Твоя половина, но не та

Олег не питал иллюзий, что вернется на гражданку со здоровой головой. Во-первых, не отрицал, что с головой у него, скорее всего, не все в порядке — хватило бы посчитать, сколько раз он на нее приземлялся и сколько раз его контузило, а во-вторых, порядком наслушался о спившихся и сторчавшихся сослуживцах, которые так и не сумели прижиться на гражданке. Становиться одним из них Олегу, естественно, не хотелось. И все же была у Олега робкая надежда, что сработает его хваленая удача, и не придется тащить себя к мозгоправу. Он ведь возвращался не потому, что «списали», не потому что устал бегать по пустыне, не за абстрактным «устроить себе жизнь». Он возвращался к конкретному человеку. К Сереже. Мысли о Сереже помогали ему выбраться из-под огня артиллерии, а уж с тем, чтобы просто обжиться на гражданке, Олег с ним рядом точно справится. И вот, спустя два отработанных контракта, Олег впервые за последние десять лет своей жизни взял билет на рейс до Питера в один конец, держа в голове то, что обратно он уже не вернется. Первые недели все было сносно. Олег запихнул снаряжение, точнее, то из него, что еще могло быть пригодно к носке, в дальний угол шкафа, вырубил рабочий «калькулятор», постарался выкинуть из головы лишние мысли. В конце концов, приезжал же он в редкие отпуска к Сереже, и крыша у него не текла. Если не считать редких кошмаров, конечно. Но у кого их не бывает? Казалось, что стоит переодеться в гражданское и подстричь аккуратно бороду, то он обязательно впишется в это цветастое разномастное общество, которое Сережа выстроил вокруг себя. И десять лет войны останутся где-то далеко позади. Там же, откуда Олег вернулся навсегда. Сережа, едва услышав, что у Олега закончился контракт, начал предлагать то должность начальника сб, то позицию личного телохранителя, потом предложил вообще не работать. Сказал, что обеспечит их обоих. Олег тогда не стал спорить — попросил дать ему несколько месяцев, чтобы освоиться. Обжиться. Навоеванных денег должно было хватить, чтобы не сидеть у Сережи на шее. И, возможно, на собственное жилье. Но Олег решил осесть у Сережи в пентхаусе. Подумал, что, раз вернулся к нему, а не к эфемерному «найти себя на гражданке», надо воспользоваться Сережиным приглашением. Остался. Сначала в гостевой спальне, потом перебрался к Сереже в кровать — под его теплым боком легче засыпалось и реже снились кошмары. А снились они часто. Гораздо чаще, чем в редкие отпуска. Олегу часто снились руины, белый дым над ними, тяжело опускающаяся на землю пыль, трупы среди осколков камней. Ему не надо приглядываться, чтобы понять — весь отряд двести. А он — живой. Даже не поцарапало. Он тянется к рации — сообщить координаты, запросить эвакуацию — но под рукой только битый пластик да пара проводов. Должно было что-то уцелеть, думает он и идет среди тел. Может, осталась у кого целая рация. Может, хоть один триста. Нет и нет — артиллерия отработала по ним чисто и точно. Но Олег все равно ищет. Считает двухсотых, ставит в голове галочки напротив позывных, сам не знает зачем. В какой-то момент ему кажется — Вад живой. Сидит себе спокойно у того, что осталось от стеночки, только лицо все в копоти. Потом понимает, что нет. Вместо половины лица — обугленное мясо. На земле под ним — засохшая лужа крови. Олег тяжело садится рядом. — Закурить-то хоть есть, Вад? Вад не отвечает. Смотрит уцелевшим глазом в пустоту. Олег роется по подсумкам. Находит мятую пачку парламента с последней сигаретой. — А пиздел, что бросил, — он щелкает зажигалкой, вздыхает горький дым. — Ниче, сейчас эвакуацию запросим и домой поедем. Олег затягивается, прислушивается к шороху вдалеке. Решили по нему одному из рсзо отработать? Или наводчик напиздел, что еще не всех накрыли? Интересно, с первого раза попадут или опять только присыпет? Или изрешетит осколками так, что Олег пожалеет, что после первого прилета не подох? Олег делает последнюю затяжку, смотрит на Вада, и на секунду кажется, обгоревшая плоть на месте, где раньше был рот, кривится в усмешке. Прилетает где-то совсем рядом, в паре метров. В ушах звенит, в горле привкус крови, по телу расплавленным металлом разливается боль. И Олег просыпается. Вокруг нет дыма, нет руин и обломков арматур и камней, только темнота спальни. Но в носу оседает призрачный запах гари, на языке — привкус пыли. Олег часто дышит, пытается прийти в согласие с тем, что реально. Рядом мирно посапывает Сережа, подсунув руку под щеку. Олег сползает с подушек, подкатывается поближе, утыкается в мерно вздымающуюся Сережину грудь, вдыхает запах Сережи, геля для душа, кондиционера для белья. Напоминает себе, что вот это теперь реально. Тяжело вырубается обратно и спит до утра без снов. Около месяца Олег надеялся — это пройдет. Сейчас его мозг привыкнет, что он больше не там, и все будет хорошо. Может, даже виски перестанет ломить от переменчивой питерской погоды. Но лучше не становилось. Кошмары менялись — вместо Сирии ему являлись коридоры башни «Вместе». Битые стекла, вывороченные двери, кровь на полу и на стенах, трупы под ногами. Иногда Олег не успевал и находил Сережу мертвым. Иногда врывался в кабинет и видел боевика в черном, наставившего на Сережу дуло автомата. Иногда Олег бросался на него и подрывался вместе с ним. Иногда закрывал Сережу от очереди собой. Иногда боевика не было, и Олег из раза в раз не успевал обезвредить заложенное в кабинете сву. Каждый раз Олег просыпался все более дерганным. В груди змеей сворачивалась тревога — с каждым днем все сильнее. Опасность виделась на каждом углу, и Олег сам не заметил, как стал пытаться оберегать от нее Сережу. Прикрыть собой, когда на периферии подозрительно блеснуло окно соседнего здания, провести побыстрее через скопление людей, рявкнуть на чересчур ретивого журналиста, невовремя полезшего к Сереже с камерой. Это казалось совершенно естественным. Он ведь просто заботится о любимом человеке. Да и Сережа неоднократно намекал, что ему гораздо спокойнее с Олегом за спиной, а не с присланным агентством мордоворотом. О том, что это ничуть не нормально, Олег задумался, когда очередной чрезмерно наглый журналист получил от него в нос. Невовремя полез, попытался оттеснить Олега, схватил за плечо — вот и сработал условный рефлекс. Сережа тогда решил проблему наличкой — благо, журналист оказался не слишком принципиальным. Олегу подумал — ничего страшного. Единичный случай. Дернулся, не сориентировался — со всеми же бывает. Даже с гражданскими. Тревога становилась сильнее. Помимо постоянно витающей в воздухе угрозы со стороны, за спиной, из-за угла, добавился страх за Сережу. Страх случайно навредить Сереже. Вполне рациональный, как казалось Олегу. Вот подскочит он после кошмара и скрутит, спросонья приняв ближайший живой объект за нападающего. Или потеряет страх с реальностью, невовремя дернется, ударит. Что тогда? Олег был уверен, что не простит себе этого. И был уверен, что таким совершенно точно Сереже не будет нужен. Еще невыносимее было от полного жалости взгляда Сережи. От осторожных вопросов, в порядке ли Олег. От прикосновений таких легких, будто Олег был хрустальным. Но хрустальным он не был. Не должен был быть им. Он ведь вернулся для того, чтобы быть рядом, поддерживать, защищать, а не для того, чтобы Сережа носился с ним как ребенком и подтирал сопли взрослому мужику. Еще сложнее Олегу было признать, что без Сережи ему становилось совсем невыносимо. Однажды Сережа уехал на закрытый прием то ли с инвесторами, то ли с кем-то из власть имущих. Олегу там делать было нечего — он не телохранитель, не эсбэшник, так, друг и любовник, сопровождавший главу «Вместе» там, где не требовалось присутствие официальной охраны. Уже в первый час тишина пентхауса начала давить, снова начала ворочать змеей в груди тревога. Олег пытался включать музыку, отвлечься на кино, но стало хуже. Тогда под руку попалась сныканная в нетронутом домашнем баре бутылка водки. Олег помнил, как сидел со стаканом на кухне, глуша спиртом накатывающую панику, как опустил потяжелевшую голову на стол, а в следующий момент уже проснулся в кровати под боком у Сережи. Воображение услужливо дорисовало, как Сережа тащил его невменяемое тело до спальни. Стало стыдно. Когда похмелье немного отпустило Олега, Сережа спросил: — Волч, тебе нужна помощь? Олег помотал головой, пробормотал: — Сам разберусь. В тот же вечер Олег опять приложился к бутылке. И в следующий вечер тоже. Иногда ему хватало пары глотков, чтобы заглушить ворочающуюся в груди тревогу, иногда — бутылки оказывалось мало, чтобы провалиться в черное ничто без кошмаров. Иногда Олег оставался абсолютно трезвым и был уверен, что Сережа ничего не заметил, но чаще просыпался под боком у Сережи и не мог вспомнить ничего, что было после первого глотка. Сережа раз за разом, снова и снова спрашивал, нужна ли Олегу помощь. Говорил, что у него есть выходы на лучших врачей страны, повторял, что деньги не проблема. И лишь единожды не выдержал и тихо расплакался, а когда Олег протянул руку, чтобы обнять и утешить, оттолкнул и ушел из спальни. Олег продолжал лежать лицом в подушку, пока Сережа не вернулся и не сел рядом. Гладил холодными пальцами Олега по щекам, по вискам, поправлял упавшую на лоб челку. Олег тихо вздыхал и думал лишь о том, как бы хотел раствориться в моменте. Чтобы был только он, Сережа и хрупкое ощущение умиротворения, которого Олег не испытывал уже несколько месяцев. Олег бережно перехватывает Сережину руку, жмется губами к запястью. Он знает, что стоит задрать рукав повыше — он увидит на бледной коже белую паутинку шрамов. Если не приглядываться, то и не заметишь. Но Олег помнит, что однажды на их месте видел беспорядочные розовые полосы, едва успевшие сбросить с себя засохшую кровавую корочку. Сережа тогда долго не признавался, откуда они. Олег все равно понял — сопоставил время, вспомнил, как рассказал Сереже о том, что подписал второй контракт. Выходило, что порезы появились тогда же. Сережа выворачивает руку из Олеговых пальцев, одергивает рукав, отодвигается на край кровати. Совсем как тогда. Тогда Олег не настаивал, не лез Сереже в душу. И так знал, что сам стал тому причиной. Изводился виной, но не знал, что мог сделать. Предлагал разорвать контракт, плевать на неустойку, но Сережа взбрыкнул, послал Олега. Наорал и послал еще раз. А сейчас… Сейчас в спальне повисает тишина такая, что в ушах начинает звенеть как после взрыва. Сережа сидит спиной к Олегу, и его молчание ощущается хуже пощечины. Хуже приставленного ко лбу дула. Олег сползает с кровати, валится Сереже под ноги, тычется лицом в колени как вымаливающий прощения пес. Сережа кладет ладони ему на голову, гладит, хотя Олег ждет удара. — Прости, — хрипит он, не решаясь поднять голову и посмотреть Сереже в глаза. Олег и так видит достаточно — крохотные бордовые точки на сиреневой ткани толстовки. — Тебе нужна помощь, — Сережа не спрашивает, констатирует очевидный факт. Голос у него безжизненный, ровный, но пальцы ласково гладят Олегову голову, будто он и не был причиной, по которой Сережа взялся за лезвие. Им обоим нужна помощь. Осознание наваливается лавиной, душит, давит стыдом. Олега прошибает дрожь, в горле сжимается комок, к глазам подкатывают слезы. Он в кои-то веки отпускает себя, долго и бесцельно ревет Сереже в колени. И в тот же день начинает искать врача. Олег ищет долго, скрупулёзно, вычитывая каждый отзыв. Не хочет довериться не тому и проебать остатки уезжающей со скоростью света крыши. Свой выбор он останавливает на мужике средних лет — доктор наук, внушающий стаж, опыт работы с ПТСР и участниками боевых действий. Да и выглядит тот, как и подобает профессору — очки, аккуратная козлиная бородка, внимательный цепкий взгляд даже на фотографии. В конце концов, напоминает себе Олег, он всегда может просто поменять врача. У двери кабинета Олег медлит, не решаясь взяться за резную металлическую ручку, будто за дверью его ждало что-то страшное. Приходится напомнить себе, что самое страшное уже с ним случилось — свежие порезы на Сережиных руках, крохотные коричневые пятнышки на толстовке, постоянно одергиваемые рукава и потухший взгляд голубых глаз. В силах Олега было это исправить — вытащить себя, вытащить их обоих. Глубоко вздохнув, Олег заходит в кабинет. Врач ожидает его за огромным столом из темного дерева. Выглядит как на фотографии — солидно и строго, на Олега смотрит внимательно, будто с самого порога сканирует и выискивает диагноз. — Вениамин Самуилович, верно? — прокашлявшись, спрашивает Олег. — Олег Давидович, полагаю, — отзывается врач и кивает на кресло перед своим столом. — Проходите, располагайтесь. Что Вас беспокоит? Первые сеансы проходят тяжело — Олегу невыносимо выворачивать себя на изнанку под одновременно участливым и равнодушным взглядом врача. Он говорит о кошмарах через силу, отвечает на наводящие вопросы врача неохотно, едва сдерживается, чтобы не огрызнуться, не сказать — Вы, Вениамин Самуилович, как будто сами не понимаете, откуда у меня кошмары и что для меня не так на гражданке. Но Олег говорит. Отвечает на вопросы. Рассказывает об обстрелах, ранениях, долгих годах отношений на расстоянии. Зачем-то рассказывает про