопает рядом с собой по мягкой ткани, предлагая сесть рядом.       Хотя их рядом — это всегда в объятиях друг друга. Как две слипшиеся шоколадные лягушки на дне котелка, куда они обычно их сваливали, больше желая узнать, какая карточка попалась им в каждой из десяти упаковок, нежели полакомиться сладким.       — Твой рот иногда покидают такие обсурдные и глупые мысли, Хо. Мне стоит его заткнуть? — Чан игриво тянется за поцелуем, но в итоге сталкивается губами лишь с чужой щекой, явно выставленной в качестве барьера для того, кто не находится в настроении для ласк. — О, Мерлин...       Он тяжело вздыхает. И Минхо знает, что его будут сверлить взглядом, пока он не начнёт говорить по теме.       — Я чувствую себя глупым. У меня получается все кроме этого дурацкого патронуса! Разве это справедливо? Я превратил преподавательский стол в танцующего друида на втором курсе, Чан. На втором!       Это было таким забавным событием. Вся школа шепталась о случившемся, а Минхо пришлось платится за свою шалость отмыванием котлов в кабинете Зельеварения. Без палочки.       — Патронус не определяет твоей силы. Как и того, насколько ты умен. Мне казалось, что ты лучший на курсе в Уходе за Магическим Существами.       — И что? Это не показатель.       — Хочешь сказать, что круче разбираться в ЗОТИ, чем тусить с милыми зверушками?       — Милыми зверушками? Повторишь в следующий раз, когда я поведу тебя кормить тарантула в Запретный лес, — Минхо тыкает пальцем в чужой нос, и Чан громко смеётся, превращая свои глаза в маленькие щелки. Минхо не может улыбнуться на представшую перед ним картину.       Чан выглядит таким счастливым рядом с ним...       Даже если Минхо не самый сильный волшебник, даже если Минхо не может вызвать патронуса, даже если Минхо больше любит Уход за Магическими Существами, чем Защиту от Темных Искусств, даже если Минхо совсем не знает правил игры в Квиддич.       В ту ночь именно с это мыслью он ложится на свою кровать в общежитии Слизерина. Она слегка скрипит под его весом, но не настолько громко, чтобы разбудить соседей по комнате.       Минхо взмахивает палочкой, опуская балдахин и полностью скрывая свое место за покрывалами. Он тихо шепчет под нос заветные слова и следит за тем, как маленький синий огонёк вспыхивает и гаснет на кончике древка.       Неделя до экзамена проходит слишком быстро.       Они видятся с Чаном ещё несколько раз во время дежурства, но в основном пересекаются лишь при входе в Большой зал или во время перерыва где-то в коридорах замка.       Минхо не избегает его, он просто слишком занят тем, чтобы готовиться к СОВ.       Он выглядит уставшим и отчаявшимся: рубашка сбилась и торчит из-под ремня, мантия и вовсе помята, слово кто-то долго жевал её в попытке съесть большой кусок чёрной ткани, а под глазами залегли темные круги.       В день икс Минхо вкупе с прошлым набором выглядит ещё и очень дерганным.       Крепко зажатое под весом Суни на одеяле лежало запечатанное письмо. От Чана. Чана, который по каким-то срочным делам отправился в Лондон с помощью летучего порошка и камина в кабинете директора. Чана, который не подарит Минхо крепкие поддерживающие объятия прежде, чем ему придётся переступить порог кабинета, где принимают экзамен.       Не то чтобы он ждал этого... Такой порядок дел, да и в целом присутствие Чана в его жизни настолько привычны, что стали неотъемлемой его частью, и их отсутствие могло прямо-таки выбить из коллеи.       Вот и Минхо чувствовал себя не в своей тарелке, сверля взглядом пустое место за столом Гриффиндора рядом с парнем, который был для Чана кем-то вроде лучшего друга, по крайней мере Минхо сравнивал этих двоих и свои взаимоотношения с сидящим справа Сынмином. Никто не говорил, что они были лучшими друзьями, потому что ярлыки в современном мире не имели такой большой ценности, как раньше, но где-то в глубине чувствовалась похожая на это определение связь.       Трудно сказать, почему его тарелка осталась не тронутой, как и его любимый пуддинг, который он с огромным удовольствием уплетал на протяжении всех пяти лет обучения в Хогвартсе. Может дело в том, что Чан так и не появился на стуле под его требовательным взглядом. А может в том, что уже через полчаса его ждал СОВ по Защите от Темных Искусств, а он так и не научился вызывать патронуса.       — Ну, это было не так страшно! Я просто выпил зелье жидкой удачи, — громко рассмеялся один из тех, с кем Минхо обучался этой дисциплине. Парень с Гриффиндора сидел почти в самом начале учебной аудитории и все время бездельничал. Неудивительно, что в конечном итоге он мухлевал.       Он корчит рожу Сынмину ровно за пару мгновений до того, как называют его имя и ему приходится идти внутрь.       Наверное, стоило повторить за сокурсником и выпить колбу, другую, и тогда бы точно не случилось того, что случилось: на листе с его инициалами в строке с практическим заданием стоял патронус.       