When You Go — Is It Goodbye Forever?

Жара висела над Элизией Эйдес тяжелым, медовым покрывалом. Воздух дрожал над полями, а кузнечики выстукивали бесконечную летнюю песню. Фаенон, растрепанный , сидел на корточках у края реки, что лениво текла на окраине деревни. Вода здесь была прохладной, прозрачной, да и спокойной в своей манере. В руках у мальчика была очередная склянка – старая, чуть поцарапанная, но надежно закупоренная пробкой. Внутри лежал аккуратно свернутый листок. Он не помнил уже, сколько таких отправил за последние годы. Десятки? Сотни? Каждый раз – надежда, затаившая дыхание где-то под ребрами, и каждый раз – тишина в ответ. Может, их уносило течением не туда? Может, их разбивало о камни? Может, никто не хотел отвечать? Но сегодняшний день был таким же, как вчера, и как позавчера, и как все дни до этого. Надежда, упрямая и детская, снова требовала своего выхода. – Вот и лети, – прошептал он, аккуратно отпустив бутылку по воде. Фаенон наблюдал, как ее уносит течение, пока она не превратилась в крошечную темную точку и не скрылась из виду. Он вздохнул, привычно, без особой горечи, и уже собрался было пойти к своим тренировочным тюкам сена, как вдруг заметил нечто у самого берега, там, где вода намывала песок. Бутылка. Его бутылка. Та самая, которую он отправлял в прошлый раз. Она лежала на боку, пробка была вынута и валялась рядом. Вода слегка лизала ее зеленоватое стекло. Сердце бешено застучало. Он рванулся вперед, едва не поскользнувшись на мокрых камнях, и схватил склянку. Пустая. Совершенно пустая. Листок исчез. Кто-то открыл ее. Кто-то прочитал его послание – его глупые мечты о великих воинах, городах-государствах и приключениях. Кто-то держал это в руках! Но... ответа не было. Ни слова. Ни знака. Только пустая, мокрая бутылка, брошенная обратно на берег, словно ненужная игрушка. – А?.. – вырвалось у Фаенона. Он огляделся по сторонам. Никого. Только шелест камыша да журчание воды. – Почему? Почему ничего не написал? Кто ты? Чудо свершилось. Но оно было странным, непонятным, почти обидным. Он стоял, сжимая холодное стекло, и чувствовал, как надежда смешивается с досадой и недоумением. Кто мог быть настолько странным, чтобы открыть послание и не ответить?

***

Далеко, очень далеко от мирной Элизии, там, где река растворялась в бескрайних, мутных и ядовитых водах Моря Душ, у самого края мелководья, где чудовища рыскали реже, а туман был чуть менее густым, что-то всплыло. Обломок? Добыча? Мальчик со спутанными бежево-рыжими волосами, среагировал нехотя, настороженно приблизившись к неизвестному предмету. Мальчишеские руки, выхватила предмет из воды прежде, чем его могло унести течением или схватить что-то голодное. Это была странная, гладкая, прозрачная штука. Не кость, не камень. Она блестела на тусклом свете, проникавшем сквозь вечный туман. Он ткнул в нее пальцем. Твердая. Холодная. Внутри что-то белело. Он сел на мокрый, скользкий камень, покрытый липкими водорослями, и начал исследовать находку. Пробка поддалась после нескольких попыток – он просто с силой выдернул ее зубами. Внутри оказался свернутый кусочек... чего-то. Не кожи, не листа, который он знал. Что-то гладкое и белое, испещренное мелкими, ровными черными значками. Значками, как царапины на камне, но слишком аккуратными. Мальчик нахмурился. Он перевернул листок, понюхал его. Ни запаха. Потрогал значки. Они не стирались. Он приложил ухо. Ни звука. Что это? Чей-то язык? Но не его. Он знал только рычание чудовищ, шум волн, свист ветра и иногда – отдаленные, чужие крики с кораблей, которых он избегал. Эти значки были молчаливы и бессмысленны. Он снова засунул белый лист внутрь блестящей штуки. И снова вынул. И снова засунул. Непонятно. Не съедобно. Не оружие. Но... блестящее. И целое. В море Душ редко находишь что-то целое и не пытающееся тебя съесть. Он долго разглядывал склянку, поворачивая ее в руках. Свет играл на гранях. Потом его взгляд упал на пустую раковину неподалеку. Блестящее. Как эта штука. Он швырнул раковину в воду. Она упала с глухим всплеском. Мальчик подумал. Потом взял блестящую штуку – бутылку – и тоже швырнул ее изо всех сил обратно в мутную воду, туда, откуда она приплыла. Пусть плывет. Эта блестящая вещь была слишком чужой, слишком непонятной, чтобы оставить ее здесь, на его камне. Белый листок с непонятными значками он сунул в складки своих рваных одежд, на ощупь грубых и мокрых. Может, пригодится? Он спрыгнул с камня обратно в воду, уже забыв о странной находке, его внимание привлекло движение в глубине – тень, обещавшая добычу или схватку. И он бесшумно скользнул в мутную пучину, оставив лишь легкую рябь на месте, где только что плавала пустая, открытая бутылка, медленно направляясь обратно к берегам, о которых он не имел ни малейшего представления.