детство, сам не понимая, как оно связано с тем, что происходит сейчас. Говорит о том, как боится за Сережу — в разговорах с Рубинштейном он называет его обезличено — партнером, не по имени. Рубинштейн, кажется, все понимает, но не задает лишних вопросов. Сережа все еще остается единственной причиной, по которой Олег позволяет разбирать себя на кусочки и рыться в своей голове. К шестому или седьмому сеансу становится проще — Олег разговаривает уже не через силу, смиренно выполняет совершенно дурацкие на его взгляд домашки, принимает препараты. Сеансы становятся рутиной. Кошмары видит все реже — раз в неделю, а то и две, отпускает беспричинная тревога, почти не мерещится опасность на каждом углу. Разговоры с врачом уже не кажутся такими страшными, не вызывают чувства, будто препарируют заживо, и Олег ездит на них каждую неделю, каждую среду. В остальное время он с Сережей — дома, на конференциях, на деловых встречах, хотя даже не числится в службе безопасности. Сам вызвался сопровождать. По утрам Олег готовит завтраки, по вечерам то вытаскивает из-за интерактивного стола к ужину, то стоит рядом с Сережей на очередном приеме с очень суровым лицом — охрана все-таки. В кои-то веки Олег не чувствует себя лишним — он на своем месте, рядом с Сережей. Тот, кажется, начинает меньше дергаться, больше улыбаться, постоянно лезет к Олегу — ныряет в объятия, выпрашивает поцелуи, держит за руку. Смотрит на Олега влюбленно как в старших классах — когда они нашли в себе смелость по-дурацки и неловко признаться друг другу и строили совместные планы на жизнь. И Олегу кажется, что он смог все исправить. А потом внезапно для себя Олег оказывается в точке, где Сережа спрашивает его: — Олег, ты вообще понимаешь, что натворил?! Олег, хоть убей, не понимает, о чем говорит Сережа последние несколько минут. Конечно, он в курсе последних громких убийств — мажор Гречкин, владелица банка Исаева. Еще этот налет на ресторан-совершенно-точно-не-казино того хмыря Бехтиева, после которого и его, и Сережу еще потряхивает. Чего Олег не понимает, так это связи этих убийств с собой. Более того, он прекрасно помнит, что каждую из ночей провел в кровати у Сережи под боком. Сладко дрых, наслаждаясь нормализировавшим сном и отсутствием кошмаров — спасибо за это доброму доктору, к которому он ездил каждую среду последние полгода, и его волшебным таблеткам. — Серый, я не понимаю, о чем ты говоришь, — в очередной раз повторяет Олег. — Прекрасно понимаешь! — Сержа хлопает ладонь по интерактивному столу с такой силой, что Олег едва по привычке не начинает ворчать на тему дурного отношения к дорогой технике. — Или скажешь, что позавчера в казино… — Каком казино? — Бехтиева! — А я здесь причем?! — спрашивает Олег агрессивнее, чем планировал. — Я тебя оттуда вытащил! Или мне надо было в одиночку остановить вооруженный налет? — Ты четырех человек убил! — шипит Сережа, в секунду оказываясь рядом с Олегом и хватая его за ткань водолазки на груди. — Я не… — Когда выпускаешь в человека очередь, обычно он умирает. Олег продолжает непонимающе смотреть на Сережу. Да, он был в этом дурацком казино, когда в помещение ворвалась шпана с непонятно где добытым оружием. Да, он схватил Сережу за шкирку и не дал полезть вперед толпы, чтобы попытаться начать переговоры с налетчиками. Да, зло объяснял, что с такими людьми переговоры не ведутся, пока Сережа пытался вырваться из его хватки. Да, насильно вытащил на улицу, пользуясь суматохой вокруг как прикрытием. Какая очередь? Какие четверо убитых? Олег даже оружие в руки не брал. — Ты прикалываешься сейчас? — Сережа толкает его в плечо. Едва ли в полсилы, но пребывающий в растерянности Олег все равно пошатывается. — Я полночи чистил сервера, чтобы запись не попала полиции! Сережа раздраженно фыркает, отходит к интерактивному столу, что-то нажимает. На огромном экране на стене разворачивается видео с одной из камер наблюдения казино. Какой-то из служебных коридоров — Олег даже не помнил, чтобы они по нему проходили — Олег ведет возмущающегося Сережу под локоть. Позади них нарисовывается четверо ребят с закрытыми лицами. Двое с ножами, один с битой, четвертый с автоматом. Олег толкает Сережу в укрытие за металлическую стойку с продуктами, в несколько движений выбивает автомат из рук растерявшегося парня — по тому видно, что оружие он держит первый или второй раз в жизни и едва ли хоть раз стрелял в людей. Олег выпускает очередь. Паренек, прибежавший с автоматом, падает замертво, остальные трое еще дергаются на полу. Олег делает три контрольных, наскоро протирает автомат, бросает его рядом с нападавшими, протягивает руку Сереже. Сережа на экране смотрит на него испуганно. Так на него смотрели гражданские там, когда не знали, вот этот человек с автоматом сейчас нажмет на спусковой крючок или выведет из-под огня. Олега передергивает — он не должен быть таким человеком перед Сережей. Он последние полгода делает все, чтобы Сережа не видел его таким. Не должен быть рядом с ним человек с руками по локоть в крови, человек, который решает проблемы тремя точными выстрелами. Олег ведь прекрасно знает, что Сережа, пусть и закрывал глаза на его службу и работу, никогда не потерпит его такого рядом. Не когда он убил на его глазах. Сережа, стоящий у интерактивного стола, смотрит на Олега не испуганно, а озадаченно. Лицо у него сосредоточенное, будто он решает сложное уравнение в голове. Олег смотрит на него растерянно. Все еще не может вспомнить ни коридора, ни автомата в своих руках. Не понимает, откуда у него провал в памяти. Безусловно, Олег может дать однозначный ответ на вопрос, убил бы он за Сережу. Убил бы. А еще запомнил бы это. Что еще он успел натворить и чего не помнит? Что если пытался навредить Сереже? Горло сжимается от подкатывающей паники. Приходится дышать через силу. — Ты правда ничего помнишь? — Сережа подходит к нему медленно, тянет каждый шаг. Будто Олега может переключить, и он кинется уже на Сережу. Олег качает головой. Думает — может, побочки от препаратов? Рубинштейн говорил ему отслеживать любые побочные действия новых таблеток — препарат эффективный, но все еще экспериментальный. «Нам нужны любые данные, которые позволят улучшить состав, Олег Давидович». Олег сам согласился на его использование, как только Рубинштейн озвучил показатели эффективности. Олегу нужен был результат — чтобы не мучать ни себя, ни, что важнее, Сережу. И до сегодняшнего дня он был уверен — препарат работает. И все у них с Сережей наладилось. Наладилось ведь?

***

С Олегом было что-то не так. Нет, Сережа ни в коем случае не питал иллюзий, что после двух контрактов к нему вернется все тот же пацан, которого он когда-то провожал на вокзале. Он, кажется, готовился к этому с момента, когда Олег впервые сказал ему, что едет в Сирию. Сережа тогда закатил громкий и безобразный скандал, а сам трясся от страха. Что, если Олег вернется покалеченным? Что, если война переломит его так, что однажды Сережа не узнает в нем ни лучшего друга, ни любимого человека? Что, если Олег вообще не вернется? Сережа не был уверен, что смог бы это пережить. Но Олег возвращался. Проводил с Сережей две недели и уезжал обратно, а Сережа изводился от тревоги в ожидании очередного звонка. Начинал день с новостной сводки по Сирии и ей же заканчивал, ища в сухих текстах хоть намек на то, что Олег жив, что не был ранен, не попал в плен, не был по ошибке убит своими же. Иногда становилось совсем невыносимо — тревога накатывала душной волной, не давала работать, вместо строк кода перед глазами плыли строчки с именами из списка потерь. В голову лезла навязчивая мысль, что не будет имени Олега в списках официальных потерь. Он, конечно же, не говорил, но Сережа выведал по своим каналам, что тот работает на частников, и примерно тогда же наткнулся на статью о том, что до подсчета их потерь армии дела нет — частная структура ведь. Несколько ночей Сереже снился Олег в цинковом гробу. Мертвый. Снились звонки, в которых сухой голос сообщал, что Олег Волков пропал без вести, подорвался на мине, погиб во время штурма. Иногда во снах Сережа видел выжженную пустыню, Олега у своих ног — потухший взгляд устремлен в небо, по камуфляжу на груди расплываются бордовые, почти черные пятна. Несколько раз после таких снов скручивало настолько сильной паничкой, что, кое-как оклемавшись, Сережа обнаруживал себя забившимся в угол с обкусанной кожей на пальцах. Хуже стало, когда Олег во время короткого звонка обмолвился про новый контракт. От тревоги мутило несколько дней подряд настолько сильно, что Сережа выпал из рабочих процессов, кое-как прикрывшись больничным, и позволил рухнуть остаткам самообладания. Провалился в истерику, громко и по-детски ревел в подушку в постели, в ванной, сидя на полу на кухне. В какой-то момент Сереже начало казаться, что успокоиться сам он уже не сможет, и тогда под руку попался кухонный нож. Недостаточно острый, чтобы всерьез порезать, разве что кожу оцарапать, но вспышка боли отрезвила, вырвала из лап истерики. Одного раза хватило, чтобы мозг усвоил — от боли становится легче. Удушающие эмоции, с которыми, кажется, невозможно справиться, не сойдя с ума, отступят. И это вошло в привычку. Стоило Сереже почувствовать, как накатывает тревога, как сдавливает горло неизбежная истерика, руки сами тянулись к ближайшему острому предмету, будь то оставленный на рабочем столе канцелярский нож, маникюрные ножницы в ванной или бритвенный станок, который было очень просто разобрать, чтобы вытащить тонкие острые лезвия. Эмоции отступали, а в голове оставалась долгожданная пустота, позволяющая вернуться к рутинным рабочим делам. Одергивая рукава перед очередным публичным выходом, Сережа думал, не увидит ли на следующий день заметку о том, как у сео едва вставшего на ноги «Вместе» уже течет крыша от свалившейся на голову славы. Или раскопают что-нибудь про Олега, раскрутят сюжет о личной жизни светила российского айти. А если сам Олег увидит? Вернется ли к Сереже в следующий раз? Ему ведь и так тяжело где-то там, среди песков, в пучине вековой войны, зачем ему еще Сережины проблемы? Со временем и это перестало помогать. Порезы становились чаще, и один-единственный раз — глубже. Глядя на отказывающийся нормально затягиваться второй день порез, Сережа устало подумал — так больше нельзя. Однажды он резанет еще глубже, и хорошо, если успеют откачать. И вряд ли это пройдет для него без последствий. СМИ поднимут шум, совет директоров обязательно усомнится в адекватности генерального, а там не за горами и день, когда «Вместе» ускользнет из его рук. В конце концов, у Сережи в жизни было только две важные вещи — Олег и «Вместе». И ни от одного из них он отказываться не хотел. И тому, и другому он был нужен здоровым, не тянущимся к острым предметам от малейшего стресса. Пришлось искать врачей. Пришлось выкраивать время в расписании на прием. Выворачивать душу на изнанку перед терапевтом, ставить напоминания о приеме таблеток утром, в обед и вечером. Иногда терапевт даже не спрашивал, намекал Сереже задуматься, а нужен ли ему в жизни такой человек, как Олег. Нужен был, каждый раз отвечал Сережа. Говорил, что ему не нужно вычеркивать любимого человека из жизни просто потому, что он где-то там, за тысячи километров, в четырежды проклятой пустыне, где заминирован каждый камень, рискует погибнуть, наверное, каждый день, каждый час, каждую секунду. Сережа был тем, кто помогал ему выбраться из-под обстрела, вырваться из окружения, вовремя дернуться в сторону от пули. Олег был тем, ради кого Сережа тащил себя к врачу, исправно принимал таблетки, корпел над новым релизом. Чтобы, когда Олег приедет, у них был их маленький идеальный мирок, в котором они будут друг у друга. А вычеркни отсюда Олега — что останется? Растущая бизнес-империя, миллионы на счетах и огромная пустота внутри, которую Сережа никаким другим человеком заткнуть не сможет. Потому что ни один другой человек не знал его затравленным приютским ребенком, не знал нищим студентом, спустившим все скопленные деньги на ноут, лишь бы нормально писать код, не знал разбитым и по-детски обиженно ревевшим после неудачной встречи с инвесторами. Даже оттуда, где шла вековая бессмысленная война, Олег находил способы поддержать. Пара слов в шипящий микрофон старенького кнопочного телефона, и Сережа снова верил, что способен горы свернуть. Вот бы он говорил это Сереже, стоя рядом. Олегу Сережа о врачах и таблетках не рассказывал. Но Олег всегда был догадливым. В очередной его отпуск, когда Олег бережно держал Сережины руки в своих, Сережа видел в его глазах так и не озвученный вопрос «это из-за меня?» Тогда Сережа в первый и последний раз высказал все, что думал об Олеговой «работе», об отпусках раз в полгода, о том, что Сережа никогда не знает, жив ли вообще Олег, когда тот по несколько недель подряд не выходит на связь. О том, что Олега нет рядом. Олег слушал молча, опустив голову, избегая Сережиного взгляда. А когда Сережа успокоился, долго обнимал и долго шептал, как любит Сережу, как без него не видит смысла ни в чем, как возвращается только к нему, а Сережа снова думал лишь одно — только бы вернулся. Сережа продолжал цепляться за короткие и