Перо неприятно скрипело от нажима, а бумага слишком громко шуршала. Казалось, что весь мир обратился против Минхо, в один миг став раздражителем.       Нужно ли было сходить на последний урок Прорицаний, как сделали девчонки с Пуффендуя, и посмотреть по кофейной гуще, что его будет ожидать? Предвидев заранее такой расклад событий, он бы притворился больным, попросил бы стрельнуть в него одним из тех блевотных заклинаний или вовсе трансгрессировать из замка, как утром сделал Чан...       Все началось с Чана. С его дурацкого письма и отсутсвия моральной поддержки.       — О, Мерлин... — полушепотом слетает с его губ, когда он принимает стойку и готовится закрыть глаза. Ему всего лишь нужно думать о счастливых моментах своей жизни, а в итоге Минхо бесится и злится.       Не на себя, не на несправедливость этой жизни. Не на дурацкое заклинание Патронуса, а на конкретного человека — на Чана.       В чем была его проблема? Почему нельзя было просто подождать конец экзамена и перемещаться в Лондон? Минхо не просил много: достаточно одной улыбки, той самой, фирменной, когда его клыки кажутся острее, а на щеках образуются вытянутые ямочки. Так Чан улыбался ему при первой встрече. Улыбался несмотря на каждое проигнорированное приветствие и даже тогда, когда под воздействием их с Сынмином шуток свалился с метлы.       За улыбкой всегда следовали прикосновения. Сначала короткие — когда ладонь Чана ласково теребила его темные волосы или сжимала в поддержке плечо сквозь плотную ткань школьной мантии. Потом — более интимные — касания пальцев, первые объятия и притирания лбами и кончиками носов.       И были поцелуи.       Чан целовал так сладко, что напоминал приторный тыквенный пирог, встретивший их при первом приезде в Хогвартс, когда распределяющая шляпа гордо выкрикнула «Слизерин!». Любил прикусывать губы своими ровными зубами и спускаться ниже по линии челюсти, доходя до воротника рубашки, Минхо всегда отталкивал, но в глубине души знал, что однажды обязательно позволит больше.       Необъятный жар охватил его тело: поднявшись от пола вверх по ногам, расползся по конечностям, и палочка в его руках вздрогнула. Он в панике распахнул глаза, словно движимый какой-то внутренней силой, и с его губ сорвалось громкое, четкое:       — Экспекто Патронум!       Голубая вспышка появилась на кончике палочки и с каждой секундой разгоралась все сильнее, пока вслед за ней наружу не стали появляться белесые нити. Они сплетались в одно полотно, извиваясь под воздействием плавных движений его запястья.       И вот наконец...       Среди яркого света появилась она — ровно очерченая бледно-голубая фигура кролика невесомыми прыжками перемещалась по кабинету, следуя пути, проложенному палочкой.       Минхо просто не мог оторвать взгляда и скрыть своей искренней улыбки — удивление давно смешалось с радостью, и в тот момент он, казалось, и вовсе потерял дар речи.       В голове пусто. Он не помнит, что говорили ему профессора и как на негнущихся ногах выходил в обратно в коридор. Вероятно долгожданный патронус вытянул из него все силы, коих и так было немного, учитывая беспрерывный стресс на протяжении двух недель.       И когда он поднимает глаза, перед ним стоит все тот же улыбающийся Чан. Тот, которого он видел под закрытыми веками, которого хотел обвинить во всех грехах и ужасных свершениях этого мира, но так и не смог ничего сказать. Потому что Чан был тем, кто всегда защищал, всегда оберегал и поддерживал, всегда был на его стороне и не планировал менять такой ход событий.       Чан был его патронусом.       — Ты.. ты же был в Лондоне..       — Оказалось, что сходить в Хогсмид под мантией неведимкой куда проще, чем пытаться выкрасть порох у директора, — яркая улыбка сменяется застенчивой и её тут же прикрывает маленький пакет со сладостями. — Я подумал, что нам стоит отпраздновать твою маленькую победу.       Что?       — Как ты... С чего ты вообще взял, что я сдал? — хмурится Минхо, складывая руки на груди.       — Даже если нет, знай, что каждый проигрыш — это маленькая победа над самим собой, — в Чана тут же прилетает удар ладонью, совсем слабо, но достаточно, чтобы он театрально поморщился, прикрыв грудь свободной рукой.       Не дожидаясь того, как гриффиндорец выпрямится и последует за ним, Минхо кивает Сынмину, и они медленно двигаются вперед по коридору.       — К сведению, я вызвал патронуса. Это кролик, — будто рассказывая о том, что он ел на завтрак, между делом бросает Минхо, когда Чан наконец равняется с ними и подстраивается под шаг.       — О-ого! И о чем же ты думал? — с интересом спрашивает Сынмин.       — Да так, — видя довольное лицо Чана, Минхо тут же закатывает глаза. — Думал о самом счастливом событии в моей жизни, о встрече с моим патронусом.