***

Неделя после возвращения бутылки превратилась для Фаенона в навязчивый ритуал. Он приходил к реке на рассвете, до того, как Кирена и заставит его учить скучные свитки. Сидел на мокрых камнях, вглядываясь в воду, пытаясь представить путь, который проделала странная посланница. Он спрашивал у старого рыбака , куда впадает река. Тот лишь хмурился, показывал куда-то вдаль, за пороги и скалы, и бормотал что-то невнятное про «опасные течения» и «нехорошие места». Для них река просто терялась где-то в мрачных, недоступных землях. Но бутылка вернулась. Значит, куда-то она уплывала. И кто-то ее открыл. Правда как она вернулась назад.. уже непонятно. – Кирена, я к тюкам! – крикнул Фаенон на следующее утро, хватая мешок с припасенной лепешкой и своим деревянным мечом – на всякий случай. Он видел, как сестра кивнула, погруженная в приготовление трав. Он не солгал. Просто... не сказал, что тюки подождут. Сердце колотилось, как барабан в праздник, когда он свернул с тропинки к тренировочной площадке и углубился в прибрежные заросли, двигаясь вверх по течению, туда обычно никто не ходил. Лес быстро сгущался, солнце пробивалось скупо. Воздух стал влажным, тяжелым. Шум реки сменился на низкий, угрожающий гул. И появился запах – соленый, но гнилостный, едкий, щипавший ноздри. Фаенон замедлил шаг. Ветви сплелись над головой, образуя мрачный туннель. Туман. Сначала легкая дымка, потом густые, молочно-серые клубы, обволакивающие стволы деревьев, скрывающие землю под ногами. Они холодно цеплялись за кожу, заставляли учащенно дышать. Он оглянулся – знакомый мир Элизии исчез, словно его никогда и не было. – Э-это и есть... куда она плывет? – прошептал он, и его голос потерялся в тумане без эха. Он шел осторожно, держа деревянный меч перед собой. Шум воды теперь был повсюду – не журчание, а глухой, мощный рокот, словно дыхание спящего гиганта. Туман сгущался, превращаясь в ядовитую, липкую пелену. Глаза слезились, в горле першило. И вдруг – шевеление в воде слева. Что-то огромное, слизистое, с десятком слепых, пузырящихся глаз, вылезло на берег. Оно издавало булькающее, чавкающее звуки, вытягивая щупальце, покрытое шипами, в его сторону. Страх, острый и животный, ударил в виски. Фаенон вскрикнул. Его деревянный меч, символ стольких детских побед над сенными чучелами, дернулся в руке почти без мысли. Он швырнул в чудовище камень, попав ему в один из глаз. Тварь взревела (или забулькала громче?) и рванулась вперед. Фаенон не думал. Он развернулся и побежал. Бежал, спотыкаясь о скользкие корни, задыхаясь от едкого тумана, чувствуя, как холодная слизь чуть не цепляет его пятку. Он бежал, пока легкие не загорелись огнем, пока рев твари не остался далеко позади, заглушенный всепоглощающим гулом воды. Он прислонился к мокрому стволу огромного, мертвого на вид дерева, обомлевший, дрожащий. Где он? Какой ужасный, невозможный мир! Как могла их тихая речка привести сюда? Он хотел домой. Сию же секунду. Но... он зашел слишком далеко. Ориентиры исчезли. Туман был повсюду. Именно тогда он его увидел. Вернее, почувствовал. Сначала это был запах. Не просто гниль и соль, а нечто невообразимо тяжелое, сладковато-отвратительное, как гора протухшей рыбы. Потом – огромная тень, проступающая сквозь пелену тумана. Что-то колоссальное, темное, неправильной формы, лежащее на мелководье у самого берега. Фаенон, превозмогая тошноту, подкрался ближе. Деревянный меч дрожал в его руке. Труп. Труп чудовища. Но такого, что сеннные чучела и даже тот слизистый ужас казались букашками. Это было нечто вроде гигантского угря, скрещенного с ракообразным. Длина – с дом старшины деревни. Толстая, бронированная шкура, покрытая шипами и наростами, была разорвана в нескольких местах. Но не просто разорвана – вырвана, раздроблена, словно кто-то в ярости бил по