Деревянные тарелки

– Ты вообще умеешь башкой думать, баран? – спрашивает Рома, прекрасно зная ответ на свой вопрос. Бяша смеется и качает головой. Школьный день обещал пройти легко, предметы в расписании стояли несложные: география да история, физкультура, литература и в самом конце русский язык. Обычно с первыми и последними могли возникнуть проблемы, но по весне, к первому теплому солнышку, учителя уже так сильно не наседают, иногда даже отпускают пораньше или не дают домашнее задание, зная, как хочется погулять. Однако нынешним днем всё пошло не по плану, когда строгая Лилия Павловна раздала тетрадки с проверенной самостоятельной работой и сказала: «Надеюсь, во время следующего диктанта Вы все получите пятёрки», а Бяша крикнул с задней парты: «Легче жопой съехать с тёрки, чем учиться на пятёрки». Может, они отделались бы строгим окриком, если бы никто не засмеялся, но класс разразился дружным гоготом, и Лилия Павловна, покраснев от гнева, объявила, что диктант будет сегодня. И хотя ребята сразу же заголосили: «Не-е-ет», учительница была непреклонна. Более того, она выбрала отрывок из произведения Льва Толстого, моментально нагнавшего на класс скуку. – Мне ещё одна двойка по русскому в хуй не впёрлась, – недовольно говорит Ромка. – Да ладно тебе, Ромыч, – тянет Бяша, закладывая руки за спину. – Ты же громче всех смеялся, нахуй. Лучше посмотри, какая погода хорошая! Скоро и купаться можно будет! Рома хочет возразить, но язык не поворачивается: солнце приятно согревает лицо, в ноздри ударяет густой весенний запах. О двойках даже волноваться не хочется, ведь остаток дня свободный, а погода прекрасная, навевающая легкое предвкушение. Скоро, действительно, можно будет плавать в озере, дышать свежими ароматами леса, есть ещё неспелые ягоды, долго-долго лежать на поляне, рассматривая звездное небо. И Бяша топчется рядом. Он всегда рядом, но с недавнего времени по-особенному. Ещё один секрет на двоих, но такой, какой точно никому не расскажешь. – Можем пойти ко мне, у меня до вечера никого не будет, – прочистив горло, говорит Рома, и ему кажется, будто каждый, кто мог услышать его в тот момент, точно понимает, что он имеет в виду. Сохранять невозмутимый вид очень сложно. – «Рокки» посмотрим. Звучит очень по-мужски. По крайней мере, Рома надеется на это. – Давай, – легко соглашается Бяша и тянет себя за край легкого свитера. – У тебя ведь есть чего похавать? – Да, есть, – рассеянно отвечает Ромка, хотя в голове проскальзывает сомнение, поэтому он убежденно говорит: – Ну, или сварганим что-то по-быстрому. Не ссы. Бяша неуклюже улыбается — верхних зубов почти не видно, взгляд соскальзывает с Роминого лица. Видно, хочет сказать что-то нежное, но пока они на школьном дворе, не осмеливается. Рома и расстроен, и благодарен. Ему хочется услышать, что Бяша желает сказать, но страх сковывает грудь, и он кивает головой в сторону школьных ворот, чтобы скорее покинуть огражденную территорию. – Ребята! – звенит ручьем знакомый голос. Так громко, что Пятифан невольно оборачивается, хотя позвать могли, кого угодно. По лестнице медленно спускается Полина — обе руки заняты, за спиной что-то топорщится, но волосы, как и всегда, красиво лежат на плече. Она по-прежнему хорошенькая, даже ещё лучше, чем раньше, но Рома наблюдает за её красотой отстраненно, словно смотрит на картину художника-экспрессиониста и не может её понять. Взгляд Бяши ничего толком не выражает, словно он всё ещё размышляет о будущем обеде. Рома никогда не спрашивал, нравился ли Бяше кто-то до него, а сам бурят эту тему даже не затрагивал. Они вроде говорят обо всём, но подобные темы как-то неуловимо проскальзывают — вместо этого они касаются друг друга, целуются и... да, они трахаются. – Мне нужна помощь, – говорит Полина, чуть склоняя голову. – Твоя. Или Бяшина, если ты занят, – быстро добавляет она. – Чего случилось? – интересуется Рома, закладывая руки в карманы. Бяша останавливается рядом, за его плечом, словно