Лето, волны и я

You and me is more than hundred miles

You and me is more than the grey sky

You and me is more than lonely days

It's our time to go, dance with me

One more time

Hundred Miles — Gabriela Richardson, Yall

1 июня. Энни соскучилась по этому: по соленому, напитанному влагой воздуху; по дальним крикам чаек; по неспешному сопению моря. Из магнитолы задорно билась летняя песня “Hundred Miles”. Энни ее так и называла — летняя. Когда она играла, перед глазами сразу вспыхивали яркие картинки детства: как летом открывались ларьки и прилавки, сплошь увешанные и набитые купальниками, надувными кругами, солнечными очками и разноцветной одеждой; как она вечером ходила за продуктами с отцом; как изо всех щелей лилась эта песня, и как на пляже всегда включали именно ее. И днем и ночью. Их район находился практически у моря, и отец, не в силах уснуть из-за громкой музыки, жаловался, что у туристов нынче совсем оскудел музыкальный вкус, а Пик по секрету делилась, что ей очень хочется хоть разок попасть на те самые ночные вечеринки. “Но детям туда нельзя”, — с тихой досадой вздыхала она, смотря своими усталыми глазами в размытую даль моря. Скоро она снова увидит Пик. И отца тоже. Саша плавно вывела машину с главной дороги к богатому району. — Энни, я правильно еду? — Ага. Тут налево. Скрыть волнение Энни полностью не получилось: Микаса заметила и накрыла ее ладонь своей — жест поддержки. Саша повернула ещё несколько раз. Энни, всё глядящая в окно, увидела как раз таки то, что меньше всего хотела увидеть. У массивных, блестящих на солнце ворот вырастала фигурка. С каждым движением машины вперёд черты фигурки становились всё чётче, обретали больше схожести с фото, которая Энни увидела только недавно. Светлые волосы. Голубые глаза. Её мать. — Ну, вот и приехали! — улыбнулась Саша, оборачиваясь назад, к пассажирским сидениям. Улыбнуться в ответ не получилось — Энни кивнула и, набросив на плечо дорожную сумку, на ходу кинула: “спасибо. Напишите, как доедете”. Имир с Микасой было бросились помочь с сумкой и проводить, но Энни сказала, что всё нормально и что она дальше сама. Ей хотелось, чтобы они сразу уехали. Не видели той неловкой сцены, что сейчас разыграется между ней и матерью. Энни даже не знала, что ей сказать. Спустя столько-то лет. С пелёнок ее не видела — а тут нате: иди и обнимай свою биологическую мать. Ещё выходя из машины и захлопывая дверь, Энни чувствовала, как взгляд матери налип на неё. Женщина сразу же нацепила на лицо вежливую улыбку. Когда Энни подходила к ней, та смерила её взглядом с головы до ног — быстрым, почти что незаметным, который Энни всё равно заметила. Машина сзади, к великому облегчению Энни, развернулась и ретировалась. — Привет, Энни, — гостеприимно выдала она. — Здравствуйте, — дежурно поздоровалась Энни, не волнуясь о том, что приветствие вышло слишком формальным. Она здоровалась так с учителями в университете. С матерью, наверное, следовало бы быть потеплее, но Энни просто физически не могла заставить себя выдавить улыбку или сделать тон помягче. — Как ты выросла, — отметила женщина. Энни кивнула. — Лучше пойдём в дом, — женщина приоткрыла решетчатую калитку и приглашающе распростерла руку, — хочешь поесть? Энни снова кивнула и прошла мимо, даже не взглянув в ее сторону.

***

Имир с Хисторией высадились у старого четырёхэтажного дома. Посеревший от времени, с побитыми кое-где окнами, он холодно возвышался над ними. — Мама, наверное, ещё на собрании, — сказала Имир, всмотревшись в окно на третьем этаже, — пойдём? — Пойдём, — улыбнулась Хистория и покрепче перехватила сумку под мышкой. Они поднимались по лестнице в молчании — обоюдном и понимающем. Они обсудили эту тему ещё в общежитии одним вечером. — Она хорошая, только… религиозная очень, — подытожила тогда Имир в их разговоре, нервно барабаня по своему колену, — надо с этим быть… осторожнее при ней. Имир было стыдно за то, что она скрывает свою ориентацию и свои отношения. Что скрывает правду. Что скрывает Хисторию — но сама Хистория вовсе ее не осуждала и не злилась. Она сама знала, каково это — вести себя определенным образом при матери. Хранить секреты от семьи и хранить секреты самой семьи. Ее мама тоже не была бы в восторге от признания о гомосексуальности дочери. И отец — если бы вообще поддерживал связь с Хисторией — тоже. Хистория обняла Имир и заверила ее, что все равно поедет к ней на лето и познакомится с ее мамой. — Я расскажу ей, — решительно заявила Имир, — но не сразу. Нужно ее подготовить. Хистория кивнула и сказала, чтобы та не торопилась и не давила на себя с этим. На том все и разрешилось.