ней огромной кувалдой. Из чудовищных ран сочилась густая, чернильно-фиолетовая кровь, окрашивая воду и песок вокруг в зловещие оттенки. Один глаз, величиной с колесо телеги, был выбит, на месте другого зияла глубокая, рваная впадина. Часть хвоста отсутствовала вовсе, словно ее откусили. Фаенон замер, открыв рот. Ужас смешивался с невероятным, почти священным удивлением. – Кто... – его голос сорвался на шепот. – Кто смог... Такое? Он осторожно обошел гигантскую тушу, стараясь не наступить в лужи липкой крови. На песке, у самой кромки воды, он заметил нечто еще. Глубокие, хаотичные борозды – словно что-то огромное волочили по земле. И следы. Человеческие следы? Но слишком большие, глубоко вдавленные, будто оставленные невероятно тяжелым существом. И рядом с ними – пятна. Не фиолетовые, как кровь чудовища. А странные, почти высохшие, но все еще различимые... Золотистые. Как будто кто-то оставил кровавые отпечатки, но кровь была необычного, яркого оттенка. Фаенон присел на корточки, не решаясь прикоснуться. Он оглядел мертвое чудовище, разорванное пространство вокруг него, ядовитый туман, скрывающий бесконечность ужаса за пеленой. И следы бойни. Следы победителя. Здесь, на краю невозможного мира, куда привела его река и пустая бутылка, он столкнулся со свидетельством силы, превосходящей любое воображение. Силы, которая жила в этом аду и оставляла после себя горы трупов таких тварей. Лесные страшилки Элизии померкли перед этим. Он дрожал, но уже не только от страха. От непостижимости. Кто ты? – мысленно спросил он того неведомого воина, чьи следы терялись в тумане. – И где ты теперь? Туман висел непроглядной пеленой, пропитанный солёной гнилью и пороховым запахом смерти от гигантского разлагающегося трупа. Мальчик, всё ещё дрожа от недавней встречи с чудищем и ошеломлённый видом разорванного гиганта, осторожно пробирался вдоль берега. Деревянный меч, жалкая щепка в этом мире ужаса, был сжат до побеления костяшек. Он искал путь домой, любой намёк, любую тропинку, ведущую прочь от этого кошмара. Мысли путались: кто убил монстра? Кто оставил малиновые следы? И главное – как река из Элизии могла вести в такое место? Он вышел на мелководный заливчик, где туман чуть редел, открывая мутную, маслянистую воду. И замер. Напротив него, по колено в воде, стоял мальчик. Они уставились друг на друга через несколько шагов мутного пространства. Мальчик на берегу – Фаенон – в простой, но целой рубахе и штанах, в крепких, хоть и потрёпанных ботинках. Белые волосы пушились, ярко-голубые глаза широко раскрыты от изумления и страха. В руке – игрушечное оружие. Мальчик в воде – был его полной противоположностью. Голый по пояс, лишь в рваных, неопределённого цвета лохмотьях, едва прикрывающих ноги. Босые ноги утопали в воде. Смуглая кожа покрыта слоем грязи, засохшей соли и... старыми шрамами(?). Бежево-рыжие волосы, спутанные и дикие, падали на лоб и плечи. Лицо худое, с резкими скулами, а в жёлтых глазах с солнцеподобной радужкой горел нечеловеческий, хищный огонь. Они были сужены, тело напряжено, как у зверя перед прыжком. На его руках, шее, те самые шрамы, сейчас лишь слабо мерцавшие в тусклом свете, но обещавшие нечто большее. В его позе не было ничего детского – только готовность к убийству или бегству. Фаенон ахнул, отшатнувшись. Дикарёнок? Одичавший ребенок? Но в этих глазах не было ничего человеческого, только первобытная настороженность и холодная оценка угрозы. Фаенон машинально поднял свой деревянный меч. Жест был скорее инстинктивным, защитным. Мальчик мгновенно отреагировал. Он не зарычал, не закричал. Он просто исчез. Не буквально, но его тело рванулось в сторону с невероятной, змеиной скоростью, создавая гвсплеск. Он замер в новой стойке, чуть глубже в воде, чуть дальше, но не убегая. Его жёлтые солнца-глаза не отрывались от Фаенона, сканируя каждое движение, каждый мускул. Взгляд скользнул к деревянному мечу, к одежде, к лицу. Впервые за... сколько он себя помнил?.. он видел что-то, отдалённо напоминающее его самого. Но не чудовище. Не рыбу. Не птицу. Двуногий. С кожей. С волосами на голове (хотя и белыми). Но этот... он был другим. Чистым. Одетым. Странным. Опасным? Фаенон не осмеливался пошевелиться. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхом отдавалось в тумане. Он видел напряжение в каждом мускуле дикого мальчишки, видел, как пальцы того сжимаются в кулаки, готовые к удару или захвату. Он видел блеск острых зубов в приоткрытом рту. Съесть? Мысль промелькнула ледяным ужасом. Он вспомнил рассказы о морских демонах, пожирающих рыбаков. Этот мальчишка... он мог быть одним из них? Но он выглядел... почти как человек. Почти. – Э-эй... – Фаенон выдавил из себя хриплый шёпот. Голос звучал чужим, слабым в этом гулком пространстве. – Ты... ты кто? Но он лишь резче наклонил голову, как животное, прислушивающееся к незнакомому звуку. Слова были для него шумом воды, криком чаек – бессмысленным фоном. Но тон... Тон настороженности он уловил. Его собственное тело оставалось напряжённой пружиной. Чужой. Неизвестный. Угроза? Пища? Фаенон медленно, очень медленно опустил деревянный меч, показывая пустые ладони. Жест мира? Или глупость? Он не знал. Он просто не мог стоять так, ожидая атаки. – Я... я не хочу драться, – пробормотал он, зная, что его не поймут, но отчаянно нуждаясь хоть в каком-то звуке, кроме собственного стука сердца и вечного рокота Моря Душ. – Я потерялся. Видел... это. – Он неуверенно махнул рукой в сторону гигантского трупа, скрытого туманом, но зловонное присутствие которого висело в воздухе. Жёлтые глаза на мгновение скользнули в указанном направлении, потом снова приковались к Фаенону. В них мелькнуло что-то... узнавание? Гордость? Но затем снова – холодная настороженность. Он сделал крошечный шаг вперёд, вода едва колыхнулась вокруг его голых лодыжек. Его взгляд пристально изучал лицо Фаенона, его одежду, его странные ботинки. Казалось, он пытается разгадать загадку. Кто этот бледный, странно одетый двуногий, появившийся на его мелководье? Фаенон замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он стоял лицом к лицу с загадкой, пришедшей из пустой бутылки. С диким мальчишкой, который, возможно, был тем самым победителем чудовищ. И который сейчас решал его судьбу: враг или... что-то ещё? Друг? Это слово казалось здесь абсолютно невозможным. Воздух трещал от невысказанного вопроса, от непонимания, от страха и дикого любопытства, сталкивавшихся на крошечном пятачке отравленного берега. Тишина висела хрупкой паутиной, пронизанной лишь хриплым дыханием Фаенона и настороженным, звериным вниманием другого. Они замерли – один на берегу, другой по колено в мутной жиже – разделенные несколькими шагами отравленного пространства. Непонимание, густое, как туман, висело между ними. И было разорвано в клочья. Из воды в двух шагах взметнулся фонтан грязи и слизи. Нечто похожее на гигантскую, облезлую крысу с перепончатыми лапами и пастью, усеянной гнилыми клыками, рванулось к ближайшей цели – к дикому мальчишке. Оно было быстрее и свирепее того, что гналось за Фаеноном. Фаенон вскрикнул, инстинктивно замахнулся деревяшкой, но событие развернулось слишком стремительно. Он увидел лишь смутный рыжий всполох. Он не убежал. Он бросился навстречу. Его тело сжалось и выпрямилось с пружинящей яростью. Не было оружия – только сжатые кулаки, покрытые странными шрамами руки, те самые малиновые линии, что вспыхнули на его коже ярким, тревожным светом. Фаенону мелькнуло что-то вроде удара локтем – резкого, точного – в горло твари, затем уворот от клыков, и страшный, костоломный удар коленом в ребра. Чудище