редкие отпуска. Старался подвинуть все дела, лишь бы побыть с Олегом подольше. Старался не отпускать его от себя, в любой удобный момент стискивал в объятиях и шептал, как не хочет от себя отпускать. Олег утыкался лицом ему в плечо и долго молчал, а в голове у Сережи повторялось сказанное несколько лет назад «я только ради тебя возвращаюсь, Серый». Перед глазами мелькали свежие и не очень шрамы, которых Сережа робко касался в постели и никогда не спрашивал, откуда они, а сам вздрагивал и думал — Олег ведь и правда мог не вернуться. Один неудачно прилетевший осколок, одна шальная пуля — и не будет рядом с Сережей Олега даже раз в полгода. Думал, какое человеческое тело хрупкое. Это здесь, в Питере, Олег самый сильный человек, которого Сережа знает, а там, среди бомб и мин, какой толк от этой силы? Каков вообще шанс выжить, когда рядом что-то взрывается, и в тебя летят куски металла? Олег в эти моменты будто угадывал Сережины мысли, брал лицо Сережи в ладони и целовал так, что все тревожные мысли отступали, напоминал — вот он здесь, живой. А потом Олег вернулся насовсем. Едва услышав об этом, Сережа расплакался от облегчения. Когда забирал его из аэропорта, на секунду показалось, что не было этих долгих лет с редкими отпусками и короткими звонками. Не было таблеток, психотерапевтов, успевших побелеть шрамов на руках. Был только Олег, его вещи в пентхаусе, налаживающийся быт, поцелуи по утрам и крепкие объятия ночью. Сережа верил — все у них теперь будет хорошо. Но хорошо не было. Безусловно, Сережа не обманывался тем, что в отпусках Олег убедительно делал вид, что с ним все хорошо. Сережа не был слепым и замечал, и как Олег подскакивает по ночам, и как время от времени у него стекленеет взгляд, будто что-то неправильное и неуместное пытается прорваться в его мысли. За несколько месяцев до окончания контракта у Сережи в голове что-то щелкнуло, и он зарылся в статьи о ПТСР, об адаптации участников боевых действий и военных на гражданке, через своего терапевта нашел специалистов, которые занимались такими случаями, а потом резко стушевался, представив, как встретит Олега и вручит листок с контактами психиатров. Потом подумал, что хотя бы имеет представление, с чем они вдвоем могут столкнуться. И все же к тому, насколько сильно переломало Олега, Сережа оказался не готов. Сережа чувствовал себя абсолютно беспомощно. Он вбухал достаточно денег в благотворительность, чтобы знать — не получится помочь человеку, если он сам того не хочет. А Олег… Не то чтобы не хотел, а не осознавал, что помощь ему нужна. Или боялся признать и не решался о ней попросить. Когда Олег напился в первый раз, Сережа подумал — ничего, бывает. Он и сам иногда напивался, когда чувствовал себя особенно невыносимо. А потом случился второй, третий, четвертый раз, и Сережа испугался. Нет, Олег не буянил, не закатывал пьяные истерики, просто тихо пил, пока его не вырубало, а Сережа с большим трудом оттаскивал его в спальню, а потом долго сидел рядом, не зная, как помочь. Вынести весь алкоголь из дома? Олег не маленький, сможет купить сам или напиться где-то в городе. Попытаться достучаться? Олег все время говорил, что все хорошо и он справится сам. Насильно отправить в клинику? Олег ему за это спасибо не скажет. И Сережа беспомощно наблюдал, как Олег падает в темную яму внутри себя. Не понимал, как ухватить его за руку и вытащить, когда велик шанс, что они провалятся в эту бездну вместе? Одно Сережа точно знал — вычеркнуть Олега из своего жизни он не сможет. С новой силой вернулась тревога. По вечерам Сережа закрывался в ванной и тихо плакал, не понимая, как решить эту проблему. А потом под руку опять подвернулся канцелярский нож, и поверх давно заживших порезов появились новые. Сережа сначала устыдился — сорвался из-за такой мелочи. Потом испугался — вдруг Олег заметит, разочаруется. Решит, что хватит ему и собственных проблем, уйдет спиваться в отдельную жилплощадь или, что хуже, вернется в свою треклятую пустыню. Немного успокоившись, подумал, что Олег в его состоянии и не заметит. Заметил. Не так Сережа хотел решить их общую проблему, но вздохнул с облегчением, когда через пару дней Олег сообщил ему, что едет ко врачу. Сережа, конечно же, не ждал, что несколько месяцев терапии починят все, что переломало в Олеге десять лет войны, но поначалу казалось, что все наладилось. А может, он сам себя в этом убедил. Решил поверить идеальной картинке — тому, как Олег собственноручно вынес из пентхауса весь алкоголь, как еженедельно ездил к психиатру, как исправно три раза в день принимал таблетки, как шаг за шагом помогал Сереже вытаскивать их отношения из ямы, в которую они скатились за последние месяцы. В один момент Сережа даже поверил, что все починилось почти по щелчку пальцев. Олег больше не пил. Олег стал лучше спать. По утрам Сережа заставал его на кухне с готовым завтраком, а вечерами заваливался в его объятия, пока Олег ворчал на очередной дурацкий фильм, который Сережа включил, даже не чтобы смотреть, а чтобы разгрузить мозг от дневного потока рабочей информации. Сереже будто по инерции становилось лучше вместе с ним. Сережа стал понемногу вытаскивать Олега «в свет» — сначала пару раз в месяц, потом раз в неделю. Олег не возражал, стал вливаться в роль постоянного, пусть и неофициального сопровождения сео «Вместе», то и дело отшучивался, что стоять с оперативно-тактическим выражением лица, чтобы отпугивать от Сережи неприятных ему людей, у него получается лучше всего. Олег был с ним на презентациях, конференциях, даже начал неуверенно интересоваться вакансиями в СБ — все шутливо предлагал поставить его на вход в башню. Сереже будто по инерции становилось лучше вместе с ним. Уже потом Сережа пытался вычислить, когда все пошло не так. Когда он проворонил переломный момент? Когда был первый звоночек? Сережа вспоминает, как прямо во время презентации очередного обновления прилетела новость о том, что Кирилл Гречкин был освобожден в зале суда. Едва добравшись до пентхауса, Сережа долго и громко ругается. О том, что Гречкина стоило посадить еще в тот момент, когда его поймали за вождением под наркотой — может быть, тогда бы и не дошло до человеческих жертв. — Погибшая девочка… Она из нашего детдома, Олег! — Сережа бьет кулаком по стеклу интерактивного стола. Ждет от Олега упрекающего вздоха. Ворчания, чтобы Сережа так не обращался с дорогущей техникой. Но Олег стоит в стороне, не возражает, не пытается успокоить или переубедить. Дает Сереже выговориться. — Я устал, что им все это сходит с рук, — Сережа подходит к Олегу, обессиленно утыкается лбом в его плечо. На спину ложится ладонь, гладит. — Это кошмар. И он повторится, — шепчет Сережа. — Не повторится, — Олег сжимает его плечо. — Я тебе обещаю. Сережа не придает этому значению — проводит остаток дня в объятиях Олега, привычно нахваливает замороченную пасту на ужин, а ночью позволяет себе забыть о дневных проблемах, пока Олег берет его так нежно и трепетно, что на глаза наворачиваются слезы. Сережа дрожит, жмется к нему, бесконечно шепчет, как любит. Взгляд у Олега в этот момент такой, каким, наверное, смотрят на иконы в храме. Сережа выгибается под Олегом и на несколько долгих мгновений забывает, что мир вокруг вообще существует. Вечером следующего дня Олег уезжает встретиться с каким-то давним знакомым. Сережа не спрашивает — наверняка, знакомый из армейки. Олег часто рассказывал о каком-то Вадиме. Да и надо же Олегу куда-то выбираться без него. Олег возвращается под утро. Сережа сквозь сон чувствует, как тот заваливается на свою половину кровати и почти сразу вырубается. Запаха алкоголя нет — пахнет только табаком, совсем немного парфюмом и самим Олегом. Сережа, не открывая глаз, подползает поближе, утыкается носом в плечо, вдыхает запах и проваливается обратно в сон. На утро Сережа листает новости, пока Олег готовит завтрак. — Гречкина убили, — удивленно бормочет Сережа. Олег едва дергает бровью, ставит перед Сережей тарелку с блинами. — Да и поделом, — голос у него равнодушный, рука, касающаяся Сережиных волос — ласковая. — Ешь давай. И Сережа послушно откладывает телефон в сторону. Потом только вспоминает, что видео с расправой за ночь успело разлететься во «Вместе». Сережа успел его мельком посмотреть — на нем человек в черном крепит что-то к днищу автомобиля Гречкина, отходит прямо под прицел камеры. Лицо у него скрыто балаклавой и каким-то тряпьем, на глазах темные очки, но все равно понятно, что смотрит он точно в объектив камеры. Не так, будто говорит «так будет с каждым», а будто отчитывается о проделанной работе. Когда в машину садится Гречкин, человека в пределах видимости камеры уже нет. Оно и понятно — даже в новостях мелькало, что подорвали дистанционно. По делу Гречкина к Сереже, конечно же, приходят. Спрашивают, возможно ли вычислить того, кто добрался до камеры видеонаблюдения, до которой не добралась доблестная полиция. Сережа устало объясняет принципы работы его системы шифрования, объясняет, что к записям камерам в доме Гречкиных кто угодно мог получить доступ, оказавшись у нужного компьютера. Спрашивает — ко мне-то какие вопросы, товарищ майор? Модераторы уже занимаются зачисткой перезаливов. Чрезмерно любопытного майора просит покинуть офис уже Олег — он весь разговор маячил тенью на периферии Сережиного зрения. Как сторожевой пес, почему-то думается Сереже. Выпроваживая майора, Олег говорит спокойно, но с давлением, будто дает понять — еще один вопрос, и майора скрутят и выведут под руки, несмотря на звание. Сережу передергивает, но совсем не от страха. — Никогда не слышал от тебя такой командный голос, — тянет Сережа, когда за майором закрывается дверь. Олег лукаво щурится, глаза у него хищно блестят. — А что, нравится? — Нравится. Той ночью Сережа непривычно громко для самого себя стонет под Олегом, выгибается, зарывается лицом в подушку, пока Олег берет его в жестком и частом ритме. Удерживает за запястья, вжимает своим весом в постель, не давая двинуться. Сережу мажет. В голове только одна мысль — как же хорошо. Не надо ничего контролировать, не надо ни о чем думать. Вокруг и внутри только Олег. Уже потом, пытаясь отдышаться, плавясь в Олеговых объятиях, Сережа думает, что еще никогда не чувствовал себя так умиротворенно. Позже он пытается снова развести Олега на «пожестче», но тот будто не понимает, о чем Сережа просит. Хмурится, отнекивается. А потом ни с того, ни с сего притаскивает в постель веревку — мягкую, такую, чтобы Сережа не измочалил себе руки в процессе. И Сережа оказывается привязанным к кроватной спинке, распятым, открытым под Олегом. Он скулит на его пальцах и его члене, сам стесняется своей реакции и пытается отвернуться, а Олег не дает — целует мокро и глубоко. Берет его грубо, но ровно в той степени, в какой хочется Сереже, что-то шепчет ему на ухо, а Сережа ни разобрать не может, ни понять, на русском ли вообще этот шепот. А в следующую ночь Олег снова невыносимо нежен, и Сережу размазывает от каждого невесомого прикосновения, от каждого влажного поцелуя, от языка Олега везде — от губ и шеи до члена, между ягодиц, на бедрах. И в голове снова ни одной мысли, кроме «как же хорошо». В один из дней Сережа сидит, расслабленно развалившись на диване и закинув ноги на колени Олегу, листает составленный Марго новостной дайджест — самые громкие заголовки, чтобы держать руку на пульсе, пока он не высовывает носа из-за компьютера в преддверии очередного обновления. Тормозит на сводке статьи о том, как протестующие клиенты Росгарантбанка забросали яйцами и камнями машину его владелицы — Ольги Исаевой. С губ само собой срывается довольное хмыканье. — Ты чего? — подает голос Олег. Он в новости не вчитывался — листал что-то в своем телефоне, рассеянно поглаживая Сережины ноги. — Я с ней сужусь уже второй год, — поясняет Сережа. — Ничего серьезного, на самом деле… — Ничего серьезного, и суд? — Олег приподнимает бровь, внимательно смотрит на Сережу. — Было бы серьезным, если бы я не тратил уйму денег на команду хороших юристов, — отмахивается Сережа. — Мне кажется, она решила, раз кредитовала меня почти десять лет назад, то это можно считать инвестицией во «Вместе» и теперь пытаться собрать сливки с моего успеха, — договаривает Сережа откровенно раздраженно. Появись у него на горизонте иски от одного из крупнейших банков пятью годами раньше, он бы запаниковал, но теперь каждый подобный кейс за него отрабатывали нанятые им люди. — Все жду, когда я ее контора прогорит. Лицо у Олега становится какое-то сложное, и Сережа хмурится. — Не бери в голову, — он поглаживает стопой его бедро, подбирается поближе к паху, чтобы отвлечь наверняка. — Обычная бумажная волокита. Олег хмыкает, перехватывает Сережину ногу за лодыжку. — Намекаешь на что-то? — взгляд у Олега становится лукавым, на губах играет чуть хищная ухмылка. Сережа облизывает губы в предвкушении — выучил, что в таком настроении Олег обычно приносит в постель дополнительные аксессуары. — Намекаю, что нам пора в постель, — тянет Сережа. Когда через несколько дней Исаеву находят убитой в собственной квартире, Сережа даже не вспоминает про этот разговор — мало ли бандитских разборок в их городе, а Исаева перешла дорогу многим. Тому, что Олег опять полночи просидел с каким-то старым знакомым, значения он тоже не придает. Разве что во время новостного репортажа странно хмыкает, когда ведущая говорит, что убийцу прозвали Призраком. — Ты чего? — интересуется Сережа, даже не приподнимая головы в груди Олега. — Мой позывной, — коротко поясняет Олег, и тогда хмыкает уже Сережа — Олег редко поднимал тему своей службы. Сначала Сережа кривился на любые армейские истории, а теперь Олег будто не хотел лишний раз вспоминать. — Почему не Волк? — пытается обернуть все шуткой Сережа, и Олег демонстративно фыркает, будто всамделишный волк. Все меняется в день, когда Сережа как обычно вместе с Олегом тащится на полуофициальную вечеринку в новеньком ресторане — совершенно точно не подпольном казино — Бехтиева. Тащится через силу, потому что надо было посветить лицом перед «коллегами» по крупному бизнесу. Сережа весь вечер украдкой кривит губы, тихо рассказывает Олегу, как его раздражает каждый человек на этой вечеринке, как он ненавидит эти светские сборища, тянется к очередному бокалу шампанского, но Олег останавливает его руку. — Пожалеешь завтра, — шепчет он на ухо почти ласково. Сережа обиженно хмыкает и пошатывается, едва не заваливаясь на Олега. Тот аккуратно придерживает его, положив руку на лопатки. — Может, я хочу подпортить себе репутацию и устроить пьяный дебош? — пьяно тянет Сережа. — Обо мне и так пишут, что моя репутация слишком чиста, чтобы быть правдой. — Серый, — строго говорит Олег, и Сереже хочется по-детски взбунтоваться. Может быть, вытребовать себе еще бокал или поцеловать Олега у всех на виду. Или утащить его в туалет, опуститься на колени и… Сережа даже немного жаль, что Олег абсолютно трезв — он вообще не пьет с тех пор, как пошел к врачу. Трезвым он, наверное, не согласится на Сережины пьяные авантюры. Очень некстати с Сережей решает пообщаться лично Бехтиев. Олег стоит на расстоянии двух шагов за Сережиной спиной, изображает примерного телохранителя. А Сереже приходится давить любезную улыбку, терпеть покровительственный тон, пока Бехтиев справляется о его делах, будто Сережа был его протеже, а не конкурентом — здание под свое новенькое совершенно-точно-не-казино он увел у Сережи из-под носа. — Облить историческую лепнину позолотой — совершенная безвкусица, — не выдерживает Сережа, когда Бехтиев интересуется его мнением о заведении и ожидает услышать лесть. Сережа льстить никогда не умел. — Когда это здание попадет в мои руки, я обязательно ее отскребу. Думаю, это вопрос времени, — он бесстыдно кивает на кислородный баллон в руках одного из бехтиевских телохранителей. Бехтиев возмущенно краснеет, даже багровеет, и Сереже на секунду кажется, будто вопрос времени решится прямо сейчас. — Щенок! — хрипит он. — Вывести его. Сережа на секунду напрягается, когда двое из бехтиевских телохранителей делают шаг в его сторону, но плеча тут же касается плечо Олега. — Сделают еще шаг, и я обоим шею сверну, — голос у Олега тихий, но так и звенит чем-то стальным. Взведенным курком. Сережа вздрагивает, но совсем не от страха — он-то точно знает, что Олег никогда не заговорит так с ним. Бехтиевская охрана останавливается, Олег, кажется, готов то ли выхватить травмат, то ли вступить в рукопашку, но откуда-то раздается стрекот автоматной очереди. Сережа не успевает среагировать — Олег давит ему на спину, заставляя пригнуться. Из соседнего зала раздаются крики — для Сережи они сливаются в белый шум, заглушаются стуком сердца в ушах. На плече сжимается Олегова рука, удерживая на связи с реальностью. — Уходим, — шипит Олег. Сережа не слушает — голос Олега заглушают новые выстрелы, крики, просьбы о помощи. — Н-надо помочь, — Сережа дергается, пытается увидеть, что происходит в соседнем зале. Кажется, там вооруженные люди, гостей согнали в один угол. Кто-то вещает про пир во время чумы, про зажравшиеся рожи. Они здесь ради денег. Деньги Сережа может дать. — Серый, нет, — Олег крепко хватает его за ворот рубашки, свободной рукой хватает за плечо и разворачивает лицом к себе. — Или ты умеешь вести переговоры с террористами? Сережа ищет в его лице намек на шутку, но Олег, кажется, абсолютно серьезен, поэтому Сережа растерянно качает головой. — И я не умею. Поэтому уходим. Сережа мотает головой, пытается взбрыкнуть, но Олег держит крепко, толкает к помещениям для персонала, бормочет что-то о том, что с людьми, которые ворвались сюда с оружием, переговоры можно не вести. — Мы могли бы помочь, — бормочет Сережа, пока Олег ведет его по узким коридорам. — Спецназ со скорой помогут, — бесцветно отвечает Олег и тут же сквозь зубы матерится. Сережа запоздало понимает, что путь им преграждают четверо парней. По виду обычная шпана. Автомат в руках одного из них Сережа замечает, только когда Олег толкает его за металлическую стойку. Сережа все равно высовывается, смотрит, как Олег в пару отработанных движений выхватывает автомат. Внутри все холодеет — он ведь сейчас просто вырубит всех четверых, и они уйдут отсюда? Раздает стрекот очереди, у Сережи закладывает уши от звука. — Олег, не надо! — вроде бы вскрикивает он, но собственный голос почти не различает. Олег его не слушает. Стреляет еще три раза. Не меняется в лице, когда бросает автомат и протягивает руку Сереже. У Сережи по телу липкой холодной волной растекается страх. Он снова смотрит на Олега и не узнает его — не узнает равнодушный взгляд, плотно сжатые губы, расправленные плечи. — Сереж, нам надо уйти отсюда, — Олег говорит мягко, а глаза у него все равно блестят сталью. — Зачем?.. — шепчет Сережа. Думает — нельзя же так легко убить четверых человек, а потом протягивать кому-то руку. — Иначе бы они убили нас. Идем, — Олег наклоняется, подхватывает его подмышками, ставит на ноги, хотя Сережа совсем не уверен, что сможет удержаться в вертикальном положении. Олег больше ничего не говорит, выводит Сережу из здания — тот послушно переставляет ноги и старается не оборачиваться к оставшимся позади трупам. На улице уже завывают сирены, у главного входа стоят машины скорых и полиции, мельтешат те, кому повезло выйти из здания, чуть в стороне — толпа зевак, игнорирующая призывы разойтись. Кажется, даже парочка журналистов успела подскочить. — Идем, — повторяет Олег, подталкивает Сережу к машине, и он не сопротивляется. Всю дорогу до дома его потряхивает. В пентхаусе накрывает паничкой — едва получается совладать с дыханием. Олег усаживает его на диван, садится перед ним на пол, долго говорит, успокаивает, повторяет, что они выбрались, они в безопасности. Сережа хватает воздух ртом, а сам не может понять, почему Олег такой спокойный? Силы поговорить о случившемся Сережа находит только на следующий день — после десяти часов беспокойного сна и зачищенных серверов. В коридоре была всего одна камера, и полиция еще не успела добраться до записи. Повезло, думает Сережа, сохраняя копию себе и подтирая все следы того, что Олег Волков там был. А потом решается вызвать Олега на разговор. Сережа прекрасно знает — врать Олег не умеет. Темнить и недоговаривать — да, но не врать. Особенно, если Сережа стоит перед ним и смотрит в глаза. А сейчас Олег в непонимании смотрит на экран и, кажется, напуган не меньше Сережи. — Ты правда ничего не помнишь? — спрашивает Сережа. Олег качает головой, смотрит на Сережу растерянно. Сережа всматривается в его лицо и не видит ни намека на человека, который схватил в казино автомат. Олег делает шаг назад, рушится на диван так, будто ноги его подвели, закрывает лицо руками. Сережа хмурится, видит, как дрожат его плечи. Плачет? Паничка? Он подходит, садится рядом, отнимает руки от лица, сжимает Олеговы пальцы в своих. Олег на него не смотрит. Зрачки сужены, губы дрожат. — Волч, — аккуратно начинает Сережа, — ни в одну из ночей, когда совершали убийства, тебя рядом со мной не было. Этого ты тоже не помнишь? Олег качает головой, руки у него дрожат, взгляд бегает, будто он пытается найти недостающие кусочки пазла в своей памяти. Сережа пытается разложить на отдельные детали этот пазл в своей голове. Найти криво вставший в пазы кусочек, переставить его на верное место, чтобы рисунок сложился. — Помнишь, на прошлой неделе ты меня связал и… — Серый, я тебя ни разу не связывал, — непонимающе прерывает его Олег. — К чему ты это вообще? Вот оно. Вот неверный кусочек. Сережа цепляет его, вертит, рассматривает со всех сторон. — Перед налетом, когда Бехтиев почти натравил на меня охрану. Помнишь, что ты сделал? Олег несколько секунд молчит, хмурится. Пальцы у него дрожат так, что Сереже приходится крепче их сжать. Заземлить. Успокоить, насколько это вообще возможно. Дыхание у него сбивается. Сережа кладет ему ладонь на грудь. — Олег, дыши. Олег мотает головой, вырывается и подскакивает на ноги. — Бред какой-то! — Я могу достать записи с камер, — предлагает Сережа. Старается говорить спокойно, а сам едва не трясется. Олег ничего не отвечает, уходит из рабочей зоны, и Сережа слышит, как хлопает дверь ванной комнаты. Решает дать Олегу несколько минут. Проходит пять минут, десять. Сережа гадает, пойти ли робко постучаться или дождаться, когда Олег выйдет сам. Из ванной раздается звон бьющего стекла, и Сережа подрывается. Дверь оказывается не заперта. Внутри — Олег перед разбитым зеркалом, громко матерится, встряхивает руку, и с разбитых костяшек на пол падает несколько капелек крови. — Дай посмотрю, — Сережа сам удивляется, каким командным тоном это говорит. — Серый, лучше уйди, — рявкает Олег. — Нет уж, — огрызается Сережа, делает шаг вперед. Олег от него шарахается, шипит, когда вписывается плечом в кафельную стену, а в следующую секунду будто теряет силы и сползает по ней на пол. Сережа осторожно подходит к Олегу, опускается на колени, смотрит в глаза. Думает — ты или не ты передо мной?

***

Не может такого быть, думал Олег. Не может. Откуда провалы в памяти? Почему он не помнит, как схватился в казино за автомат? Почему не помнит, где был в дни убийств? Это побочки? У него окончательно поехала крыша? Шизофрения на фоне ПТСР? Раздвоение личности? Этот диагноз вообще существует? Это ведь что-то из кино. Бойцовский клуб, Тайлер Дерден, мыло… — Да какое нахер мыло, — рычит Олег, и его кулак встречается с краем раковины, о которую он опирался последние несколько минут. Поднимает взгляд к отражению и не узнает себя. Точнее, узнает. Ту часть, которую последние полгода пытался запихнуть подальше в пыльный угол — алкоголем, таблетками, терапией. Которой пытался не дать прорваться в эту новую жизнь. Которой не было места на гражданке. Не было места рядом с Сережей. Отражение ему ухмыляется, а Олег точно знает — губы у него сейчас плотно сжаты. Настолько сильно, что челюсть сводит. У отражения в глазах плещется сталь. Борода — длинная неаккуратная, грязная челка падает на глаза. Вместо черной водолазки — пыльный камуфляж. Олег помнит, что был таким там. Он не хотел тащить это в Питер, к Сереже. А вышло, что притащил, запрятал в дальний угол, и оно в нем росло как плесень, полозло по стенам, выползло на свет. Олег почему-то ждет, что отражение заговорит с ним, но оно не меняется. Но что-то меняется в памяти. Вот он собирает сву в каком-то потрепанном гараже. Совсем простенькое, но способное подорвать легковой автомобиль. Закрепить под днищем, и осколки точно прошьют весь салон. Вот он во дворе какого-то особняка, стоит на коленях, крепит самодельную бомбу к спортивной машине. Почему-то знает — с зеркалами проверять не будут, можно не заморачиваться. Тачку немного жалко — мощная, добротная. Владельца — не жалко. Вот он смотрит на отползающую от него женщину — та самая Исаева, кажется — лицо у нее разбито, волосы рассыпаны по плечам. Она то угрожает, то молит о пощаде. Олегу все равно — у него есть приказ, и приказ должен быть исполнен. Кем он был отдан, он не помнит. Олег делает шаг, наматывает выбеленные пряди на кулак, приставляет к ее виску пистолет, стреляет почти сразу. Рука у него не дрожит. Последней всплывает картинка из казино. Тяжесть автомата в руках, падающие замертво налетчики, испуганный взгляд Сережи. Сережа. — Нахуя? — хрипит Олег и заранее знает — отражение ему не ответит. Отражение смотрит на него блестящим сталью взглядом и криво ухмыляется. «Ты не сможешь его защитить». «Ты бесполезен». Олег не уверен, его ли это мысли. Не уверен, точно ли стоит в ванной, а не пускает пулю в лоб какому-нибудь Бехтиеву. Не знает, послушается ли его тело, если он захочет двинуться. Отражение тянет к нему руку. Олег реагирует рефлекторно — шарахается, со всей дури бьет кулаком в зеркало. Осколки впиваются в кожу, по руке растекается боль горячей волной. Дверь в ванную распахивается, перед глазами мелькает размазанное рыжее пятно. Этого еще не хватало. — Серый, лучше уйди, — хрипит Олег, смотрит поверх Сережиного плеча. Отражение не останавливается. Отражение уже не в зеркале, оно за спиной у Сережи, делает шаг к Олегу. Олег почему-то знает — коснется его, и снова отключит. Шарахается в сторону, спотыкается, вписывается спиной в стену так, что вышибает воздух из легких, сползает на пол. Видит, как к нему подходит фигура в пыльном камуфляже. Чувствует крепкую хватку на горле. И больше ничего.

