Её имя

Она оставляла после себя неизгладимый след. Вносилась на полной скорости в твою жизнь, цепляя по пути всё, что попадётся — выворачивала наизнанку чувства, вывешивала их всем на обзор, выжимала из мыслей боль и тяжесть и, отплёвываясь от горечи, со стойкостью отпивала от них, делила напополам всё то, что не давало спать по ночам, и с лицом человека, блаженно принимающего свою погибель, подставляла свою спину под нож, не ей предназначенный. В ней хранилось неизмеримо много силы для человека настолько маленького; так хрупки были её запястья и так слабы плечи, на которые она сложила несоразмерно тяжелый для неё груз. Она шагала по берегу так невесомо, словно под голыми её ступнями были рассыпаны не крошки песка, а осколки стекла. Дул ветер. Идеальные чёрные кудри сбивались в сторону, раскачиваясь под его порывами и её неспешными шагами. Я держалась позади, хотя в руках зудело от желания вытянуть ладонь, ухватиться за ломкое плечо и потянуть к себе; нельзя — ни один моряк не будет играть с морем в удачу. Оно проглотит тебя, не заметив, а она, несомненно, была морем. В спокойных, безмятежных глазах — лёгкий дневной прибой, когда солнце висит высоко-высоко, в зените, когда небо ясное, когда под тёплой водой видно рассыпчатую гальку и на берегу блаженно тлеет тишина; волосы струятся вниз языками могучего шторма, беспокойными переливами чёрных волн, когда ужасный ветер грозится перевернуть корабль и спустить на дно каждого моряка, мирно и тихо, несмотря на суматоху вокруг, как опускаются на дно озера камушки, которыми дети пускают по воде круги. Голая кожа пахла тягучей солёной влагой, а в ладонях спрятались жала медуз. Она смотрела куда-то далеко перед собой, не оборачиваясь на меня. Руки сцеплены в замок за спиной, ситцевое платье до колен — зелёное, ей всегда шёл зелёный, — дыхание тихое, как весь сегодняшний день. Небо затянуло тучами ещё три часа назад; я предлагала остаться сегодня дома, но для неё прогулки у воды были жизненным истоком — чем-то, что давало ей волю, единственным, что было способно хоть на часок сорвать замок, висящий на её душе, и выпустить в воздух все её запрятанные чувства. Небо давило на меня тяжелой серой пеленой; солнце и его тепло всегда были мне ближе. Она же была созданием хладнокровным и забивалась подальше в тёмные, холодные углы квартиры. Я любила её с безумной, неудержимой жаждой, как потерянный человек, впервые обретший Бога. Я любила её и никогда не знала, любила ли она меня. Она поманила меня рукой и свернула к скалистой части берега; из нас двоих только во мне можно было отметить физическую силу, но даже меня выматывало бесконечное карабкание по этим большим, неприступным камням. Для неё же ловкость была вторым языком, на котором она говорила не хуже, чем на английском. Мы поднялись наверх. Она всё ещё шагала впереди, я неизменно следовала за ней, как послушный пёс. Отсюда море казалось ещё более страшным, чем обычно. Нескончаемое, упирающееся в горизонт и уходящее далеко за его пределы, оно тянуло её. А я просто позволяла себе быть ведомой, поддаваясь своей собственной слабости. — Малыш, — мягко сказала она, и я перестала дышать. Не стало ни моря, ни берега, с которого мы сюда пришли, чуть не отбив до крови ноги, ни общей квартиры, где мы оставили нараспашку окна. Когда-то меня так звала мама, а я, в силу того глупого порыва повзрослеть поскорее, отмахивалась, отнекивалась и дула губы. Я сама не понимала, насколько сильно скучала по этому слову, пока оно не сорвалось с её губ; что-то настолько естественное и правильное, казалось, не могло быть земным. Только через пару мгновений я заметила, что задержала дыхание, а она смотрела на меня с играющей на губах томной улыбкой. Я сделала неуверенный шаг вперёд, и она засмеялась. — Такая глупая, — она покачала головой. Скорее меланхолично-тоскливо, чем неодобрительно, — Джейми, ты никогда не меняешься. Ни капли яда в её голосе; он летит не в меня — в нём вымачиваются стрелы слов, предназначенные для моей защиты. Я только молчу, вглядываясь в её профиль; она снова отводит взгляд, глядя куда-то далеко, будто выглядывая в непроглядном покрывале туч далёкие, крохотные звёзды. Какая-то многозначная грусть всегда была на её лице. В мягком изгибе бровей, в полуприкрытых глазах, в тяжёлых вздохах в ночной тишине; она никогда не говорила, в чём дело. Я сцеловывала её печаль, пыталась присвоить её себе, разделить с ней ношу, которую она называла своим призванием, но ещё ни разу у меня этого не вышло. Она была очень упёртой, и я не понимала, ненавижу я её за это или люблю. — Нам суждено расстаться, — продолжает она голосом едва громче шёпота. Мне приходиться навострить уши, чтобы расслышать её слова за криками чаек, — с этим ничего не сделать. Вот опять, её несломимая вера в то, что всё будет плохо. Я не знаю, в каких именно книгах