тень. Драться сейчас совершенно не хочется, но если девушка попала в беду, его учили помогать. – У меня сегодня и портфель, и сменка, и физкультурная форма, и скрипка... – замечает Полина, перетаптываясь с ноги на ногу. – Одна я не донесу. А у меня дома чай с вареньем, и есть вафли. Первое желание отказать, ведь дома их ждёт «просмотр Рокки», но Рома понимает, как это будет эгоистично: в одной руке у Полины портфель, в другой — скрипка, на правом плече мешок со сменной обувью, на левом небольшой спортивный рюкзачок с физкультурной формой. Хорошо, что сегодня ещё черчения не было! Пятифан переводит взгляд на друга: бурят, отвернув голову, шаркает ногой по мокрому асфальту, рассматривая почки на голых ветках. А на горизонте, как на зло, никого из шестёрок. – Слушай, Полина... – Не беспокойся ни о чём, Ромка донесет в два счёта — он у нас сильный, как бык, – опережает его Бяша и демонстративно похлопывает по плечу. Голос знакомо заискивающий, как и всегда, когда Бяша картинно хвалил его перед одноклассниками. Рома смотрит на друга растерянно. Бык? Вот уж с кем его точно никогда не сравнивали, хотя он и стал намного сильнее с тех пор, как перешел в старшие классы. На лице Полины появляется улыбка облегчения. – А ты? – спрашивает Рома с недоумением. Вид у Бяши такой, словно он решил соскочить. – У меня тренировка, – объясняет он, оттягивая лямку рюкзака. – Надо уже быть в зале, н... ну, Вы поняли. А я и так задержался из-за этого сраного диктанта... – По четвергам у нас нет тренировок, – говорит Рома, сдвигая брови над переносицей. – Ты что, забыл? Я три занятия пропустил, и тренер сказал прийти и наверстать сегодня. Ладно, увидимся ещё. Пока, Полина, – бросает Бяша и направляется в сторону забора, чтобы перемахнуть через него. На губах застывает вопрос, почему Бяша не сообщил об этом до того, как согласился пойти к нему в гости, но Рома решает выяснить это позже. Проводив Бяшу взглядом, он, наконец, подходит к Полине, чтобы взять у неё портфель, сменку и форму, оставляя ей только скрипку. Одноклассница заметно веселеет, легко перекладывает скрипку в другую руку и изящным движением откидывает прядь волос назад. – Спасибо тебе большое, Рома, – говорит Полина, звеня голосом, словно колокольчиком. – Ты настоящий джентльмен. – Ага, – тянет Рома. На душе странное чувство. Раньше он мечтал оказаться наедине с Полиной, и чтобы она была с ним так мила и приветлива, а сейчас ему хочется скорее донести вещи и вернуться домой. В голове Ромы живы воспоминания, как он размышлял о Полине по вечерам, и ему казалось, что всё будет правильно, если она станет его девушкой. А потом кто-то из одноклассников принес в школу эротический журнал, привезенный откуда-то с города, и ничего в нем не шевельнулось, когда они смотрели его в раздевалке перед физкультурой. И всё в нём напряглось, когда его одноклассники начали переодеваться, стирая с себя пот футболками и в шутку толкая друг друга. Полина о чем-то говорит, и Рома старается время от времени издавать какие-то звуки. Кажется, она рассказывает о музыке, —любимых классических произведениях — но на Пятифана это навевает скуку. Полина не любит шансон, а даже если бы любила... он всё равно предпочел бы обсудить любимые песни с Бяшей. Горланить в два горла, неуклюже танцевать... совсем не то, что ходить на школьную дискотеку, где парочки танцуют медляк. Наконец, перед ними вырастает большой дом, и Рома с облегчением выдыхает про себя. Руки немного затекли, но признаваться в этом Пятифан не собирается. Нарастает желание остаться наедине со своими мыслями, и хотя у Полины приятный голос, полностью сосредоточиться на своих думах не получается, ведь приходится иной раз кивать и встречаться взглядом. – Вот мы и пришли, – замечает Полина, останавливаясь у калитки. – Спасибо тебе большое за помощь, Рома. Ты настоящий рыцарь, – уверенно говорит она. Такая ласковая, что становится неловко. – Проходи, налью тебе чаю. Я такие вкусные вафли купила! Ты такие никогда не пробовал! Немного хочется пить, но на уровне инстинктов Рома чувствует, что нужно немедленно распрощаться. Ласковый голос Полины от чего-то пугает, словно одноклассница не отблагодарить его хочет, а остаться с ним наедине. С чего бы вдруг, если в последнее время она часто общается с Антоном? – Спасибо, я не хочу, – твердо говорит Рома. – Может, всё-таки зайдешь ненадолго? – разочарованно произносит Полина. – У меня свои дела были, – неумолимо отвечает Рома и натянуто улыбается. – До завтра. Распрощавшись, Рома вновь идет по дороге, и хотя за спиной у него рюкзак, на этот раз он движется быстрее и легче. Теперь Пятифан не знает, что ему делать со свободным временем. У него совершенно вылетело из головы, как тренер велел Бяше наверстать пропущенные тренировки. Возможно, это случилось, когда Рома колотил грушу и не слышал ничего рядом с собой. Можно тоже пойти в зал, но тренер всё равно не позволит заниматься, чтобы не навредить себе, да ещё и прогонит... Домой не хочется, но он всё равно пересекает ручей, правда, сворачивает у знакомой тропы. Пиная камни, Рома доходит до лесной опушки, слегка углубляется в чащу. Лес ещё не настолько богат цветами, звуками и запахами, но идти по нему всё равно приятно. Даже птицы потихоньку чирикают. Пятифан узнает место: весной и летом здесь часто ночует Бяша. Разбивает палатку, а то и просто берет собой спальный мешок, и спит под звездами. От таких ночевок бурят не заболевает, а вот если насыпать снега за шиворот... Рома выходит к полянке, замахивается, чтобы ударить ногой по шишке, но останавливается, замечая, что на бревне сидит Бяша и курит. – Ты что тут делаешь? – спрашивает Ромка, нахмурившись. Бяша вздрагивает и поднимает глаза. Пятифан недоверчиво озирается, пытаясь понять, что можно делать в одиночестве в лесу. – Как же тренировка? Ты кого-то тут ждешь? Чутье не обманывает — Бяша явно хотел его сплавить, вот и навязал Полине в помощники. А иначе пошел бы с ним, да ещё обязательно балагурил по пути. И Полина вполне могла оценить его самодеятельность. Над шутками Бяши смеялись даже некоторые учителя. Правда, потом смущенно кашляли и говорили, что было совсем не смешно. – Нет никакой тренировки, нахуй, – говорит Бяша и размашистым движением тушит сигарету о бревно. – Я просто хотел оставить Вас вдвоем. В голове у Ромы белый шум, как во время профилактики, когда по телевизору змеятся скрипучие серые сигналы. – Что? – с недоумением вопрошает Рома. – Зачем? Разговор уже кажется Пятифану неприятным, хотя бы потому что Бяша на него не смотрит. Он то ли не рад ему, то ли не хочет с ним разговаривать, и это обидно, неприятно и больно, потому что всего полчаса назад Бяша улыбался ему в школьном дворе и разделял желание Ромы остаться наедине и не слезать друг с друга, пока взрослые не вернутся домой. – Ну... Она ведь давно тебе нравится, – объясняет Бяша, шепеляво комкая последнее слово. – Я подумал, если ты её проводишь и останешься на чай, у Вас что-то получится. Рома изумленно смотрит на Бяшу. Совершенно серьезно и по-прежнему не глядя ему в глаза, бурят, действительно, произносит... Пятифан не может назвать это иначе, чем «дерьмо». В голове щелкает переключатель — он в мгновение ока подходит, хватает Бяшу за грудки, поднимая с бревна. – Ты что, блять, совсем рехнулся? – злобно спрашивает Рома и встряхивает Бяшу с бессильной яростью. Друг обмякает в его руках, точно мешок картошки, но Пятифан не может остановиться — трясет его снова и снова, пытаясь выбить хоть слово. – Ты что... Тебе что... ты... – язык спотыкается о зубы, не произнося самое главное. Рома пытается найти в себе силы, но они все уходят на то, чтобы продолжать встряхивать Бяшу. – Ты меня не... Не... тебе настолько похуй? Ты даже не ревнуешь? – Ревную, – тихо говорит Бяша, так и не повернув к нему лицо. Рома разжимает ладонь — из Бяши словно кости вынули: стоит и покачивается, как флаг. Во рту у Пятифана странная горечь, и глаза режет давно забытый