Отсутствие вины

Через длинные панорамные окна просачиваются теплые лучи солнца, пытаясь согреть каждое помещение НИИ, но это оказывается бесполезно: больница словно заледенела, расставив везде светоотражающие щиты мрака и оглушающей тишины. Ее покинула сама жизнь, оставив после только бесчувственную нечисть и пыль бытия. Одна из одиноких операционных больницы отдавала запахом хлорки, спирта и ещё чего-то непонятного: Глеб вдохнул воздух ноздрями глубже, вкушая, и медленно прошел вглубь, замечая блеклые очертания лежащего на кушетке еще не трупа, но и не живого главврача. Бывшего живого главврача. Мужчина включил специальную большую лампу, озаряя помещение еще сильнее, и тут же завороженно пробежался глазами по телу Яны, распластанному по столу изваянием. Она с прикрытыми веками, замершая точно статуя распятого Иисуса, молчит и не дышит, и Глеб должен что-то чувствовать от этого, но не может: вина стала вином, насыщая его будоражащей сладостью с каждой секундой все сильнее. Он страшно хотел коснуться ее и не просто пальцами, а ножом провести по коже, сделать надрез и выпить всю алую кровь из каждого сосуда и вены. На губах Глеба появилась призрачная улыбка, а его руки моментально потянулись к процедурному столику, смирно стоящему в отдалении, чтобы с характерным шумом пододвинуть тот ближе к себе. Холодное железо, блеснув на свету, отразило выражение лица мужчины, показывая нескрываемое нетерпение и холодный демонический огонь в глазах. Только говорил им сейчас не демон, а он сам. Глеб, не теряя лишней секунды, взял лезвие, находя его тяжесть на пальцах приятной и повернулся к Яне. Тонкая кожа шеи маняще блестела позолотой, так словно манила к себе — мужчина прикоснулся к ней рукой, чувствуя подушечками прохладное тепло, а затем огладил это место лезвием и припал к еще малиновым губам в легком как крыло бабочки поцелуе. И на вкус они были всё еще как перченная вишня. Несколько часов назад Яна отвечала на поцелуй, напористо, голодно. Несколько часов назад Яна улыбалась, злилась, спорила и дерзила ему, ловко управляя колкостями, и массировала подушечками кожу головы с серебристыми волосами. Несколько часов назад в Яниных глазах стояли настоящие кристальные слезы. И несколько часов назад Яна была живой, своенравной, а сейчас лишь.. безропотно подчинялась. Глеб прикрыл глаза и с нажимом провел лезвием по коже, слыша фантомный треск словно он разрезал бархат обивки, и опустился ниже, чтобы вдохнуть запах тела и металла, примкнуть губами к отверстию в форме длинной полосы. Облизать, впиться зубами, высасывая жидкость и ещё. Глубже. Жестче, касаясь плоти с узлами. Все ещё посасывая рану, он медленно отстранился и провел красным лезвием скальпеля по чужой скуле, мимолетно оглаживая, а затем переместился в район декольте: кровь из тонкого лебединого горла тем временем продолжала плавно и грациозно вытекать на кушетку, сбегая от собственной хозяйки в неизвестном направлении. Глеб сбегать не хотел — он чувствовал голод и не испытывал ужаса от содеянного: его ресницы трепетали от удовольствия.

Вот и всё, окончен вечер

Тихо к счастью моему

В кабинет к себе смиренно

Я повёл тебя одну

Напоил тебя эфиром

Твоё платье расстегнул

Но злой рассвет безжалостным пунктиром

Мечту мою перечеркнул..