***

Сережа, стирает кровь с костяшек, пинцетом вынимает насколько застрявших осколков стекла, а сам думает — что такого ты пытался в себе задавить? Он всегда думал лишь о том, насколько десять лет войны травмируют Олега, но не о том, как они его поменяют. Сделают тем, кто может схватить автомат и, не задумываясь, прошить очередью четырех человек. Человеком, который готов пойти и убить того, кто угрожает Сереже на расстоянии. Даже того, кто лишь ранил его чувства. Сережа бинтует Олегу руку, долго смотрит в глаза, пытается угадать — какой Олег сейчас перед ним? Угадывает по напряженной челюсти, плотно сжатым губам, расправленным плечам. — Скажи мне, зачем? — Сереже больших трудов стоит не начать заикаться. — Зачем что? — Олег склоняет голову на бок, не моргая смотрит на Сережу. Как волк на добычу, думается Сереже. — Зачем ты убил этих людей? — Сережа запинается на слове «убил». Запоздало понимает, что бояться этого должен был раньше. Когда Олег впервые обмолвился об уходе в армию. Когда рассказал о командировке в Сирию. Когда уже сам Сережа раскопал о работе на частников. Наверное, ему было удобно не думать об этом. О том, что Олег берет в руки оружие, о том, что убивает, о том, что для него это обыденность, а не пугающая строчка в сводке криминальных новостей. — У тебя была проблема. Я ее решил. Жестко и радикально, — Олег говорит так спокойно, что Сереже внезапно становится страшно — вдруг и проблему того, что он узнал об убийствах, этот Олег решит так же? — Я не просил никого убивать! Олег резко поднимается из-за стола. Сережа подскакивает вслед за ним. Пятится, запинается за свою ногу, едва не падает — Олег в последний момент хватает его за предплечья, удерживает в вертикальном положении. Сережа рефлекторно дергается, вырывается и, только приложившись спиной о стену так, что воздух из легких вышибло, понимает — Олег его не держал. — Тебе мешали эти люди. Теперь их нет. На мгновение Сереже кажется, что Олег рванет вперед, прижмет его к стене, но он делает ровно один шаг и останавливается. У Сережи есть пути отступления, но есть ли смысл их использовать? Не бросится ли Олег за ним? Не станет ли гонять по пентхаусу как зайца на охоте? А когда наиграется, не зажмет в углу, не положит руку на шею и не сожмет пальцы? Есть ли у Сережи хоть какое-то преимущество перед теми парнями, которые так и не вышли из казино, после того как Олег схватил автомат? Олег бы никогда… — напоминает себе Сережа и тут осекается. Известный ему Олег — никогда. А этот? С другой стороны, а куда ему бежать? Сережа медленно выдыхает и сам делает шаг навстречу. — Ты меня не запугаешь, — Сережа смотрит Олегу в глаза, почти не моргая. На лице Олега мелькает удивление вперемешку с непониманием. Даже напряженная линия губ на мгновение расслабляется. — Почему ты вообще решил, что надо убивать этих людей? Я об этом не просил, — Сережа не отводит взгляд, почти не шевелится. Ему уже почти не страшно — наверное, адреналин скаканул. — Давай-ка посмотрим, — Олег кривит губы в незнакомой усмешке. — Один убил ребенка из твоего подшефного детдома, вторая пыталась через суд взыскать с тебя деньги, которые ты должен не был, между делом обирала тех людей, на спасение которых ты тратишь немалые деньги, и пыталась шантажом выкупить акции твоей компании. — Ты сейчас благородными помыслами пытаешься прикрыться? — внезапно для самого себя раздражается Сережа. — Нет, — Олег пожимает плечами. — Хотел, чтобы ты был в безопасности, а остальное так… бонус. — Ты не будешь прикрывать убийства моей безопасностью, — зло шипит Сережа, с силой тычет пальцем в Олегову грудь. — Ты больше никого не будешь убивать. Олег хмыкает почти обиженно. — А если продолжу, что ты сделаешь? Сереже чудится в его словах издевка, и это злит. Будто на слабо его берет. — Позвоню в полицию, — огрызается он. — И скажешь им, что знал обо всем с самого начала? Сережа шумно выдыхает — вопрос ощущается как пощечина, и нестерпимо хочется отвесить пощечину в ответ. Не словами — рукой. Но Сережа сжимает пальцы в кулаки, прижимает локти к бокам. Напоминает себе, что рукоприкладство — не выход. Не сейчас. Олег молчит, ждет ответа, не сводит с него пристального взгляда. Сережа не выдерживает, сначала отворачивается, а потом и вовсе уходит в спальню, громко хлопает за собой дверью. Долго сидит на кровати, пытается распутать клубок своих мыслей и догадок. Если распутает, найдет причину — можно будет не бояться. Можно будет все исправить. Сережа хватается за первое же пришедшее в голову предположение. Такое простое, что могло бы объяснить все. Уже ночью, глубоко за полночь Сережа выползает из спальни, долго стоит в коридоре, пытается услышать, лег ли Олег спать. Не услышав ни шагов, ни шороха, он долго роется в аптечке, прямо с телефона гуглит все препараты, которые принимает Олег. Ищет провалы в памяти среди побочек, а в итоге находит среди ассортимента транквилизаторов, снотворных и антидепрессантов препарат, которого в этом списке вообще не должно было быть. У пузырька с красными таблетками нет инструкции, даже название написано от руки на белом стикере. По нему находится пара статей, за которыми еще приходится поохотиться в англоязычном сегменте — не прошел клинические испытания, способствует расшатыванию психики, запрещен к применению. Бинго. Потом гуглит симптомы, теряется в диагнозах — от погранички до диссоциативного, долго думает, не запросить ли частную консультацию прямо сейчас. Решает отложить. Сережа долго смотрит на пузырек с ярко-красными таблетками, сует их в карман, возвращается в кровать. Думает — вот бы Олег пришел, обнял. Они бы поговорили, разрешили все недопонимания. Олег в ту ночь не приходит. Сережа в ту ночь не спит — сворачивается клубочком на кровати, тонет в собственных мыслях. Он ведь не знал ничего. Как он вообще мог знать, что Олег — другой Олег — воспримет его случайные слова буквально. Делает ли это его виноватым? На утро Олега нигде не видно. Сережа делает один круг по пентхаусу, второй, замирает у двери Олеговой спальни. Ему требуется несколько минут, чтобы найти в себе силы взяться за ручку и толкнуть дверь. Олег, к счастью, не заперся. Сидит у изголовья кровати, сжавшись в комок, уткнувшись лбом в колени. Сережа пытается вспомнить, когда последний раз видел его таким. Еще в приюте? Сережа садится рядом, обнимает за плечи. Олег сползает по нему, утыкается лицом в колени, цепляется пальцами за Сережины штаны, будто выпрашивает то ли ласку, то ли утешение. Сережа вздыхает с облегчением — это знакомый ему Олег, и он не закрывается, не пытается сбежать. — Таблетки, — произносит Сережа, и сам дергается от того, как сипло звучит его голос. Он вытаскивает из кармана пузырек с красными пилюлями. Олег тяжело отрывает лицо от его колен, глаза у него красные, кажется, заплаканные. — Ты хотя бы гуглил, что тебе прописывали? Олег качает головой. — Это что-то экспериментальное, — говорит он тихо и хрипло. — Думал, они помогают. — А что врач? — Я еще не говорил с ним, — Олег снова опускает голову на Сережины колени. Сережа долго молчит, гладит Олега по голове, думает — не надо его пускать к этому врачу, надо найти нормального специалиста. Но узнает ли он тогда, этот чудо-врач с чудо-таблетками действительно думал, что помогает, или намеренно пичкал Олега сомнительным препаратом? — Когда у тебя следующий прием? — спрашивает Сережа. — Сегодня, — едва слышно отвечает Олег. Наверное, только записался, думается Сереже. Больше они об этом не говорят, только перед самым уходом Сережа резко обнимает Олега за шею, а сам вешает маленький жучок на его одежду. Сдвигает созвон с ПМами, чтобы лично послушать, что скажет врач. С первых же минут Сережа гадает, чем Олег думал, доверяясь такому специалисту. Голос Рубинштейна ему не нравится — он говорит с Олегом как любопытным подопытным, а не как с пациентом. Олег говорит о провалах в памяти, без подробностей — оно и понятно, дело может кончиться полицией. Рубинштейн звучит слишком радостно, когда слышит это. Будто ожидал — долго, с нетерпением. Рассказывает что-то о множественной личности. О том, какой Олег уникальный случай. О том, как таблетки помогли открыть это. Сережа злится, но из невозможности хоть как-то вмешаться грызет ноготь, слушает, как разговор нарушается ритмичным стуком. Слишком долгим, чтобы быть ручкой, которой непроизвольно стучат по столу. Метроном? Зачем? А потом голос Олега меняется, приобретает едва знакомую Сереже интонацию. Так Олег говорил с журналистами, которые лезли к Сереже с камерами, игнорируя просьбы не трогать, так Олег говорил в казино, когда почти насильно выводил Сережу на улицу. Холодно, жестко, как приказы отдавал. Чуждый для мира, в котором жил Сережа. Этот Олег не церемонится с врачом, не пытается делиться тревогами относительно собственного состояния. Говорит, что, конечно, благодарен, что его вытащили на свет божий, но совершенно не от всего сердца. Угрожает, что свернет Рубинштейну шею, и в этот момент Сережа напрягается — вдруг Олег и правда набросится на доктора? Он не уверен, что смог бы отмазать Олега в этом случае. Но Рубинштейн находит решение — останавливает метроном, щелкает пальцами. — Какого хрена? — хрипит уже знакомый Сереже Олег. Рубинштейн пытается сказать что-то еще, но микрофон глушится шорохом одежды, а затем раздается громкий хлопок дверью. Сережа чувствует неуместную радость — не придется уговаривать Олега сменить врача. Пока Олег едет домой, Сережа зарывается в статьи о ДРИ, читает о сомнительном характере диагноза, о симптомах, лечении. Спотыкается о то, что болезнь должна была проявиться в раннем детстве, перебирает в голове воспоминания о совместных годах в приюте и не находит ничего странного. Олег всегда был… Собой. Ни провалов в памяти, ни резкой смены поведения. Ничего, что Сережа видел последние месяцы. Все-таки добрый доктор постарался? В прочитанных им статьях пару раз упоминалось врачебное влияние на состояние пациента. Когда Олег возвращается, Сережа не решается даже открыть рот. Олег молча кладет перед Сережей жучок, на лице у него читается: «думал, я не замечу?» Сережа вертит в руках жучок и, признаться, не чувствует угрызений совести. — Хотел убедиться, — он пожимает плечами, поднимает взгляд на Олега. Лицо у него непроницаемое. — В чем? — снова этот приказной тон. Как на допросе. — В том, что можно повесить все на меня, а твою любимую комнатную собачку оставить незапятнанной? Сережа качает головой. Конечно, это все давно было в Олеге. Просто Олег прятал, а Сережа предпочитал не искать. Не замечать. А это было. Росло, пускало корни, гнило где-то внутри той идеальной картинки, которой Сережа любовался последние месяцы. И вот — выбралось наружу. И Сережа не знает, что делать. Олег интерпретирует Сережино молчание по-своему. — Что, неудобно иметь такого человека под рукой? — Сереже чудится в голосе этого другого, незнакомого Олега насмешка. — Чудовище с руками по локоть в крови. Не под стать, да? Сережа сначала возмущается, а потом его резко бьет осознанием. Вот он — корень проблемы, за него надо цепляться. А как цепляться? Сережа понимает — Олег боялся не вписаться в его образ жизни, ломал себя, подстраивал. Стоило заметить это раньше. Пока между ними не оказалось несколько трупов и вторая личность. Она ведь теперь никуда не денется. Разве что они найдут хорошего врача, который сможет исправить то, что натворил Рубинштейн. Слепит две половинки личности в одну. А убийства и удаленные с серверов видео никуда не денутся. И с повинной Сережа не пойдет. Не сможет сдать ни себя, ни Олега. Даже точно зная, что убийства на его совести. Не в его силах сдавать самого — единственного — родного человека в руки полиции. Лично подписывать ему приговор. — Я хотел убедиться, — Сережа старается говорить твердо, — что дело в таблетках и Рубинштейне. — Ты же не думаешь, что добрый доктор меня на ровном месте выдумал? — Олег, другой Олег, по-прежнему говорит сухо. Наверное, обижен за слежку и Сережино недоверие. А Сереже все еще не стыдно. Он снова качает головой. — Зачем сам пошел искать врача? Почему не пришел ко мне? — Не я пошел, он, — Олег перед ним кривит губы, будто испытывает отвращение к своей половинке. Похоже, у них это взаимно, думается Сереже. — Так что у него спрашивай. — А ты его выпустишь? — осторожно спрашивает Сережа. Ему кажется, что эта часть личности должна быть доминирующей. Но Олег равнодушно пожимает плечами. — Сам выйдет, когда перестанет трястись из-за того, что ты узнал, какой он — мы — на самом деле. — То есть вы оба добровольно меняетесь? — спрашивает Сережа и только потом задумывается, не слишком ли рано полез с этими вопросами. Олег не отвечает, вместо этого говорит: — Могу вернуть тебе твою любимую комнатную собачку. Поговорите, он тебе поплачется, продолжите вить свое уютное гнездышко, будто меня