жар. Настоящий мужик может плакать только на похоронах, и Рома тяжело дышит, чтобы не потерять в себе хоть что-то от мужика. Он опускается на бревно, почти падает на него — взгляд рассеянно набредает на сосновые иглы, старые шишки, влажную землю. – Ты меня... не любишь, да? Так странно произносить это слово вслух, и Рома почти жалеет, что не сказал его раньше, когда это было к месту. Больше этого он жалеет лишь о том, что растаял весь снег, потому что тогда Пятифан обязательно бы засунул Бяшу головой в сугроб и пнул бы по торчащей к верху заднице. Бурят садится рядом с ним, слегка задевает коленкой. – Люблю, – отвечает он негромко. Почти по буквам, словно ему тоже тяжело проговаривать это слово. Рома хочет посмотреть в его лицо, чтобы убедиться, что это правда, но не может пошевелиться. В груди словно камень, тяжелый, угнетающий. – Какого хрена? – шепчет Рома. Бяша проводит пальцем по его ладони. Ненавязчивое, мягкое прикосновение, от которого и больно, и до исступления приятно. – Если бы ты застал меня с другим, что бы ты почувствовал? – спрашивает Бяша. Силы моментально появляются, и Рома немедленно хватает Бяшу за шею. Пальцы сами стискивают его так, что проступают заметные борозды. Пятифан чувствует, как под его ладонью начинает ускоряться пульс. – Кто он? – спрашивает Рома со злостью. От гнева перед глазами назойливые точки. – Я убью его. Я нахуй изобью его до смерти, и тебе, блять, тоже не поздоровится, – шипит он сквозь зубы, горя от бешенства. – Как давно у Вас это? Решил играть в молчанку? – разъяренно хрипит Пятифан. – Я все равно узнаю... – Нет никого, угомонись, нахуй, – еле-еле выдавливает Бяша, и пальцы Ромы сами разжимаются. Островки злости гаснут, пока он наблюдает за тем, как бурят переводит дыхание. Друг находит в себе силы на мгновение закатить глаза. – Я кто, по-твоему, блядский Геракл, чтобы сперва с тобой ебаться, а потом с кем-то ещё? Просто спрашиваю: что бы ты почувствовал? Рома облизывает пересохшие губы. Ему неприятно даже представлять. Бяша и кто-то другой? Между ребрами снова начинает клокотать. Всего секунду назад он намеревался уничтожить противника. Не просто на нож его надеть — порвать в клочья. – Ярость. Злость. Гнев, – произносит Рома с раздражением, всё ещё прокручивая эти чувства внутри. – Я бы тебе все кости переломал. И вернул себе, потому что ты не можешь быть чьим-то ещё. Это справедливо. Это правильно, потому что настоящий мужчина охраняет то, что ему дорого, от чужих посягательств. Потому что испокон веков мужики охраняли своё от всяких варваров и присваивали обратно. – А я бы почувствовал печаль, – говорит Бяша с еле уловимой горечью в голосе, сжимая ткань свитера рядом с грудью. – Грусть. Тоску. Если бы я увидел тебя с кем-то другим... я бы молча ушел. Рома кусает губы. Вид у Бяши удрученный, неправильно-мрачный, словно внутри он переживает какой-то горестный, ранящий момент. – Ты бы даже не ударил меня? – недоверчиво спрашивает Рома. – Нет, – отвечает Бяша, покачав головой. – Но мне было бы безумно больно. Мне уже безумно больно, – добавляет он и как-то растерянно щурится. – Тупизм какой-то, нахуй. Картинка складывается в голове не сразу, и Рома несколько секунд просто смотрит на Бяшу, чувствуя отголоски его тоски на языке. Бяша над многими девчонками в классе подшучивает, и никогда — над Полиной. Он может подойти, заговорить, попросить списать, даже в шутку толкнуть — кого угодно. Но только не Морозову. – Она мне нравилась в седьмом классе, совсем недолго, – говорит Рома, сжимая кулак на своем колене. – Я был увлечен мыслью, что мне нравится девочка, и... не знаю. Может, я хотел, чтобы она мне нравилась, – честно признается он. – Чтобы я был... нормальным. – Ты до сих пор хочешь быть нормальным, – неумолимо произносит Бяша. – Я не... не знаю, хочу ли я этого, – облизав губы, чтобы дать себе паузу, бормочет Рома. – Я отца боюсь до усрачки, он про такое даже слышать не может, и точно убьет меня. Боюсь, что матери стану