завизжало, но не отступило. Один из когтистых ластов рванулся вперед, цепляя мальчика за бок, выше бедра, рванув лохмотья и кожу. – Ай! – вырвалось у Фаенона, будто ранили его самого. Но он даже не дрогнул от боли. Жёлтые глаза, полные холодной ярости, сверкнули. Он вцепился в ласт, что его поранил, и с рёвом, нечеловеческой силы, рванул на себя и вниз. Раздался мерзкий хруст. Тварь взвыла. В следующий миг кулак, окутанный слабым малиновым сиянием, вонзился ей в единственный глаз. Чудище дернулось и рухнуло в воду, взметнув фонтан чёрной жижи. Все кончилось так же внезапно, как началось. На мелководье булькала и хрипела умирающая тварь. Малтчик стоял над ней, тяжело дыша, капли чёрной воды и грязи стекали по его смуглой коже. На боку, сквозь порванную ткань, зияла неглубокая, но рваная рана. И из неё… сочилась кровь. Но не красная. Не фиолетовая, как у монстров. Она была странного, тёплого, золотого оттенка, ярко выделяясь на фоне грязи. Фаенон, всё ещё прижав деревянный меч к груди, замер, широко раскрыв голубые глаза. Ужас от схватки смешался с новым шоком. – Ты… ты истекаешь! – выдохнул он, указывая дрожащим пальцем на бок. – Смотри! Рана! Мальчик скосил взгляд на свою боку. Он ткнул пальцем в золотистую жидкость, вымазал её, размазал по коже, словно проверяя. Потом пожал плечами. Это было… обычное дело. Мелко. Заживет. Его внимание мгновенно переключилось на важное: на тушу поверженного чудища у его ног. Еда. Свежая. Голод, вечный спутник, заурчал в его пустом желудке. Он наклонился, схватил тварь за перебитый ласт и потащил её на более сухой кусок берега, игнорируя струйку золота, стекающую по его ноге. – П-погоди! – Фаенон сделал шаг вперед, его голос дрожал от непонимания и тревоги. – Ты что делаешь?! Ты же ранен! Мальчик остановился. Обернулся. Его жёлтые глаза сузились. Чужой подходит? К его добыче? Он глухо зарычал, низкое, предупреждающее урчание, вырвавшееся из самой глубины горла. Он прижал тушу ногой, выпрямился, готовый защищать свою пищу. Его поза кричала: Моё! Не тронь! Но Фаенон не тянулся к чудищу. Он смотрел на рану. С выражением чистого, детского ужаса и… заботы? Он медленно, очень медленно, показывая ладони, сделал еще один шаг. – Нет… не еду… – он мотнул головой, глотая ком в горле. Глаза его были прикованы к золотой крови. – Твоя… твоя рана. Посмотри! – Он ткнул пальцем в свой собственный бок, показывая место. – Это… это же плохо! Нельзя так оставлять! Мальчик моргнул. Рычание стихло. Он не понимал слов. Но жест… и тон? Не угрожающий. Странный. Он видел, как этот бледный мальчик смотрит на его бок, а не на добычу. Видел беспокойство на его лице. Фаенон, набравшись смелости, осторожно протянул руку. Не к чудищу. К ране. Он сделал жест, будто вытирает что-то с кожи. – Грязь… – прошептал он, его голос сорвался. – Там же грязь! Если грязь попадёт в кровь… – Он вспомнил страшилки матери, преувеличенные, но такие реальные для него сейчас. – Рука отвалится! Или… или нога! Или всё сразу! Умрёшь! По-на-сто-я-ще-му! Последнее слово он произнес с ужасающей серьезностью. Для Фаенона это был непреложный закон: рана + грязь = смерть или ужасные последствия. Он видел золотую кровь, смешивающуюся с чёрной тиной на коже дикаря, и его охватывала паника за него. Мальчик смотрел на протянутую руку. Он напрягся, инстинктивно готовый отпрянуть или ударить. Но… прикосновения не было. Был только этот странный, тревожный взгляд и непонятные звуки, полные какого-то… беспокойства? За него? Эта мысль была настолько чуждой, что он замер в полной растерянности. Жёлтые глаза метались от золотой крови на своём боку к лицу Фаенона, пытаясь разгадать эту новую, самую странную загадку из всех, что преподнесло ему Море Душ. Зачем этот чужак, который боится воды и дерется деревяшкой, волнуется о его царапине?