она это вычитала, чей неуловимый мне голос нашептывает ей ночами этот бред — я совсем ничего не смыслю в литературе, которой она так упивается; а может не в ней дело? Я не знаю, не хочу знать и не могу; я просто хочу не слышать этих голословных пророчеств, которые она произносит так, будто прожила на этом свете на пару-тройку столетий дольше, чем я. Я хочу любить. Она хочет быть любимой, но с каждым моим порывом подойти ближе она увеличивает расстояние между нами ещё в два раза. — Перестань, — нервно прошу и не выдерживаю. Делаю ещё один шаг, обвиваю её руками, обнимая со спины, а лицо прячу в кудрях. Это выбивает из неё ещё один, в этот раз едва уловимый, вздох. — Это правда, — тихо говорит она, будто защищаясь. Тонкие ладони оглаживают мои руки, выводят на коже узоры, — отпирайся сколько хочешь, но это правда. — Реджи, пожалуйста, перестань. Она не терпит вежливости. Она вообще ничего хорошего к себе не терпит; вместо этого жаждет крови, грубости, новых травм, физических и душевных. Я не знаю, почему она со мной — к такому я никогда не имела склонностей. Иногда я не уверена, что вообще её знаю, пусть даже на толику, пусть даже не её саму, а образ, ту окропленную кровью маску, что она надевает при других. Хочу ли я знать? Я целую её плечи, а она вздрагивает от каждого прикосновения. Мне хочется так и остаться, забыть про все её глупости и быть здесь, пока туман медленно окутывает нас. Она выкручивается из моих рук с той же ловкостью, с которой всего пару мгновений назад покоряла излюбленные ей скалы, и обхватывает моё лицо руками. Я сталкиваюсь с ней лбами и прикрываю глаза, когда мои собственные ладони находят знакомый изгиб её талии. Я чувствую, с какой чуткостью она вглядывается в выражение его лица, но не знаю, чего она жаждет в нём найти. Отчаяние? Страх? Боль? Прости, милая, всё это ты давно присвоила себе. Она трепетно ведёт большим пальцем по моей нижней губе, заставляя открыть глаза. Мы сталкиваемся взглядами — мне становится жарко. Она дрожит от холода; ветер воет всё сильнее, протяжно рассказывая пропащим путникам на его пути свою трагичную историю. Она смотрит на меня с невыносимой нежностью. Уголки губ едва подняты — я видела лишь единожды, как она улыбалась во всю. Я снова прикрываю веки и склоняюсь вперёд. Её поцелуи солёные от непролитых слёз, которые она копит в себе, как сокровища. Я сжимаю посильнее ткань её платья, её руки скользят с моего лица на шею. Когда она так близко, мне всегда кажется, что я тону, что вот-вот, ещё пару секунд, и я растворюсь в ней без остатка, превращусь в морскую пену, что бьётся о крутые берега прямо под нами. И пусть так и будет. Пусть я стану её частью, пусть от меня самой не останется ничего вовсе, только пусть не уходит, не бросает меня в этом одну, голую, незащищённую; пусть плачет каждую ночь — я буду сидеть с ней часами, пропуская пальцы сквозь спутанные кудри; пусть читает мне вслух книги, из которых я ничего не пойму; пусть поёт по утрам на кухне, поднявшись, как обычно, до рассвета; пусть каждый вечер тянет меня к морю, которого я так боюсь, просто пусть будет здесь. Пусть не кончается этот сон. Пусть я просплю вечно, но я не проснусь одна. Я поздно замечаю, что плачу. Она не отстраняется, лишь податливо приоткрывает рот, и я таю, ещё не совсем осознав, что она со мной прощается. Она сталкивает мои очки наверх, немного не подрассчитав; они опускаются на мой затылок и улетают дальше, с глухим звуком падая на землю. Мне без разницы, пусть хоть бьются вдребезги. Я сохраню их как воспоминание, уберу в коробку и буду оберегать последнюю вещь, которой касались её руки. Я люблю её, и знаю, что она меня тоже. Но она сделала свой выбор, в котором меня нет. Я буду возвращаться в пустую квартиру, где больше не льются с колонок мягкие фальсцеты неизвестных мне французских певцов. Буду вывешивать по утрам одежду сушиться, готовить обед и ужин, пить джин каждую пятницу, улыбаться соседям, пряча утрату в уголках глаз, буду тлеть и загораться заново. У меня всё будет. Она же выбрала себя этого лишить, и я не уверена, прощу ли её когда-то за это. Она смеётся, отстраняясь, и мне больно от того, что в её глазах нет слёз. Она, кажется, решила всё давно, раз сейчас её душа не рассыпается, как моя, на куски. За это, я уверена, я её ненавижу. Она прислоняется к кончику моего носа с последним поцелуем, проводит подушечкой пальца по переносице, оглаживает скулы и делает маленькие, размеренные шаги прочь от меня. Мне всегда не хватало пары секунд. Пары секунд до рассвета, до того, чтобы успеть выключить плиту первее, чем сгорит мясо на сковороде, до того, чтобы поймать летящую вниз чашку прежде, чем она разобьётся вдребезги. Пары секунд, чтобы протянуть к ней руку прежде, чем она сорвётся с края обрыва. Нас всегда было двое. Как мне быть, когда теперь здесь только я?