противен, и она смотреть на меня перестанет. Боюсь, что в поселке узнают... сам понимаешь, что будет: Те, кого мы гнобили, нас самих сгноят, – произносит Пятифан, и его передергивает. – А если слухи дойдут до военной части, где мы будем служить, нас еще и опустят. Краем глаза он замечает, что Бяша закрывает глаза и вздыхает. – Вот я и подумал... – Да ты, блять, думать не умеешь! – закипает Рома, разворачиваясь к Бяше. – Тебе терять нечего, я знаю: ты на своем общении с матерью давно крест поставил, и на деревенских тебе насрать, и от армии ты косить собираешься. Думаешь, если тебя поймают, то и хер с ним, один раз живем! И когда ты ведешь себя так, мне кажется, тебе и на меня похуй, – выкрикивает Рома так громко, что с дерева взмывают птицы. – А я не вынесу, если ты будешь с кем-то другим, – мучительно произносит Пятифан. – Ты, блять, толкаешь меня к девушке, которая, по твоему мнению, мне нравится, вместо того, чтобы в жбан мне зарядить и ей отсыпать заодно. – Ты же сам говорил, что мы девушек не бьем, – успевает произнести Бяша. – Иди нахуй, – рычит Ромка, еле сдерживаясь, чтобы не кинуть Бяшу через бревно. – Мне от этого больно. Как будто тебе всё равно. Ты что, хочешь, чтобы я был с Полиной? – спрашивает он, закипая. – Хорошо, я пойду. Хули мне делать, люблю чай с вареньем! Рома рывком встает, всерьез намереваясь дойти до Полины, постучать в дверь, даже извиниться... но Бяша тут же хватает его за рукав. – Перекур, нахуй, – быстро говорит он. – Ебаная матерь. Рома садится обратно и смотрит, как Бяша роется в карманах в поисках пачки сигарет. Торопливо и сосредоточенно. Он открывает рот, чтобы подцепить губами протянутую сигарету и ждёт, пока перед лицом появится огонек. Бяша прикуривает от его сигареты, затягивается два или три раза, прежде чем у него получается посмотреть Роме в глаза. – Ни слова из тебя клещами не вытянешь, – говорит Пятифан с досадой. – Да, потому что я не такой, как ты... когда я злюсь или ревную, я молчу. Или притворяюсь, что мне по барабану. Я всегда к ней ревновал, мне всегда было неприятно и больно, и я всегда шутил над тобой и делал вид, что поддерживаю тебя, а на самом деле нихера я тебя не поддерживал, и даже смерти желал Полине. Думал, пойдет на каток и провалится под лед, так ей и надо, – выдыхает Бяша, упираясь лбом в ладонь. – Самому противно и стыдно от таких мыслей, она ведь не виновата ни в чем. А когда ты репетировал свое признание и об лед треснулся, я был счастлив и злорадствовал про себя, надеялся, что ты руку сломал и зассышь в таком виде ей являться. Я до сих пор злюсь и ревную, поэтому ничего не могу сказать, нахуй. – Да ты, блять, уже целую тираду наговорил, – произносит Рома, отшвырнув окурок к сосновым иголкам. Бяша открывает рот. – Не извиняйся, – обрывает он и щурится. – Реально хотел, чтобы я руку сломал? – Да, – категорично заявляет Бяша. – Ну, я пересрал чутка, когда ты упал, и сразу же подумал, что оно к лучшему, нахуй. Ты был зол тогда, а я подумал, ну и ори, сколько влезет, всё равно теперь уже хрен тебе что обломится. Рома закрывает лицо руками и бестолково смеется. Накрывает волнующей лавиной, словно он на карусели, крутится-крутится-крутится, и мир переворачивается с ног на голову. – Что за пиздец? Почему я так счастлив? – говорит он и почему-то продолжает смеяться, хотя в глазах режет, и голос какой-то мокрый. – А если бы я башкой треснулся, ты бы, наверное, от счастья обоссался. – Не, тогда она бы к тебе в больницу ходила, – отвечает Бяша серьезно. Тепло невыносимо. Рома жмурится, чтобы всё, что рвется наружу, вдруг не хлынуло. Хочется обнять Бяшу. Хочется прижаться так сильно, чтобы Бяша почувствовал всё, что у него внутри. Все его чувства, до единого. – Знаешь, когда я был маленький, родители очень много ругались, – пожевав нижнюю губу, говорит Ромка. – Если отец с соседками общался или каким-то женщинам с поселка что-нибудь чинил... Мать в него тарелки швыряла, об пол их колотила... Потом она перестала, и