***

Испуганный вопль Фаенона застрял у него в горле, когда он увидел движение. Мальчик, раздражённый этим непонятным приставанием к его добыче и его ране, резко дернулся. Его пальцы с неожиданной силой впились в края тряпичной повязки, которую Фаенон с таким трудом (и под постоянным ворчанием и попытками увернуться со стороны дикаря) умудрился наложить поверх рваных лохмотье. Один рывок – и клочья грязной ткани полетели в сторону. – Эй! Нельзя! – закричал Фаенон, отпрыгивая назад, предчувствуя новую струю золотой крови. – Ты же сорвал всё! Сейчас опять… Он замолчал. Рот остался открыт, голубые глаза расширились до предела, потеряв всякую осмысленность. Он смотрел на бок, туда, где еще минуту назад зияла кровавая царапина. Там не было раны. Ни золотой крови. Ни рваных краев кожи. Ни следа от когтей чудовища. Только смуглая, покрытая старыми шрамами и свежей грязью кожа, целая и невредимая. Лишь тонкая, чуть розоватая линия, как от затянувшегося царапины недельной давности, слабо выделялась на фоне. И она стремительно бледнела, прямо на глазах, сливаясь с общим тоном. Воздух вырвался из легких Фаенона свистящим звуком. Он шагнул назад, наткнувшись на скользкий камень, и едва не упал. Его деревянный меч бессильно повис в руке. – Э-это… как… – он прошептал, не в силах оторвать взгляд от зажившей плоти. Его мир, простой и понятный, где раны нужно мазать травами, перевязывать и беречь от грязи, иначе они гноятся и болят неделями, где порезы оставляют шрамы, а глубокие раны могут убить – этот мир треснул. Перед ним стояло нечто, нарушающее все законы. Нечто… нечеловеческое? Мальчик фыркнул. Он с явным недовольством потер ладонью то место, где была повязка, словно стирая последние следы глупого вторжения в его пространство. Его жёлтые глаза, все еще суженные, смотрели на Фаенона с плохо скрытым раздражением и… презрением? Словно он видел перед собой не просто чужака, а какое-то странное, слабое, панически боящееся всего существо, неспособное понять очевидное. Царапина. Зажила. Что неясного? Он ткнул пальцем в свою бывшую рану, потом махнул рукой в сторону туши чудища, лежащей на берегу. Жест был красноречив: Проблема? Нет. Еда? Да. Отстань. Но Фаенон не мог отстать. Его ум лихорадочно пытался найти хоть какое-то объяснение. Волшебство? Проклятие? Он вспомнил страшные истории о духах, оборотнях, существах, которые не умирают… Его пальцы непроизвольно сжали деревянный меч крепче, не в агрессии, а в поиске хоть какой-то опоры в рушащейся реальности. Он смотрел на мальчишку, покрытого грязью и шрамами, с дикими рыжими волосами и солнечными глазами, который мог разорвать чудовище голыми руками и заживить рану за минуты. Кто он? Что он? Может местный дух? Страх, настоящий, леденящий, впервые за эту встречу пополз по спине Фаенона. Не страх перед клыками чудищ, а страх перед непознаваемым, перед тем, что стояло перед ним, нарушая все законы природы его маленького мира. Этот мальчишка из пустой бутылки, из моря кошмаров, был воплощением всего, чего Фаенон не мог понять. И в его золотой крови и заживающей плоти таилась пугающая, нечеловеческая истина. Мальчик, видя, что бледный чужак просто стоит и таращится, окончательно потерял интерес. Он отвернулся, снова схватил свою добычу за ласт и потащил ее вглубь берега, к нагромождению мокрых камней, где, видимо, было его временное логово. Он действовал с практичной целеустремленностью, игнорируя потрясенного Фаенона, как игнорировал бы надоедливую чайку. Фаенон остался стоять один на краю мутной воды, в клубящемся ядовитом тумане, с пустым деревянным мечом в руке и с головой, полной немых вопросов и первобытного ужаса перед тем, что только что увидел. Чудо оказалось не просто странным. Оно было пугающим. Туман, вечный и ядовитый, сгущался, окрашивая мир в грязно-серые тона. Фаенон отполз подальше от зловонной туши, которую тот с хрустом разделывал голыми руками и зубами. Зрелище было не для слабонервных – дикий мальчишка рвал сырое мясо, проглатывая куски почти не жуя, золотистые брызги его нечеловеческой крови (уже затянувшейся!) смешивались с черной слизью добычи. Фаенона чуть не вывернуло. Страх перед непостижимым отступил перед более приземленным отвращением и острым чувством собственного голода. Дикарёнок чувствовал его взгляд. Время от времени он резко поднимал голову. Низкое предупреждающее ворчание вырывалось из его груди – Не подходи. Не смотри. Моё. Фаенон вздрагивал, отводил взгляд, но не уходил. Странное упрямство гнало прочь остатки страха. Этот дикарь... он