***

Вымощенная каменными плитами дорожка вела к уютному коттеджу высотой в два этажа. Отделан он был со вкусом — Саша ещё издали подметила тихую красоту дома. — Тете Киёми нравится такое, — пояснила Микаса, когда они выгружали пакеты с продуктами из машины, — любит, когда всё аккуратно и красиво. Коттедж, который был любезно отдан Микасе на лето тетей Киёми, устроился у пляжа с морем, окружённый садом. Внутри было чисто и опрятно — явно перед их приходом постаралась домработница, хотя Микаса, всегда смущавшаяся дорогих подарков тёти, попросила ту не волноваться сильно по поводу коттеджа и их отдыха: они с Сашей сами приберутся и обустроятся. — Даже доставки продуктов не надо? — не унималась по ту сторону телефона тетя Киёми днями ранее. — Нет, спасибо. Мы сами закупимся. В ответ тетя сердечно пожелала ей хорошего отдыха и, обменявшись с Микасой прощаниями, отключилась. Микаса достала телефон — на заставке высветилось время: час дня. Она большим пальцем смахнула экран блокировки и нажала на мессенджер, а там — на иконку чата с Энни. “Мы всё. Ты как?”

13:01✓✓

“Вроде нормально. Скоро освобожусь. Вы пока в кафе без меня идите”.

13:06✓✓

Энни заранее отправила им всем геолокацию прибрежного кафе с названием “Лара”. Микаса тогда покопалась в интернете и узнала, что оно названо в честь Лары Тайбер — довольно влиятельной персоны не только в их городе, но и стране. Через пятнадцать минут они с Сашей встретились там с Имир и Хисторией. Они заняли стол на террасе, украшенной гирляндами, живыми цветами и молочными, светло-бежевыми и розовыми ракушками. От моря тянуло бодрящим запахом свежести и соли, и этот запах перемешивался с солнечно-золотым запахом песка и сочной листвы. Саша гипнотизировала взглядом неспешно набегающие волны, уложив щеку на сжатый кулак. Вскоре неподалеку от кафе притормозила идеально белая машина, отполированная и начищенная до блеска. Из неё тут же показалась Энни; Микаса успела увидеть мелькнувшую позади неё женщину с голубыми глазами — скорее всего, мать Энни, которая встречала ее у ворот дома, — прежде чем Энни со скоростью света кивнула той и захлопнула дверь. Машина ещё пару минут постояла на месте, словно не зная, что делать дальше, прежде чем уехать. Энни села рядом с Микасой, взяла в руки в меню, как-то без особого интереса мазнув по содержанию взглядом. — Ещё ничего не заказали? — Не-а, тебя ждали, — ответила Имир и осмотрела второе меню на столе, — вижу, тут ничего не изменилось с нашего отъезда. О маме Микаса решила не спрашивать и тактично смолчать. Похоже, остальные за столом придерживались того же мнения. Энни не говорила ей о своей биологической матери много — сама узнала о ней только недавно и удивилась не меньше, чем она. Микаса знала, какие у Энни отношения с отцом, поэтому всегда старалась быть с ней деликатной в таких вопросах. Она не знала, каково это — расти в суровой среде, где даже твой единственный родитель не выполняет свои обязанности как следует. Мама Микасы растила её в любви и поддержке наряду с другими близкими родственниками, чтобы та не знала лишений. Энни охотно слушала о её семье и её маме, о тёте Киёми и ее безграничной любви к племяннице. Микаса даже попыталась подбодрить Энни — сказала, что они с мамой смогут начать сначала. Энни, которая тогда мыла посуду, вдруг выронила тарелку из рук и быстро юркнула в коридор из кухни, не проронив ни слова. Оттуда послышался удивлённый голос Саши — следом её голова показалась из прохода с вопросом в глазах. Энни обнаружилась у себя в комнате; Микаса тихо зашла, чуть слышно ступая по ковру, и присела на её кровать. Энни сгорбилась на ней, прижав к лицу подушку. Свет был выключен. За окном стелились пока ещё голубые ранние сумерки. «Прости», — прошептала тогда Микаса, осторожно кладя руку ей на спину. Ладонью она ощутила, что Энни мелко трясёт. «Не извиняйся, — послышалось глухо из подушки, — ты не виновата. Я… по другой причине». Саша вдруг оживилась, кивнув в сторону мужчин, выносящих на пляж большие музыкальные колонки: — О, какой-то движ намечается! Энни, кажется, тоже оживилась. — Ну, у Пик все по расписанию. Имя отозвалось на задворках памяти. Микаса попыталась вспомнить, что ещё Энни говорила им о Пик Фингер. Так. Подруга детства Энни. У неё тоже только папа. Знает Райнера и Бертольда. А ещё… Энни наклонилась вперед и заговорщицким тоном проинформировала: — Завтра вечером — вечеринка Пик. А на ней должны быть все.