Отложив скальпель, мужчина тянется к пуговицам на голубой врачебной рубашке и расстегивает ее полностью, аккуратно снимая и отбрасывая куда-то в сторону, чтобы проделать то же самое с белым бюстгальтером, наконец, полностью оголяя молочную, почти белую кожу груди. Он касается ее пальцами, отмечая мягкую пышность и прижимается между, щупая и прислушиваясь: сердце еще билось. Глеб позволил оскалу расцвести на собственных губах и одарил мягким сжатием одну из холодных, полных грудей с затвердевшим соском, перед тем как снова взять испачканное лезвие и опасно провести им по тому месту, где находились ребра, пока не надавливая. А затем он точным движением распорол кожу на две части словно бумагу, останавливаясь в нескольких миллиметрах от дугообразных костей и извлекая с тихим хлюпом лезвие обратно, чтобы раздвинуть створки багровой линии пальцами сильнее. Мужчина моргнул и всего на мгновение ему показалось то, что Яна распахнула свои шоколадные глаза и, содрогаясь от боли, потянулась тонкими оледенелыми руками, желая ими вцепиться в шею желанногомучителя. Он тихо выдохнул, секундно мешкаясь, перед тем как опытно, словно занимался этим не первый раз, проникнуть за податливо хрустнувшие ребра и, обманчиво нежно соприкоснувшись с живым красным органом, все еще горячим и наливающимся кровью, вытащить, разрывая связь полого органа с телом владелицы. Глеб от предвкушения сглотнул слюну, скопившуюся в горле, и внезапно пожалел о том, что Яна сейчас не может реагировать, видеть. Видеть то, как они станут одним целым. Он слегка сжимает сердце, слыша, как характерное "тук-тук, тук-тук, тук-тук" утихает и насильно подавляемый ритм постепенно замедляется, и разжимает руку, завороженно наблюдая за переливающимися в свете лампы тонкими ветвями сосудов и толстыми трубами артерий и понимая, что перед ним не просто орган, а рубин с природным орнаментом. Глеб медленно подносит его к приоткрытому рту и кусает сначала неуверенно, снимая пробу; ощущения себя долго ждать не заставляют: адское пламя вместе со свежим мясом моментально нагревают собой его прозрачные, пустые капилляры и вены до невозможности. Он глухо выдыхает и кусает еще, не имея возможности остановится: десна набухли и беспощадно зачесались, безмолвно прося хозяина продолжать. И Глеб продолжил.

И с улыбкой беспощадной

Я кричал: «Моя любовь»

И кусал за шею жадно

Но на паркете твоя кровь...!

Лопая тонкие слои сердца, некогда принадлежащего Люциферу и пережевывая куски его плоти, он впитывал и одновременно уничтожал душу Яны Юрьевны, что частями вытекала из губ, пачкая подбородок с щетиной, шею, черную кофту и серую плитку пола. Он закрыл глаза и издал довольное мычание, чтобы после с остервенением впиться зубами в чужой орган, а пальцами в доверчиво раскрытые ребра. Мужчина словно вкушал сейчас любимый торт со сливочным кремом или блюдо, доступное только богам всевышним. Постепенно дьявольское сердцебиение начало отдаваться у него в ушах, остервенело пульсировать под кожей, так словно Глеб Алексеевич был чертовым медицинским аппаратом. Он задохнулся от кольца голода, сдавившего его собственное, и закрыл глаза. «Вам тяжело, Глеб Алексеевич?» — Инородный женский голос вдруг коснулся плеч мужчины руками, ослабляя давление и ужасный шум, успокаивая расшатанные нервы. Притупляя.. всё. Глеб распахнул глаза и вновь уставился на Яну, ожидая увидеть ее живой, но вместо этого его встречал все тот же растерзанный труп, лежащий на кушетке. Он разжал пальцы руки, в которой раннее удерживал трепещущее сердце, позволил жидкому металлу вытечь сквозь пальцы и наклонился к безвольной брюнетке, заправляя прядь шелковых волос за ухо и целуя окровавленными губами ее медленно, вдумчиво точно в каком-то красивом вальсе. Только вот музыка по радио не играла. И Глеб должен что-то чувствовать от этого, но не может: чужое сердце уже внутри и разливается по желудку кислым мягким вином, впитываясь в каждую клетку, а скальпель, удерживаемый мозолистыми пальцами делает все новые и новые надрезы, периодически заменяясь ненасытным ртом. Он не испытывал вины, желая только одного — выпить ее всю, поглотить целиком и полностью, оставив себе. Навсегда. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук..