Фиолетовые строчки.

Мыльный взгляд скользил по пустым страницам. Тэн не видел себя со стороны, но был уверен: его зрачки на самом деле были мутными, будто бы он болел катарактой запущенной стадии. Кажется, в верхней части страницы всё же были какие-то неровные буквы, что вроде и сплетались в слова, но те вовсе не стыковались по временам и падежам. В комнате холодно: из распахнутых настежь окон в помещение проникал неласковый ветер, сдирая занавески и унося с собой не только лёгкую ткань, но и остатки тепла. Только, как ни странно, кожа писателя горела, особенно на его носу и щеках. Пялиться в листы бумаги оказывается совершенно бесполезным занятием, потому Тэн решает отодвинуться от стола и закрыть окна: встать с компьютерного стула сил банально не было, и парень хотел просто неаккуратно прокатиться из одной части комнаты в другую. Но колёсикам что-то мешает сдвинуться с места: винные бутылки начинают греметь друг об друга, а писатель только раздражённо выдыхает, распихивая их ногами во все стороны, лишь бы они не выступали помехой. Каждое движение было натужным и смазанным, будто кто-то снимал Тэна прямо сейчас, включив режим замедления. Пересекая немаленькую комнату, парень всё же добрался до окна, но дотянуться до чёртовой ручки он не мог. Пришлось, оперевшись руками на подоконник, медленно встать, путаясь ногами в упавших на пол шторах. Ветер дул в лицо, не давая вдохнуть, он путал черные отросшие волосы и не давал выгнать себя из квартиры писателя всеми своими силами необузданной стихии, и та оказалась сильнее, чем несчастный творческий алкоголик, что медленно скатился по подоконнику и опал на пол, прижимая к себе колени и запахивая цветастый халат на груди, лишь бы холод не забрал его целиком. В такие моменты ему всегда хотелось схватиться за телефон, покоящийся в кармане халата от-кутюр. Тело мелко дрожало, а пальцы так туго сгибались, будто фаланги стыковались между собой маленькими шарнирами, и те в холоде совсем не слушались, хотя Тэн всё ещё пылал. Вино разжигало щеки, покрывало их нездоровым румянцем, оно вздымало грудь со стремительной частотой, а кислорода все равно было мало. Такой контраст ощущений: от него раскалывалась голова. Конечно, в таком состоянии он не выдаст из себя ни строчки. А так ли он талантлив на самом деле, как о нем говорят в интернете? Как мнит он себя сам? Писатель одной книги. Он точно писатель одной книги, что стала бестселлером. А какой ценой? Расписывая строки чужой истории на ещё не тронутых страницах, Тэн стал предателем. Нет, он не украл идею когда-то давно, когда книга “Диалоги о любви” только вышла. Всё куда хуже. Он взял сюжеты чужой жизни. Он, конечно, присутствовал в них лично, заменял своё имя на другое, но все же — он поступил некрасиво, ведь даже не спросил. А может ли он писать и издавать мотивы столь интимной лирики? Что же, Ли Тэн — настоящий мудак. История про психолога, приличного семьянина, лучшего специалиста, голову которого вскружил надоедливый пациент, решивший, что долгие сессии это не попытки решить его проблемы, вытянуть глупую ветреную голову из творческого кризиса, а игра, где победителем психолог выйти не должен. Мужчина, женатый много лет, не имевший интереса к своему полу, ломался от странице к странице от томного голоса, игривого взгляда, выгнутой спинки пациента. Выбор, где на одной чаше весов моральные нормы, рабочая этика, жена и одобрение семьи, а на другой мимолетная интрижка с никудышным выпускником факультета китайской филологии. История о том, как от главы к главе чужое сознание меняется, отнекивается, но переступает через себя же, потому что парень на сеансах слишком глубоко и ровно дышит, а парфюм у него слишком сладкий, как у хищного цветка-ловушки. В первых главах психолог считал его идиотом, нарциссом. К середине находил его внешность привлекательной в общей картине всех черт: от вздернутого носа и кошачьих глаз до тонкой фигуры. И только в конце он любит в своём пациенте детали, дышит тем, что тот выдыхает, и опускается до запретной эротики. Но всё как было игрой, так и оставалось. Тэн выиграл. Он выпустил книгу, получил восторженные отзывы о том, как плавно и интересно показан переход от отрицания к зависимости от человека. Он довёл психолога до развода: его жена узнала в новеньком бестселлере описание собственного мужа. Как не узнать: Тэн сам загнал себе под кожу очертания округлого лица, эти светлые волосы и аккуратный нос. Знал их наизусть, описывал даже родинки в той сцене на подоконнике. Там же он описывал собственные бёдра с росписью укусов. Крайне деликатных, любовных. Так не кусает парень, не кусает жених или муж. Только любовник с желанием отметиться, но не заявлять права. И, чёрт возьми, эта игра не стоила свеч. Деньги за каждый тираж уже так не радовали, ведь они, потраченные на любимое гранатовое вино, не приносили никакого удовольствия. Уж точно не такое, какое Тэн получал от разговоров, кокетливых шуток и решения его психологических проблем. Он загнал себя ещё глубже, лежал на холодном полу, как последний пьяница, и самому становилось мерзко. Не от того, что он развёл психолога с женой, дал надежду, но вильнул хвостом, сказав, что больше ценит свою свободу. Не от того, что история их запретного грязного романа с вмятинками от угла стола и бумаг на пояснице стала всеобщим