здесь нет, да и не было никогда. Он даже не пытается скрыть обиду в голосе, и Сережу передергивает, колет виной где-то в груди. Он снова напоминает себе — это тоже Олег. Он не может просто выкинуть часть его личности, пусть и такой. — Мне нужно подумать, — тяжело выдыхает Сережа и закрывает лицо ладонями. На секунду чудится, будто его волос касаются чужие пальцы, коротко гладят. — Мне… Нам уехать? — что-то меняется в его голосе. Исчезают претензия, обвинительные нотки. Будто Сереже правда дают выбор. Он качает головой, не убирая рук. Первым делом думает — вдруг, уехав, опять что-то натворит? Пойдет разбираться с охраной Бехтиева и им лично. Или решит свернуть шею доктору. Пусть лучше будет рядом. Сережа найдет решение. — Я не собираюсь идти в полицию, — невпопад говорит Сережа и наконец решается поднять взгляд. — И не хочу, чтобы ты… Вы оба уходили. Но мне нужно время. Этот Олег смотрит с таким же пониманием, с каким смотрит Олег, которого Сережа знал всю жизнь. Ночь они проводят порознь. Сережа долго сидит на краю кровати, скребет кожу у ногтя, а потом тяжело заваливается на постель. Где-то в глубине души надеется, что Олег придет. Его Олег. Тут же одергивает себя, напоминает — оба этих человека Олег. Тот самый Олег, которого он любил со школы, с которым строил планы на жизнь. Обе эти искореженные, поломанные половинки — его Олег. И либо Сережа сможет принять обе, либо их пути навсегда разойдутся. От этой мысли щемит в груди. Сережа думает — это ведь как сердце из себя выдрать. Выскрести изнутри все само дорогое, любимое, выбросить и забыть, что оно когда-то существовало. Что от него тогда останется? Он, хоть убей, не знает, не понимает, что делать с этим другим Олегом. Думает — может, не так уж хорошо он знает Олега? Эту его часть он точно не знает. Не знает ни о жестокости, ни о готовности убить. Какой он вообще, этот Олег? Или он недостаточно знал своего Олега? С утра Сережа застает уже совершенно точно Олега. Тот стоит у плиты, что-то готовит — судя по запаху, яичницу с беконом — и не оборачивается, когда Сережа заходит на кухню. Ссутулит плечи. Другой бы не ссутулил. — Олег? — осторожно уточняет Сережа. — Да, я, — тихо отвечает Олег. Сережа тяжело опускается за стол, Олег ставит перед ним тарелку, и Сережа долго бездумно ковыряет кусочек бекона вилкой. Им надо поговорить. Да только как? Как вообще можно начать разговор о том, что вторая личность твоего любимого человека убила полдесятка человек? — Наверное, мне лучше уехать, — Олег утверждает, не спрашивает. — Нет, — без раздумий отрезает Сережа. — Я могу навредить тебе. Сережа поднимает взгляд на Олега. Тот выглядит испуганным. А еще таким же не выспавшимся, как и сам Сережа. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — пытается пояснить Сережа. — Я бы предпочел, чтобы вы оба были под моим присмотром. Олег старается не показывать, но Сережа все равно видит, как коробит его это «вы». Сережу тоже коробит, но ни один из них уже не исправит того, что случилось. Надо работать с тем, что есть. — Я найду нормального специалиста, — продолжает Сережа. Не столько обещает, сколько сам для себя раскладывает план действий по полочкам. — Сведу тебя с ним, и мы все исправим. — Один уже исправил, — фыркает Олег, и вилка в его руке с пробирающим до костей скрипом проезжается по тарелке. — Тот… Второй тебе не навредил? — Нет, — Сережа качает головой, все-таки отправляет в рот кусочек почти остывшей яичницы. — Ты… Ты с ним не контактируешь? Олег сжимает вилку в руках настолько сильно, что белеют костяшки пальцев, а Сереже становится страшно, что он ее ненароком сломает, и опять придется доставать из его ладони осколки. — Не общаешься, я понял, — задумчиво тянет Сережа. Говорить об этом странно — будто у Олега нарисовался какой-то внезапно объявившийся родственник. — Он сам перехватывает и отдает тебе контроль, да? — Вроде того, — Олег ссутулит плечи, будто через силу жует кусочек бекона. — И я ничего не помню, когда это происходит. Сережа хмыкает. Как будто он теперь с двумя людьми живет, и одного из них совершенно не знает. — Ничего, — тянет Сережа. — Мы со всем разберемся, — обещает он не потому, что уверен в этом, а для того, чтобы Олег опять не закрылся в себе и не начал искать решение сам. Мало ли на каких мошенников-экспериментаторов он выйдет на этот раз. И кто их них потом останется без головы. Олег смотрит на него безо всякой надежды во взгляде. Другого Сережа решает называть его Волком. Просто чтобы самому не сойти с ума и не запутаться. Сережа наблюдает, присматривается. Ищет в них разное и одинаковое, пытается поймать момент перехода. Различия найти проще. Разворот плеч — Олег едва заметно их ссутулит, челюсть — Волк иногда сжимает ее так, что Сереже становится страшно за его зубы, движения — Волк ходит и реагирует резче, чем Олег. Еще Сереже кажется, что у них разные глаза — у Олега они голубые, светлые как утреннее небо, но, когда у руля Волк, будто выцветают на несколько тонов, становятся будто серебро или сталь. Сережа не уверен, что это не игры его воображения. Он несколько раз ругается с обоими. Громко, некрасиво. Сначала с Олегом, из-за его самодеятельного поиска врача, из-за того, что ни секунды не думал, когда соглашался на неизученный опасный препарат. С Волком он несколько раз цепляется на тему недопустимости убийств даже во благо. С Волком Сережа может препираться часами, но на Олега долго злиться не получается — тот смотрит на так затравленно, что становится совестно даже голос повышать. — Прости, прости, — шепчет Сережа, пытаясь обнять Олега, но тот выворачивается и молча уходит. Сережа приходит виниться к вечеру, когда заканчивает с рабочими вопросами, но застает уже Волка. Тот смотрит на Сережу… волком, как бы это ни звучало. Наверное, тоже слышал его неосторожные обвинения. Сережа понятия не имел, слышит и видит ли он то же, что и Олег, но казалось, что да. Сережа садится на край Олеговой кровати, смотрит в пол. — Прости, — повторяет он. — Ты мне или ему? — колко интересуется Волк. — Обоим, — Сережа тяжело вздыхает, закрывает лицо ладонями. — Я должен был понять раньше. А еще вытащить Олега из лап недобросовестного врача. Остановить распад личности до того, как это стало необратимым. Предотвратить убийства. Спасти их маленький райский уголок. На его спину ложится горячая ладонь. — Ты ничего не должен был. И не должен был знать. Сережу как переключает — он вскидывается, зло смотрит на Волка. — О лечении или об убийствах? — Опять ты начинаешь, — вздыхает он. — Ты убил человека! Шестерых! — Нет, Сереж, — Волк кривит губы. — Гораздо больше. Сережа подскакивает с кровати, сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в нежную кожу ладоней. Вспышка боли отрезвляет, но Сережа тут же отгоняет эту мысль — он знает, куда это заведет, стоит ей разрастись в голове. — Ты не можешь это принять, — продолжает Волк. Сереже сначала кажется, что он раздражен, но потом он разглядывает беспросветную тоску в его взгляде. — Он не может это принять. И вот он я здесь. Правда, логично? — И как это оправдывает хоть одно убийство? — Никак, — Волк пожимает плечами, поднимается, подойдя к Сереже, кладет шершавую от мозолей ладонь на щеку. Сережа дергается, но сдерживает порыв отступить на шаг. — Но ты ведь и сам задумывался, как легко решить какую-нибудь проблему одним патроном. А кто не задумывался, хочется ответить Сереже, но он молчит. Он ведь не хватался за автомат и не платил тому, кто этот автомат за него возьмет. Или сказанные в сердцах слова, которые Волк принял за приказ, приравниваются к этому? — И вряд ли ты думал, что твой возлюбленный Олег — благородный воин-интернационалист. Сережа качает головой. Он отслеживал новости все годы службы Олега, в общих чертах знал, что происходило там, где он служил. Всегда думал — Олег не такой. Да, он там, с оружием в руках, но он не такой. Все сводится к простому вопросу — сможет ли Сережа с этим жить? С кровью на Олеговых руках? С той ее частью, что была пролита ради него, хоть и не по прямому приказу? У Сережи есть ответ, но озвучить его самому себе страшно. Он узнает у своего психотерапевта контакт проверенного психиатра, созванивается, объясняет ситуацию — об убийствах, конечно же, умалчивает. Психиатр, естественно, хочет лично поговорить с Олегом. И Волком. А еще совершенно непрозрачно намекает, что нужны записи предыдущего врача. Сережа долго думает, как их достать. Не то чтобы в его жизни не было сомнительных знакомств, но профессиональных взломщиков и воров среди них не было. На секунду он даже думает, не обратиться ли к Олегу или Волку, но резко себя одергивает. Их встреча с Рубинштейном с глазу на глаз ничем хорошим не закончится. Сережа пытается отрыть записи сам, но только обнаруживает, что в электронке Рубинштейн ничего не хранит. Что логично, учитывая его сомнительные методы. Решает — черт с ними с записями. Есть препараты, есть запись — этого должно хватить, чтобы обрисовать ситуацию. Когда Сережа предлагает Олегу съездить к психиатру, Олег даже не смотрит на него. Сидит, сгорбившись на диване, крутит в руках полупустую пачку сигарет. Он последнее время из башни-то выходит только в ближайшую табачку, в остальное время бесцельно слоняется по пентхаусу, разве что готовит раз в несколько дней, и то, без прежнего огонька. Сереже снова становится стыдно. Он видит, насколько сильно их оттолкнуло друг от друга. Насколько он сам оттолкнул Олега — и Волка — пока ругался и искал нового врача, когда шарахался от них в коридорах пентхауса. Наверное, со стороны Олега это выглядело так, будто он его долечит и вышвырнет вон. А Сережа… Сережа совершенно точно не собирается этого делать. Ночуют они по-прежнему в разных спальнях. Сережу в пустой постели настигает бессонница, он ворочается невыносимо долгие часы и засыпает только под утро. Возвращаются кошмары. Иногда он видит старые, времен Олеговых контрактов — бесконечная выжженная земля вокруг, лежащий у его ног Олег в окровавленной форме, взгляд потускневших голубых глаз устремлен куда-то в небо. Но чаще всего Сережа оказывается в своем кабинете, перед ним то Гречкин, то Исаева, то налетчики из казино, чьих имен он так и не узнал. В его руке пистолет, с пальцев капает что-то густое, горячее — Сережа не хочет знать что. За его спиной стоят по оба плеча Олег и Волк. Иногда Серёже удается проснуться до того, как он поднимет оружие, и до того, как Волк поддержит его руку — бережно, под локоть. Будто показывал, как правильно держать кисть, а не пистолет. В такие ночи Сережа долго стоит в ванной, несколько раз умывается холодной водой, пытается уговорить себя лечь обратно, но вместо этого несколько невыносимых минут смотрит на бритвенный станок, думая, не стоит ли отломать боковинку. Напоминает себе — это не поможет, не даст облегчения. Не на несколько минут, пока не начнет жечь разрез, а настоящего. В одну из ночей вовремя проснуться от кошмара Сережа не успевает и безучастно наблюдает, как по его рукам стекает свежая кровь. Как Волк бережно накрывает его пальцы своими, как выжимает спусковой крючок. Как раздается выстрел и растекается багровое пятно на белом ковре. Сережа просыпается с криком. Не слышит, как открывается дверь, но чувствует, как прогибается матрас под чужим весом. Пытается взбрыкнуть, оттолкнуть, но крепкая ладонь опускается на плечо, мягко вжимает в постель. — Тише, это просто сон. Сережа тяжело дышит, затравленно смотрит на нависшего над ним Олега. В полумраке спальни он не может различить, кто это из них. Да и важно ли? — Все хорошо, — говорит Олег, касается Сережиной щеки. — Просто сон. Дыши. Сережа кивает, шумно втягивает носом воздух, считает до десяти, выдыхает. Олег держит руку на его плече. Брови у него сведены на переносице, взгляд беспокойный, внимательный. — Это ты или?.. — Или. — Я не… — начинает Сережа, сразу же запинается. Подходящие слова никак не подбираются. — Я могу уйти, — мягко предлагает Волк. Дает пространство для маневра. Опять ждет, что Сережа отвернется от этой его части. — Не надо, — обреченно выдыхает Сережа. — Вернуть твоего Олега? — звучит совершенно иначе, чем во время их предыдущих разговоров. Не издевкой над самим собой. Сережа мотает головой. Все равно он не сможет вечно убегать. — Полежи со мной, — просит он. Они долго молчат. Волк не торопит, гладит по плечу, но лежит на расстоянии, будто, стоит Сережу обнять, он обязательно сбежит. Сережа сам двигается ближе, утыкается лицом в крепкую грудь, долго слушает часто бьющееся сердце, успокаивается в кольце крепких рук. Думает — и в этой половинке есть Олегова чуткость, и эта половинка блюдет Сережино личное пространство, и этой половинке важно Сережино мнение, его решение. И объятия у него такие же теплые, и самому Сереже так же спокойно, как когда Олег обнимает. Может, не такие уж они и разные?