был здесь один. В этом аду. Как? Зачем? И почему он не пытался его прогнать по-настоящему, только рычал? Наконец Фаенон понял: близко не подпустят. Ни к еде, ни к себе. Но сидеть голодным он не собирался. Он огляделся. Берег был усеян плавником – сухим, выбеленным соленой водой и временем. Среди камней он нашел небольшое углубление, защищенное от ветра и брызг. Достал огниво – простенькое, но надежное, подарок Онея за помощь с сетями. И начал собирать костер. Мальчик заметил это сразу. Его жующие движения замедлились. Он перестал рвать мясо, замер, кусок плоти застыл у его рта. Его жёлтые глаза, привыкшие к полумраку тумана, прищурились, следя за странными действиями бледного чужака. Тот копошился с какими-то палками и камнями. Что он делал? Фаенон высек первую искру. Она упала на сухой мох – и вспыхнула крошечным, дрожащим огоньком. Он осторожно раздул его, подкладывая тонкие щепочки. Огонь ожил, затанцевал, потрескивая, разгоняя холодную сырость вокруг себя. Мальчик вскинул голову. Его тело напряглось, как тетива лука. Огонь! Он знал огонь. Видел его в далеких молниях, в извержениях подводных вулканов, в редких пожарах на обломках кораблей. Огонь – это опасность. Разрушение. Боль. Он обжигает, пожирает. Но этот... этот огонь был маленьким. Контролируемым. Он не бросался, не шипел в воде, а тихо горел в ямке, согревая руки чужака. Мальчик невольно сделал шаг назад, глубже в тень камней, но взгляд не отрывал. Любопытство боролось с инстинктом. Фаенон, сосредоточенный на костре, достал из мешка приплюснутую лепешку – грубый хлеб из деревенской муки. Он наколол ее на очищенную ветку и протянул к огню. Скоро по берегу поплыл новый, незнакомый для этого места запах – терпкий, мучной, теплый. Запах жареного хлеба. Нос дрогнул. Он неосознанно втянул воздух. Запах сырого мяса, гнили и соли – его обычная "кухня". Этот новый запах был... странный. Чужой. Но не отталкивающий. Напротив. Он щекотал что-то глубоко внутри, вызывая незнакомое чувство – не голод, а скорее... интерес. Что это за вещь, которая пахнет так тепло и так по-другому? Фаенон чувствовал на себе тяжелый взгляд. Он украдкой взглянул на дикарёнка. Тот стоял в полусотне шагов, прислонившись к огромному валуну, почти сливаясь с тенями. Его фигура была напряжена, готовность к бегству или атаке читалась в каждом мускуле. Но он не двигался. Только смотрел. Смотрел на костер, на лепешку, начинающую покрываться золотистыми пятнами, на самого Фаенона. В его жёлтых глазах уже не было чистого раздражения или презрения. Было что-то иное: настороженное, пытливое, почти... очарованное. Как зверь, впервые увидевший свет фонаря. Фаенон осторожно повернул лепешку. Хлеб зашипел, капля жира упала в огонь, вспыхнув ярко. Он рискнул улыбнуться в сторону камней, туда, где прятались два светящихся "солнца". – Хлеб, – сказал он тихо, хотя знал, что его не поймут. Он поднял ветку с подрумянивающейся лепешкой. – Вот. Скоро будет готово. Он не ответил. Лишь слегка наклонил голову, словно пытаясь лучше рассмотреть или понять. Его рука с забытым куском сырого мяса опустилась. Весь его вид выражал немой вопрос, смешанный с первобытным удивлением перед этим маленьким чудом огня и незнакомой пищи. Запах жареного хлеба висел в сыром воздухе Моря Душ как дерзкий вызов. Фаенон, сидя у своего маленького, но гордого костра, аккуратно снял с ветки золотисто-коричневую лепешку. Она была горячей, хрустящей по краям, и источала тот самый, невероятно утешительный для него запах дома, теплой печи. Его собственный желудок заурчал громче рокота волн. Он отломил половину – аккуратно, стараясь не обжечься. Потом поднял голову. Он стоял все там же, у своего валуна. Он не приблизился ни на шаг, но и не ушел. Его жёлтые глаза, огромные и неотрывные, следили за каждым движением Фаенона, за самой лепешкой. В них читался не голод в привычном смысле – он только что наелся сырого мяса. Читалось нечто иное: острая, почти болезненная новизна. Запах, цвет, сам вид этой странной пищи, приготовленной с помощью маленького, укрощенного огня, гипнотизировал дикаря. Фаенон вздохнул. Он знал правила этого места. Не подходи. Не трогай. Моё. Но что-то внутри него – то ли упрямство, то ли жалость, то ли просто детское любопытство к реакции этого странного существа – не давало просто спокойно съесть свой хлеб. Он медленно поднялся, держа отломанную половину лепешки перед собой, как щит или... как подношение. – Вот, – сказал он тихо, делая осторожный шаг вперед. Потом еще один. Расстояние сокращалось. Пятьдесят