достоянием. А от того, каким жалким он стал. От того, что его вдохновляли только страсть и глупости. Кусать губы? Пожалуйста. Выстанывать чужое имя на полу, где раскиданы документы о собственном лечении? Тэну это очень даже нравилось. Но в одиночестве, лишённый чего-то яркого, подстёгивающего адреналин, Ли переставал быть писателем. И вот он не глядя набирает знакомый контакт с разбитым сердечком после иероглифов в имени. Трубку берут почти сразу, но в ответ — тишина. Собеседник не начинает первым, а только ждёт. А Тэн не гордый. Только не с Куном. Он жалобно сипит это имя и продолжает шептать слово за словом: — Кун, мне плохо…успокой меня, скажи что-нибудь. Прошу…мне так не хватает твоего внимания. — шмыгая носом от холода, а не от влаги на глазах, Тэн медленно перевернулся на бок и поджал к груди колени. Динамик телефона, лежащего на полу, был совсем близко к бледным губам. — Ты так хорошо обнимал меня по ночам. Не могу забыть. Совсем. — хриплый смешок переломился где-то в горле, потому звучал надрывисто, иронично. — Ни один мужчина не целовал мои плечи всю ночь, жертвуя сном, лишь бы я успокоился. Кун, ты, действительно, незаменимый. Кун… — частые гудки. Номер сброшен. Именно сейчас Тэн не всхлипывает: он позорно рыдает, как малолетка. Ему хотелось биться об пол руками и ногами, кричать и разрываться от переполняющего чувства несправедливости. Кун должен был! Обязан! Он же любит. Шептал, что любит, что всё бросит. Клялся. А сейчас Тэн его ненавидел, но также сильно нуждался, раскидывая пустые бутылки ногами и убирая с лица колыхающийся угол серого блёклого оттенка шторы. Весь дом, пронизаный холодом, вызывал отвращение: Тэн не хотел прикасаться к расчёске, тратить время на душ — он казался заведомо ледяным — ему не нравилось спать в собственной постели на смятых простынях. Сначала он начал засыпать на диване, потом настраивал компьютерный стул. Но сейчас он не чувствовал комфорт нигде. На полу его грудь просто заполняла пустота. Особенно после того, как он кричал: в горле ощущалась надорванность. Он даже не слышал, как распахнулась дверь. Жёлтый свет коридорной лампы залил пол, лишь слегка затрагивая комнату, где тело, а не человек, подрагивало от холода и истерики. Но его, кажется, отпускало. Потому что знакомый голос шептал ему отчитывающим тоном, что он опять не закрыл дверь в квартиру, а крепкие тёплые руки оторвали его от пола. Заплаканные глаза слипались. Огибая руками знакомую шею, Тэн старался держаться покрепче, когда мужчина закрывал окна, поправлял шторы, ставил стул на место. Ли цеплялся за него, как за спасательный круг, сводил ноги за его спиной. Это Кун. Кун, который ему нужен сейчас. — Почему ты сбросил? — Не хотел говорить с тобой пьяным по телефону. — Цянь Кун имел одно невероятное свойство — говорить без осуждения. Он видел опухшее от слез пьяное лицо, но не показывал неприязни. Стоило благодарить образование психолога, не иначе. Тэн чувствовал себя ребёнком, ведь шаги Куна, казалось, пошатывались из стороны в сторону: он баюкал, успокаивал, и ему было совершенно плевать, что от писателя пахнет спиртным. От поцелуя в висок Ли тает не хуже, чем от гранатового вина: он наконец-то получил то, чего так хотел. Цянь Кун снова был рядом, снова трепетал над ним и ждал чего-то серьёзного на утро, пока перезаправлял постель, меняя старые серые простыни на какие-то умилительно оранжевые. Оказывается, у Тэна такие были. К Куну хотелось спать спиной, потому что он имел прекрасную привычку целовать плечи и спину до тех пор, пока партнёр не уснёт. И Тэну хотелось думать, что эти поцелуи получал только он, а не его бывшая жена. Этот Кун, нежный и чуткий Кун — только его. Он сам этого добился. Добился объятий, смирного дыхания над ухом, ласковых слов. — Почему ты каждый раз это делаешь? — Кун говорил одними губами, точно зная, что Ли или забудет, или не услышит его вовсе. — Я не хочу быть персонажем. — медленно проводя носом по тёплой коже, Цянь аккуратно прикоснулся к ней губами, также неспеша потягивая до розоватого следа. На языке остался привкус винной кислоты: наверняка писатель облился, когда небрежно пил. — У меня есть чувства. — Ммм? — Тэн приподнял брови и потянулся: он не спешил оборачиваться, да и не хотел. Только завёл руку назад, оглаживая щёку Цяня ласково, будто подманивая к себе. Мужчина не ответил словами, только подстроился под ласковый жест. Тэну нравилось, что Цяню за тридцать, что у него есть научная степень, а рубашки он носит не только на важные мероприятия. Тэну нравилось, что он отбил его и заставил думать только о тайце с факультета китайской филологии, фанатеющем по бл мангам и манхвам, по сиамским кошкам и сладкому алкоголю. Ему нравилось, что он соглашался на взрослый грубый секс, мог сжимать хрупкую шею руками, но при этом зацеловывать в губы и давать вдохнуть в нужный момент, даже если Ли не хотел ощущать кислород вовсе. Тэну нравилось, что чужие губы ласкали его кожу, скользили вдоль позвоночника по шее и лопаткам, оставляя новые детали текста до самого утра. Пусть комнату и заполняли холодные лучи солнца — облака за ночь убежали за горизонт — всё ощущалось каким-то невероятно пустым. Тэн, придя в себя, вновь подошёл к столу в кабинете: листы оставались пустыми, вторая половина кровати — тоже. Но на его шее остались фиолетовые строчки.