***

Олег чувствует присутствие другого постоянно. Когда спит, когда бодрствует. Когда пытается отвлечься на готовку, когда заваливается на диван с книгой или телефоном. Когда один и когда с Сережей. Иногда он звучит голосом в Олеговой голове, иногда — Олег его не видит, но чувствует — стоит незримой тенью за его спиной, иногда мелькает на периферии зрения, иногда снова в упор смотрит из зеркала. Олегу страшно смотреть ему в глаза. На него. Еще страшнее подумать — это я. И еще страшнее — за Сережу. Вдруг не проконтролирует себя? Вдруг навредит? Не он, другой. Другой с ним не соглашается. Является во снах среди белого дыма над руинами, когда Олегу кажется, будто он снова истекает кровью, изрешеченный осколками. Перехватывает автомат одной рукой, тащит за шкирку раненого Олега куда-то по камням. Олег помнит, что под Дейр-эз-Зором его так тащил Вадим, а он сам кое-как сжимал автомат, кое-как отстреливался, лишь бы израсходовать магазин, пока может. А сейчас, во сне, Олег болтается безвольной тряпкой, позволяя вытирать собой песок и острые камни. «Ты зря так обо мне думаешь. Когда мы с тобой вообще пытались обидеть нашего лисеночка?» Олег все не может понять — издевается или всерьез? Потому что тон был будто издевательским. Но Олегу ли не знать? Сам так разговаривал, когда надо было зарвавшегося подчиненного на место поставить. Но почему-то почти верит, что Сережу другой не тронет. А Сережа его — их — боится. Шарахается, злится. Странно, что не прогоняет. Не сдает в клинику. Когда уговаривал пойти к другому врачу, и то не давит. Уговаривает. Олег не спорит. Другой, как ни странно, тоже. «Ты не обольщайся. От таблеток я никуда не денусь». А Олегу бы и хотелось, чтобы он ушел. «Не выйдет, — отвечает тот. — Ты же сам подписывал оба контракта. Неужто думал, что вернешься таким, как был?» Олег не думал. Олег ехал не за борьбой с мировым терроризмом, Олег ехал за деньгами. Легкими, как ему казалось. Это Сереже своими гениальными мозгами было тяжело деньги зарабатывать, а ему-то что… Несколько лет побегать с автоматом — ничего сложного. Когда первый раз полз по раскаленному песку с калашом наперевес под грохот арты, иллюзии о легкодоступности денег уже не было. Тогда же задумался — зачем подписывался? Не мог посидеть в части на жопе ровно за оклад? Не мог вписаться к Серому в его перспективный стартап? Нахера сюда надо было переться-то? Когда первый раз прилетело совсем рядом, когда мир внезапно заглох, когда зазвенело в ушах — стало страшно. Вадим его тогда встряхнул, привел в себя, вытащил. Наорал, кажется. На второй раз, когда не только оглушило, но и посекло парой осколков, страшно уже не было. Была злость, была решимость, было стремление выкарабкаться назло и отработать каждую суку, которая на них навела. Потом и этого не было, выработались практически звериные рефлексы — вовремя дернуться, уходя от очереди, в секунду пнуть гранату так, чтобы та откатилась тому, кто ее кинул, без раздумий дернуть спусковой крючок, когда из-за угла выскакивает человек в черном. Не смотреть в глаза, не думать — это тоже человек. Нельзя останавливаться, нельзя задумываться, одна секунда промедления — и «тоже человек» выстрелит первым. Другой будто был воплощением этого. Того, что Олег не хотел тащить сюда. Кровь, песок, белый дым над руинами. Неприглядная, грязная смерть от мин и осколков с вывороченными внутренностями и сгоревшим мясом. А он все равно притащил, бросил под ноги Сереже, который не должен был этого видеть. «Тряпка, — ворчит другой, бросая Олега на песок, и ему чудится, будто под пластинами бронежилета растекается горячая кровь из ран. — Ты не сможешь его защитить. Я смогу». Вот оно что, думается Олегу. Мысль быстро перетекает в вопрос «а смогу ли я его защитить?», но Олег себя одергивает. От кого ему защищать Сережу на гражданке? Здесь проблемы не решаются пулями и взрывами, здесь есть полиция, юристы, публичные войны в медийке. Да и от кого его Сережу защищать? От кого он сможет его защитить? Что он, наемник в отставке, сделает против какого-нибудь депутата с безграничным влиянием и личной армией в СБ? Что он сделает такого, что не сделает Сережа с миллиардами на счетах? «Вот в этом твоя проблема, — другой садится рядом с Олегом на корточки. Олег пытается не смотреть ему в лицо. — Размяк, расслабился. Опасности не видишь». — Тут так непринято, — хрипит Олег. В горле булькает, во рту разливается привкус железа. «Это повод оставлять его без защиты?» Олегу хочется возразить — есть СБ с людьми куда квалифицированнее, чем он, десять лет бегавший по пустыне в составе штурмовых отрядов. Даром что покомандовать в последние два года дали. — Ты убил на его глазах. «А надо было погладить ту шпану по головке?» — Вырубил бы и вывел его. Другой презрительно хмыкает, картинка вокруг Олега меняется. Нет камней и песка под спиной, их сменяет холодный кафель, бескрайнее небо сменяется белым потолком и стенами служебного коридора. Олег уже знает, что другой хочет ему показать. Чувствует под рукой лужицу еще горячей крови, чужие холодные пальцы. Ему не надо поворачивать голову, чтобы увидеть, кто лежит рядом с ним, но другой хватает его за волосы, заставляет взглянуть в бледное лицо и распахнутые голубые глаза. Олег просыпается с криком, мечется по кровати. — Олег, Олег… Щеки касаются теплые пальцы, перед глазами мелькает вспышка рыжих волос, и он жмурится как от яркого света. Хотя почему как? Сережа кладет руку ему на грудь, просит дышать вместе с ним, прижимает ладонь к покрытому испариной лбу, повторяет, что все хорошо. Олег старается сосредоточиться на его голосе, на прикосновениях, на его лице в свете ночника и успокаивается. Вот он — рядом, живой, ничего ему не угрожает. — Останься, — не узнавая собственный голос, просит Олег. — Я никуда не ухожу, — шепчет Сережа, и Олег ныряет в его объятия как в омут. И старается не думать о тени в камуфляже в углу комнаты.

***

К психиатру они едут вместе. Сережа за рулем, Олег на пассажирском. Опять смотрит куда-то в сторону. Сережа всю дорогу пытается с ним объясниться, извиниться, раскаяться. — Серый, — прерывает его Олег, — ты не должен извиняться. — Но я веду себя как мудак, Волч. А тебе плохо. — Ты боишься, — возражает Олег. — Это нормально, учитывая… Обстоятельства. — Это не оправдывает моего мудацкого поведения, — упрямится Сережа. — Я извожу тебя, извожу себя, извожу другого тебя, и… — Серый, прекращай, — прерывает его Олег, и тут же замирает. Сережа замечает не сразу. Тяжело вздохнув на нежелание Олега говорить, перестраивает свой новенький «мерс» в другую полосу, чтобы едущий за ними «ровер» перестал пытаться притиснуться к его бамперу. Но «ровер» внезапно ускоряется. — Твою мать, — рявкает Олег — или уже не Олег — и дергается с пассажирского, выворачивает руль, уводя «мерс» от столкновения. «Ровер» проезжает мимо. — Какого… — пытается возмутиться Сережа. — Газ дави, — рычит Олег, и Сережа послушно давит педаль в пол. — Тормоз! Только потом понимает, что Олег оттеснил «ровер» к отбойнику. Когда проходит секундный шок и накатывает осознание, что неплохо бы пресечь возможную аварию, «ровер» вписывается фарой и крылом в отбойник, а Сережин «мерс» тормозит перед ним наискось. — Посиди тут, — говорит Олег, отстегивая ремень безопасности. В глазах его — опять проблеск стали. Сидеть Сережа, конечно же, не собирается — выскакивает вслед за Волком. Плевать, что сердце колотится так, что кажется, что еще секунда, и Сережа начнет задыхаться. Волк уже вытаскивает водителя из «ровера», прикладывает спиной о машину. Сереже нужно проконтролировать, чтобы через пять минут не пришлось объяснять полиции труп на обочине оживленного шоссе. — Схера ли ты тут исполняешь? — рычит Волк. Предплечье ложится на горло водителя. — Я… Я не собирался ничего такого делать, — бормочет тот, и на секунду Сереже кажется, что это действительно просто идиот, купивший машину и права. — Поэтому ты на хвосте у нас полчаса маячил? Дурака из меня не делай. Водитель пытается примирительно поднять руки, и Сережа почти верит. Не верит Волк — хватает мужика за запястье, как только тот дергает рукой за спину, пытаясь выхватить что-то с пояса брюк. Сережа бледнеет, когда на секунду мелькнула черная кожа кобуры. Еще секунда — и пистолет оказывается у Волка в руке, упирается дулом в бок водителю. Что-то тихо щелкает, и Сережу передергивает — только бы не выстрелил. Хотя бы не здесь. — М-мне просто заплатили, — бормочет водитель и теперь действительно поднимает руки, чтобы сдаться. — Кто? — Волк спрашивает так, что Сережу передергивает во второй раз. — Бехтиев. — Зачем? — П-припугнуть. Дуло пистолета вжимается в бок сильнее. Волк выглядит так, будто выстрелит без раздумий — прямо посреди трассы. Сережа медленно выдыхает, думает — он может это остановить — и делает два шага вперед. Кладет ладонь на напряженное плечо Волка. — Олег, не надо, — говорит он тихо, но твердо. В конце концов, его мнение хоть что-то да значило для этой половинки Олега. Мышцы под его ладонью расслабляются, Волк с тихим свистом выдыхает. — Считай, тебе повезло, — шипит он водителю. Пистолет отправляется, впрочем, не в кобуру, а в карман Олеговой куртки. Как раз вовремя — под вой сирены подъезжает ДПС. Сережу передергивает в третий — к психиатру они сегодня не доедут. — Сунул бы пару купюр, успели бы, — ворчит Волк, когда, спустя долгие полтора часа препирательств с дпсниками, они едут обратно домой. Сережа более чем уверен — Олег бы ворчал точно так же. — Нет уж, — Сережа дует губы, скрещивая руки на груди — пустил Волка за руль на случай еще одного умника, решившегося припугнуть владельца «Вместе» на дороге. — Никакой коррупции в мою смену. Волк посмеивается, и Сереже даже не обидно. Его запоздало ебнуло адреналином, поэтому, когда молоденький дпсник предложил расплатиться водителям между собой, Сережа разразился громкой и гневной тирадой, что вообще-то это его подсекли, и он тут жертва, а коррупционные схемы не поддерживает принципиально. Дпсник почему-то оскорбился, и протокол оформлял очень медленно, периодически недвусмысленно поглядывая в сторону Сережи. Сережа демонстративно делал вид, что ничего не видит. — Ты так и забрал пистолет? — резко меняет тему Сережа. Совсем забыл, что хотел разразиться тирадой и по этому поводу. Волк невозмутимо хмыкает, без пререканий отдает Сереже пистолет. Сережа не разбирается в оружии, но что-то в нем кажется неправильным. — Это даже не травмат, — подтверждает его подозрения Волк. — Разве что детей и бездомных собак отпугивать. — Тогда почему он испугался тебя? — Сережа без зазрения совести возвращает странный пистолет Волку. Самому держать было некомфортно. — А ты не испугался? — Волк скашивает на него взгляд. Сережа только пожимает плечами. — Сомневаюсь, что ты мне навредишь, — говорит он и действительно имеет это в виду. — А я говорил, — бормочет себе под нос Волк, и Сережа не уверен, что эти слова предназначались ему. Пока доезжают до башни, Сережа успевает перенести запись ко врачу, долго крутит в руках телефон, растерянно глядя на дорогу. — Спустишь на тормозах? — интересуется Волк, когда машина уже заезжает на подземную парковку башни. — Решу в правовом поле, — Сережа не хочет, но огрызается. Волк с сомнением хмыкает, а Сережа думает только о том, как просто ему с ним пререкаться. Он ведь не думает о том, чтобы не задеть, не ранить, в отличие от того, как ругался с Олегом последнее время. И это кажется неправильным вдвойне. Это ведь тоже Олег, — в очередной раз напоминает себе Сережа. Относиться к ним по-разному как будто бы лицемерно. — Сереж, — окликает его Волк. Вот еще одно различие, думается Сереже. Олег редко его так зовет, разве что когда совсем разнежится, расслабится в Сережиных руках. А у Волка всегда — Сережа, и всегда — сказанное аккуратно, почти нежно. Сережа мотает головой, понимая, что завис на пороге пентхауса. — Прости, — бормочет он, проходя к рабочему столу. Бросает взгляд на циферблат на экране и едва не стонет — через полчаса начнется марафон созвонов, которые он подвинул ради поездки к врачу. Завтра придется снова сдвигать. Волк снова проявляет, как казалось Сереже, исключительно Олегову чуткость. — Пойдем поедим, потом засядешь за работу. Сережа соглашается, не думая. Перекусывает оставшейся со вчера запеканкой и ныряет с головой в работу. Выцепить Олега у него получается только вечером. Хотя справедливее было бы сказать, что это Олег выцепил его из-за рабочего стола и усадил ужинать, игнорируя Сережины просьбы дать ему еще пять минут. — Как ты? — спрашивает Олега, пока Сережа уплетал за обе щеки свежую лазанью. — В порядке, а что? — переспрашивает Сережа и тут же осекается. За работой и думать забыл об утреннем инциденте. — Правда в порядке. А ты?.. — он делает неопределенное движение вилкой. — Он мне показал, — Олег морщится как от боли. — И? — И мы впервые почти пришли к соглашению. — Надеюсь, не