я очень обрадовался, потому что мы, наконец, жили мирно и всё вроде было хорошо. Я радовался, пока не понял, что ей просто стало похуй, – вздыхает Пятифан. Невидимая игла колет между ребрами, и он серьезно добавляет. – Не хочу, чтобы у меня когда-нибудь пропало желание кинуть в тебя тарелкой. Бяша двигается ближе на бревне и задевает Рому плечом. Он обозначает свое присутствие незаметно, как тень. Знакомо и приятно. – Я когда-нибудь нам сделаю деревянные тарелки и обожгу их так, что будут похожи на автомобильные диски. Можешь хоть каждый день их в меня кидать, не разобьются, нахуй. Приходится прочистить горло, потому что вновь охватывают эмоции. Рома прислушивается к тому, как свистят птицы, а в голове — слова Бяши. Он никогда не думал о том, как всё будет, но услышанное обнадеживает. Кому нужны подснежники, анкеты, чай с вафлями, когда есть нечто иное, настоящее, возможно, неправильное, но искреннее? – А с хренов ты три занятия пропустил? – вдруг настороженно хмурится Рома. – Да мамка просохла на той неделе, – отмахивается Бяша. А глаза такие счастливые, что Рома невольно улыбается. – Пельмени готовила? – понимающе спрашивает он. – Они называются буузы, – ворчит Бяша, но притворно, потому что во взгляде знакомые огоньки. Целоваться хочется до смерти. Рома тянется к губам Бяши, сцеловывает с них табачную горечь. Вокруг них шумит лес, и они оба такие крохотные среди деревьев-великанов. Где-то вдалеке звенит ручей, эхом разносится зов кукушки. Бяша гладит Рому по щеке, очерчивает пальцами его подбородок. – Ты вроде хавать хотел, – замечает Ромка, убирая Бяшину челку назад. – Пойдем, еще успеем пару частей «Рокки» глянуть. Они идут по проселочной дороге, не касаясь друг друга руками, но всё равно очень близко. И вид у Бяши уже не такой рассеянный, даже вдохновленный — глаза сияют, отражая солнечные лучи. Он рассказывает Роме про то, как дрался вчера Бэм Бэм Бигелоу, и Пятифан жалеет, что не успел посмотреть сам, но ему нравится наблюдать за тем, как Бяша размахивает руками, имитируя броски. Он хорошо понимает, о чем Бяша с ним говорит. На всякий случай проверив, есть ли кто дома, Рома, наконец, целует Бяшу в губы. Ему надо не очень много, чтобы ощутить неподдельную радость. Бяша уже начинает стягивать свитер, но Рома останавливает его. Вид у бурята растерянный. – А я думал, мы будем... – Я имел в виду буквально смотреть «Рокки», – говорит Рома, помогая Бяше натянуть свитер обратно. Вид его живота тянет за невидимые струны внутри. – Ну, или, может, позже. Угомонись. На душе мирно и спокойно. Бяша трескает борщ с видом человека, только что вернувшегося с крайнего Севера. Рому посещают глупые мысли. Ему нравится смотреть, как Бяша ест, как сонно ворочается на уроках, как заставляет учителей устраивать им внеплановые контрольные работы. Ему нравится смотреть на Бяшу, потому что ему нравится Бяша. В этом есть смысл. – Щедрый ты тип, Ромыч, – говорит Бяша, откидываясь назад на стуле. Когда он сыт, у него всегда хорошее настроение. Рома не раз замечал — чем голоднее Бяша, тем с большей злостью он давит на должников. Иногда Пятифан даже использует это в своих целях, когда ему нужно, чтобы они выглядели более агрессивно. – Ой, да иди ты, – отмахивается Рома, качаясь на стуле. – И ты, блять, думал, что я буду пить чай у Полины. – Завелся, нахуй, – тянет Бяша, скептически глядя на Рому. – Да я в пиздец какой ярости, – бросает Пятифан. – Ты, конечно, меня урезонил своими душевными терзаниями, но я всё ещё так зол, что хочу тебе шею намылить. – Так и скажи, что хочешь ещё раз послушать, как я тебе желал трехнедельного поноса, – смеется Бяша. – Что ты там мне желал?! – с негодованием восклицает Рома. Он придвигается ближе, захватывая его голову одной рукой и начиная ерошить волосы другой. Бяша возится, размахивает руками, точно ластами, но скинуть Рому никак не получается. Он хохочет, весело и очень заразно, и Рома хохочет тоже, даже громче, чем Бяша. Потому что ему хорошо.