шагов... сорок... тридцать. Мальчик мгновенно напрягся. Его спина выгнулась, как у кошки перед прыжком, пальцы впились в камень за спиной. Низкое предупреждающее рычание, глухое и вибрирующее, вырвалось из его горла. Стоп! Чужак! Не подходи! Малиновые татуировки вспыхнули тревожным светом, отбрасывая призрачные блики на мокрые камни. Фаенон замер на месте. Сердце колотилось. Но он не отступил. Он протянул руку с хлебом чуть дальше. – Возьми. Это... еда. Хорошая. Не как твоя... – он кивнул в сторону окровавленных останков чудища. – Теплая. Хрустит. Попробуй. Он не двигался. Его глаза метались от хлеба к лицу Фаенона, пытаясь разгадать подвох. Почему? Зачем этот бледный, странный двуногий отдает еду? В его мире еду не дают. Её отнимают. С ней борются. Её защищают до смерти. Это могла быть ловушка. Или признак слабости, которое можно использовать? Но чужак не атаковал. Он просто стоял... и держал эту странную, пахнущую тепло вещь. Фаенон видел борьбу в этих жёлтых глазах. Страх, недоверие, дикое любопытство. Он устал ждать. Голод и досада взяли верх. – Ах, да ладно тебе! – он вдруг рявкнул, неожиданно для себя. Звук собственного голоса, громкий и сердитый, эхом отозвался в тумане. – Жуй уже! Хватит над душой стоять! Это не яд! Видишь? – Он отломил крошечный кусочек от своей половины и сунул его в рот. – М-м-м! Видишь?! Нормально! Он снова протянул руку, уже решительнее. – На! Бери! Или я сам съем! Что-то щелкнуло в сознании. Агрессия? Нет. Скорее... вызов? Или просто непреодолимая сила этого странного запаха и вида бледного чужака, жующего с явным удовольствием. Его рычание стихло. Он нерешительно выпрямился. Сделал один короткий, осторожный шаг вперед. Потом еще один. Его рука, покрытая шрамами и остатками чужой крови, медленно, очень медленно потянулась вперед, как бы проверяя реакцию Фаенона. Он не сводил с него глаз, готовый в любой миг отпрыгнуть или ударить. Фаенон не шелохнулся. Просто держал хлеб. Пальцы коснулись теплой, хрустящей корочки. Он мгновенно отдёрнул руку, словно обжегшись. Потом снова потянулся. Схватил лепешку. Вырвал ее из руки Фаенона так быстро, что тот едва успел моргнуть, и отпрыгнул назад, за свой валун, прижимая добычу к груди. Он замер там, тяжело дыша, сверкая глазами из-за камня, как загнанный зверь с невероятной находкой. Фаенон выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. – Ну вот... – прошептал он. – Теперь жуй. Мальчик осматривал трофей. Он понюхал хлеб. Осторожно лизнул. Его лицо скривилось от неожиданного вкуса – не крови, не плоти, а чего-то мучнистого, поджаренного. Он откусил крошечный кусочек. Разжевать было непривычно. Его челюсти, привыкшие рвать и глотать, работали неуклюже. Он сделал несколько жевательных движений... и вдруг его глаза расширились. Он замер. Потом... он выплюнул полуразжеванную массу на камень с таким отвращением, будто это был чистый яд! – Фу! – он скривился, вытирая язык рукой. Он тыкал пальцем в выплюнутое месиво и на Фаенона, с выражением крайнего возмущения и обманутых ожиданий. Что это за гадость?! Фаенон сначала опешил, потом фыркнул, и вдруг громко рассмеялся. Звук чистого, детского смеха, неожиданный и странный в этом мрачном месте, зазвенел над журчанием воды. – Не жуешь ты, как человек! – сквозь смех выдохнул он. – Ты же глотаешь все кусками! Это хлеб! Его надо жевать ! Вот так! – Он с преувеличенной выразительностью стал жевать свой кусок, широко открывая рот. – Видишь? Жу-у-уй! Он смотрел на него, на его жующий рот, потом на выплюнутый комок, потом снова на Фаенона. Возмущение в его глазах сменилось недоумением. Он осторожно откусил еще кусочек, гораздо меньший. Сконцентрировался. Начал медленно, неуверенно двигать челюстями. Лицо его было напряжено от непривычного усилия. Он сделал несколько жевков... проглотил. Подергал головой, словно проверяя, не отравлен ли он. Потом... откусил еще. Больше. И еще. Он не улыбался. Не выражал восторга. Но жёлтые глаза, прищуренные от сосредоточенности на процессе жевания, уже не сверкали недоверием или злобой. В них читалось лишь интенсивное изучение нового, странного опыта. Он сидел, прислонившись к валуну, медленно, методично разжевывая теплый хлеб, его дикое лицо смягчилось от непривычного сосредоточения. А Фаенон, сидя у своего костра и доедая свою половину, наблюдал за ним, и в его душе, рядом с остатками страха и непонимания, теплилось что-то новое – крошечная искра чего-то, очень отдаленно напоминающего... товарищество. Или хотя бы перемирие у костра на краю мира.