Пока ты рядом

Боль от затрещины распространяется пожаром. Рома глотает слезы беззвучно, потому что если издать хоть один всхлип, отец озвереет и впадет в буйство. Тогда не помогут ни мольбы, ни крики — он будет бить до тех пор, пока рука не устанет. Пока внимание не привлечет бутылка водки, стоящая в центре стола, словно самовар. Из-за водки отец такой свирепый и злой, из-за неё же — успокаивается и садится в кресло. Рома бесшумно наблюдает за отцом, ждет, пока он залпом опустошит стопку и, не поморщившись, заест соленым огурцом, и лишь после этого медленно перебирается в прихожую. Как же хочется, чтобы этот кошмар закончился! Но он не заканчивается, длится, сколько Рома себя помнит. Каждый день — брат-близнец предыдущего. Крики — водка, подзатыльники и тычки — водка, оглушительный храп — водка. Отец никогда не бывает доволен. У него то похмелье, то пьяный бред — золотой середины просто не существует. Жизнь с ним — это ловушка, из которой не выбраться. Рома крутит диск телефона, напряженно прислушивается к гудкам. Проходит целая вечность — Рома слышит, как в зале включается телевизор. Слава богу! Теперь пьяный взор отца прикован к мерцающему ящику. Он будет злиться на правительство, педиковатых ведущих, накрашенных певичек — на кого-то кроме Ромы, пока экран не погаснет. В следующую секунду раздается характерный щелчок. – Алло! Рома выдыхает. – Привет, – медленно, чтобы не всхлипнуть, говорит он. Губы дрожат, и как хорошо, что Бяша не может этого видеть. – Что ты делаешь? – Ой, я смотрел такой страшный фильм! Ужастик, на! – восклицает Бяша. – Там, короче, такой хмырь на крыльях... ну, не хмырь, но в общем урод какой-то... и он типа охотится. Ну, как охотится... Прислонившись затылком к стене, Рома закрывает глаза, стараясь не вдыхать слишком глубоко — тошнотворный запах пропитал каждую комнату. Гнилостная сладость въелась в обои, занавески, одежду... даже в Ромкину кожу. Телевизор почти не слышно, только голос Бяши бьется, как метроном. Рома различает лишь отдельные слова — обычно ничего больше и не нужно, но сейчас хочется плакать. Почему этот кошмар происходит именно с ним? Чем он это заслужил? – Ром! Ромыч? – А? – тихо спрашивает Рома. Глаза переполнились влагой, и он смаргивает слезы — они кажутся необыкновенно горячими. Хочется шмыгнуть носом, но Рома лишь протирает его рукавом. Раздраженная кожа горит. – А ты что делал, на? – повторяет Бяша нетерпеливо. Рома дотрагивается до скулы. Безмолвно морщится — завтра будет синяк. – Ничего, – говорит он и снова вытирает лицо промокшим рукавом. – Ну... и чем закончился фильм? – Я ещё не досмотрел, на, – отвечает Бяша. – Но в первой части этот тип забрал парня в свое логово и вырезал ему глаза. Жутко, да? – Да, – соглашается Рома почти искренне, но вновь чувствует, как слезы начинают подкатывать к глазам. Грудь болезненно дрожит, он беспомощно сжимает кулак и несколько секунд молчит, не позволяя себе заплакать. – Скажи, что всё будет хорошо. – Всё будет хорошо, – уверенно говорит Бяша. Даже не спрашивает, почему Рома об этом попросил. Просто убежденно повторяет. – Конечно, всё будет хорошо! Всё будет даже лучше, чем хорошо, на! Вот закончится учеба, уедем к чертовой матери из поселка... даже письмеца не дождутся. В речке будем купаться, рыбу ловить, – продолжает Бяша. – Научу тебя палатку ставить по-нормальному! Это не успокаивает. Рома тихо сползает по стене вниз, натягивая провод. В грудь заползает страх, что телефон с грохотом перевернется. В прихожую ворвется отец, разобьет телефон ему об голову... – Скажи... – Рома тяжело дышит и снова смаргивает беззвучные слезы. – Скажи то, что никому больше не говоришь. Секунду Бяша молчит. – Я люблю тебя. Рома прижимает трубку щекой, обнимает себя руками. Он старается плакать тихо, чтобы Бяша не слышал. Но Бяше не нужно слышать, чтобы знать. – Выйти сможешь? – спрашивает Бяша совершенно другим голосом — не тем, каким разговаривал всего минуту назад. Телевизор по-прежнему надрывается. Юмористические передачи отца совсем не смешат, зато дают ему возможность выплеснуть свой гнев. Когда он пьян, то всем недоволен. Проблема в том, что Рома никогда не видел его трезвым. – Да, смогу, – шмыгнув носом, говорит он и кладет трубку. Ему не нужно собираться — Рома просто натягивает кроссовки и выходит на улицу. Почти бежит по дороге, подальше от ужасного места, жизнь в котором больше похожа на мучительную пытку. Ветер жжет щеки — Рома больше не плачет, но кожа раздражена, и горит от контакта с воздухом. Они встречаются у опушки леса, где часто проводят время после школы. Бяша в белой майке-алкоголичке, спортивные штаны свободно болтаются — такой летний и теплый. Пахнет совсем не водкой, хотя жизнь у него дома тоже не похожа на сказку. Шаги становятся медленнее и тяжелее. Рома подходит ближе, и его тут же сжимают в объятиях, сильно и крепко. – Всё будет хорошо, – уверенно говорит Бяша — жаркое дыхание опаляет ухо. Он не спрашивает, что случилось — сам знает и знает, что Рома не хочет об этом говорить. – Всё будет хорошо, Ромка. Я люблю тебя, – добавляет он уже тише. – Я тебя очень люблю. Он гладит Рому по спине. Гладит так, как только он умеет, медленно и спокойно, словно пытается убаюкать. Больше никому Рома бы не позволил к себе прикоснуться. Больше никому Рома не доверяет — даже себе. Рома закрывает глаза — он больше не слышит телевизор, больше не чувствует запах водки. – Ну, и что там? – кашлянув, чтобы прочистить горло, спрашивает Рома. – Какой фильм был лучше, первый или второй? – Первый, конечно, – отвечает Бяша, взъерошив волосы на его затылке. – Я его хотя бы до конца досмотрел, на. С губ срывается смех — так легко и естественно, словно его жизнь — не полнейший кошмар, конца которому нет. Он поднимает взгляд — Бяшино лицо прямо перед глазами, такое родное, что сердце начинает щемить. Рома открывает рот, чтобы попросить, но Бяша опережает его. – Всё будет хорошо, – снова говорит он, наклоняясь, чтобы боднуть Рому лбом. – Я люблю тебя. И на этот раз Рома верит.