о том, что надо было пристрелить того водителя, — теперь морщится уже Сережа. — Нет, но двинуть по роже стоило бы. Сережа вздыхает, но где-то в глубине души радуется этому небольшому согласию. — Будет очень тупо, если я спрошу, какие у вас двоих отношения? — Сережа отправляет в рот последний кусочек лазаньи, откидывается на спинку кухонного стула. — Херовые, — Олег кривит губы, и Сереже на секунду кажется, что продолжит общаться он с Волком, но нет. Олег остается у руля. Кажется, не пытается уйти от разговора. — Он меня кошмарит, я пытаюсь его игнорировать, он перехватывает контроль, возвращает, и так по кругу, — голос у него становится мрачнее с каждым словом. — Я бы побоялся, что однажды он меня не выпустит совсем, но он почему-то не умеет готовить, — на долю секунды он кривит губы в вымученной улыбке и откладывает вилку. Вздохнув, Олег запускает руку в волосы и тяжело вздыхает, будто не решается признаться в чем-то. Сережа хмурится, не знает, чего ждать — другую личность, предложение разъехаться, признание еще в одном убийстве или в том, что никакой другой личности нет, да и не было никогда. — Я не хотел, чтобы ты это все видел, — наконец говорит Олег. — Убийство в казино? — Нет, меня такого, — Олег отводит взгляд. Сережа вздыхает. Где-то в груди иголкой колет злость — опять хотел все скрыть, опять не хотел рассказывать. — Какого? — устало спрашивает Сережа. — Олег, я в курсе, что ты десять лет не культурные слои в пустыне копал. Ты уже доскрывался до того, что твой ПТСР вылез в отдельную личность! Олег нервно смеется. Тут же осекается под тяжелым Сережиным взглядом. — Я как приехал постоянно видел кошмары. О том, как ты… — он делает паузу, вздыхает, будто говорить вслух ему сложно. — Как я не успеваю тебя спасти. — Он тебе показывал или?.. Олег мотает головой. — С самого начала их видел. Говорил Рубинштейну, но он говорил, что достаточно нормальных таблеток и… — И ты после этого не развернулся и не ушел?! — Серый, мне откуда знать было, как меня лечить надо? Сережа шумно втягивает носом воздух и медленно выдыхает. — Волков, даже если тебя в гугле забанили, есть другие поисковики, как минимум, а как максимум, за тебя это могла сделать Марго! Или ты думаешь, я зря ее писал?! Олег виновато улыбается — совсем как детстве, когда Сережа первый раз поймал его на курении, а Сережа, словив запал, рассерженно продолжает: — Не лечится ПТСР одними таблетками, твой горе-психиатр как минимум должен был предложить тебе групповую терапию… — Ну, он мне ее обеспечил прямо в моей голове. У Сережи вырывается нервный смешок, быстро перерастающий в практически истерический смех. Олегу приходится сначала долго руководить Сережиным дыханием, а потом подать стакан воды, чтобы угомонить последовавшую за смехом икоту. — Итак, — успокоившись, выдохнул Сережа. — Хочешь сказать, твоя вторая личность выросла из желания меня защитить, но методы у него немного… Оттуда. — Вроде того, — соглашается Олег. — Я не хотел тащить это сюда. — Ты серьезно думал, что, отвоевав десять лет, сможешь сам перестроиться? — Сережа даже не дожидается, когда Олег кивнет. — Волков, ты идиот. Ему хочется добавить, что не надо было подписывать контракт, уходить к частникам, уезжать в Сирию, но этот этап они проходили уже не один раз, поэтому Сережа медленно выдыхает и не продолжает разговор. До психиатра они все-таки доезжают на следующий день. Сережа часа полтора сидит в коридоре, борясь с желанием прижаться ухом к двери и подслушать разговор. Одергивает себя — Олег не ребенок, не нужно за ним следить каждую секунду. Из кабинета Олег выходит уставшим, будто не с врачом говорил, а мешки разгружал. Перехватив Сережин взгляд, качает головой. Сережа не понимает, к чему это, и идет лично поговорить с врачом. Выслушивает подтверждение, что состояние Олега спровоцировано предыдущим врачом, что личность его распалась на Олега, какого Сережа знал до его ухода в армию, и Олега, который десять лет мотался по горячим точкам, что вторая личность — глухая оборона, что единственное доступное им сейчас решение — примирить половинки личности между собой и параллельно переучивать Олега справляться со своим ПТСР. Не глушить таблетками, а научить с ним жить. Когда Сережа выходит из кабинета, Олег, сидящий на низеньком диванчике, даже не поднимает на него взгляд. Смотрит перед собой, будто что-то считает в уме. Договаривается о чем-то с Волком? Или, наоборот, спорит? — Поедем домой? — негромко окликает его Сережа, и Олег тут же вскидывает голову и поднимается на ноги. — Поедем. Остаток дня Сережа проводит с Олегом, и недолго ему кажется, что все снова хорошо, как было, когда Олег только пошел к Рубинштейну. Интересно, Волк отделился уже тогда, и поэтому Олег перестал вскакивать от кошмаров и перестал чуть что тянуться к бутылке? Сережа спрашивает об этом, но Олег только пожимает плечами. Говорит, что иногда ему кажется, будто Волк был всегда, но, на самом деле, ему просто хочется перевесить все на него. Что именно «все», Олег не уточняет, и Сереже на секунду становится не по себе. Приходится напомнить себе — ни Олег, ни Волк ему не навредят. Ночью Сережа подскакивает от звука шагов. Постель рядом с ним пустая, где-то на удалении раздаются едва слышные шаги. Он подскакивает, выбегает в общую зону пентхауса — ту, которая служила и кабинетом, и гостиной, и приемной — и успевает застать Олега там. Тот весь в черном, но не том, что обычно — на ногах берцы, куртка слегка топорщится как будто под нее надели что-то массивное. Он оборачивается к Сереже, и тот вмиг узнает, кто из них перед ним. — Ты никуда не пойдешь, — Сережа сам не узнает свой голос. С каких пор он выучился приказному тону? С каких пор он использует его в адрес Олега — неважно к какой из его личностей? В два шага Сережа настигает Волка, хватает за куртку на груди. — Никуда, слышишь? Волк качает головой, с губ срывается тихое, вкрадчивое «нет». Сережу передергивает. Тот стержень, благодаря которому он рявкнул во весь голос минутой раньше, будто ломается. Мелькает мысль — он не послушает, если ему попытаться приказать. Сережа ему не командир. — Я тебя прошу, — горло сдавливает, Сережа сам не замечает, как стекает на колени, по-прежнему сжимая в пальцах грубую ткань куртки. — Я тебя умоляю, остановись. Прекрати. Не надо больше никого убивать, — с губ срывается всхлип раньше, чем он успевает его задушить. В носу режет, глаза щиплет подступившими слезами, хотя в планы Сережи не входили ни они, ни истерика. Сережу всего колотит, а в голове лихорадочно повторяется вопрос — что делать, если не послушает? Виснуть на ногах? Драться? Даже звучит нелепо и смешно. Он ждет, что Волк снова покачает головой, окинет сверху вниз равнодушным взглядом, отцепит от себя Сережины пальцы и уйдет. Но он выглядит… Растерянным? Затянутые в грубые перчатки пальцы ложатся на запястья, а сам Волк опускается на колени перед Сережей. — Я не собирался никого убивать, ты чего? — жесткая ткань перчаток касается Сережиной щеки, бережно стирает слезы. — Куда тогда собрался? — Припугнуть, — неохотно отвечает Волк. Сережа издает непонятный для себя звук — то ли смешок, то ли всхлип, то ли последний крик попавшей под колеса птицы. — Врешь, — выходит почти истерично, и Сереже бы было стыдно, но в голову не приходит ни один иной способ остановить. Ругань не помогла, разговоры не помогли, может, хоть мольбы помогут? На щеки ложатся сухие, покрытые мозолями ладони — и когда перчатки снять успел? — приподнимают голову. Волк заглядывает в глаза, и истерика, будто испугавшись холодного, блестящего сталью взгляда, отступает. В полумраке Серёже кажется, будто зрачок у него и правда волчий. — Хочешь, никуда не пойду? — внезапно и очень неохотно предлагает Волк. — Хочу, — Сережа пытается кивнуть, но движение выходит больше похожим на нервный тик. — Хорошо. Волк принимает его ответ слишком легко, и, только проморгавшись от слез, Сережа замечает его растерянное выражение лица. — Пойдем в кровать, — Волк поднимается на ноги и поднимает Сережу вместе с собой, уводит в спальню. Он все ещё полностью одет, пока на Сереже одна пижама. Грубая плотная ткань странно ощущается сквозь тонкий шелк. Наверное, Сережа должен чувствовать себя уязвимым, но, наоборот, расслабляется — Волк его послушал. Сережа для него не безвольный объект, который надо сгрести в охапку и защищать любой ценой. Волк усаживает Сережу на кровать, снимает куртку, дергает какие-то шнурки на бронежилете, скидывает и его. Сережа следит за ним, не моргая — вдруг ослабит его бдительность и решит завершить начатое? Или останется сегодня с Сережей, а завтра незаметно покинет пентхаус, и через несколько часов в новостях появится репортаж о новом громком убийстве? Сережа протягивает руку, хватается за рукав водолазки — кроме нее на Волке остались только трусы — тянет на себя. — Останься, — Сережа заваливается на постель, тянет за собой. — Я правда никуда не уйду. Волк ложится рядом, обнимает со спины. Сережа долго ворочается, морщится от того, как плотная ткань водолазки трется о пижамный шелк. — Сними, — Сережа тянет край водолазки. — Любезность за любезность? — фыркает Волк, стягивая с себя водолазку. Сережа фыркает, но снимает пижамную рубашку и устраивается лицом к лицу с Волком. Рассматривает так, будто видит впервые за долгое время. Рассеянно думает, что бороду пора бы и подровнять. — Не думал побриться? — Сережа касается жестких волосков, бездумно чешет, будто кота. — А что, царапаюсь? — Волк шкодливо щурится. — Откуда мне знать? Мы не целуемся почти, — выходит грустнее, чем Сережа планировал. В груди ворочается незваная тоска — как будто только осознал, что из рутины исчезли случайные касания руками, оставленные между делом поцелуи на щеке или виске, пока кто-то из них проходил мимо по своим делам, тягучие долгие поцелуи перед сном, перераставшие во что-то большее или не обязывающие ни к какому продолжению… На Сережину щеку снова ложится сухая, покрытая мозолями ладонь. — Можно? Сережа кивает и сам подается вперед. Борода и правда царапается, а губы у Олега сухие, обветренные, но и у Сережи не лучше — опять искусал на нервах. А еще Сережа не знает и не хочет знать, кто из них двоих его сейчас целует — нежно и почти невинно. Знает только то, что глаза щиплет от слёз. Сейчас еще и из носа потечет, и о нежности можно будет забыть. — Сереж, Сереж, что с тобой? Сережа не сразу осознает, что Олег — или Волк, он не знает — держит его лицо в ладонях и бережно стирает с щек дорожки слез. Взгляд у него снова растерянный. Сережа не знает, что ответить. Он боится, что так будет каждый раз, что придется отслеживать, останавливать, одергивать. Что он берет на себя ответственность за чужие поступки, хотя никто его об этом не просил. Волк не требует от него ответа, молча вытирает с щек слезы, смотрит своим невозможно тревожным взглядом. — Я никуда сегодня не уйду. Обещаю. — Сегодня, — эхом отзывается Сережа. — Вернуть Олега? Сереже сначала хочется кивнуть и зарыться в родные теплые объятия, а потом мелькает мысль — а с чего Олег должен разбираться с последствиями решений другой своей половины? — Не надо, — практически через силу шепчет он. — Лучше пообещай, что никогда ничего не предпримешь за моей спиной. — Это приказ? — на мгновение на лице Волка мелькает вызывающее выражение, и Сереже нестерпимо хочется хлопнуть его по плечу. — Если тебя это остановит, то да, — Сережу передергивает от собственного тона. — Я не хочу, чтобы за мной тянулся след из трупов. — Ладно, — просто отвечает Волк и оправляет упавшую на Сережино лицо прядь волос так, будто они вовсе не обсуждали возможные убийства. — Но если тебе будет кто-то угрожать… — Если мне действительно будут угрожать, — Сережа выделяет голосом «действительно». — А не убирать неугодных. Волк выглядит немного разочарованным. — Мне же не надо объяснять тебе, почему нельзя убивать людей? — устало спрашивает Сережа. Все равно не объяснит. Повторит — нельзя, и все тут. — Уголовный кодекс и полиция, — уголки губ Волка изгибаются в ухмылке, и Сережа, не выдерживая, щипает его за бок. Едва ли в полсилы. — В Питере так не принято? — Сережа щипает его еще раз. — Нигде нельзя. — Десять лет тебя это не смущало. — Не начинай, — прежде чем Волк успевает съязвить в ответ, Сережа кладет ладонь на его губы. — Я не буду обсуждать с тобой мораль. Просто пообещай мне. Волк кивает и мягко отнимает его ладонь ото рта, оставляет невесомый поцелуй на кончиках пальцев. — Обещаю. Сережа выдыхает с облегчением и позволяет себе нырнуть в родные объятия — у Олега и Волка они одинаковые. Он подскакивает посреди ночи от резкого движения рядом, наощупь включает ночник, чтобы обнаружить Олега, мечущегося по постели. Челюсть сжата будто от боли, на лбу испарина. Сережа, недолго думая, трясет его за плечо, машинально повторяя «проснись, это просто сон», а потом не успевает среагировать и оказывается вжатым в матрас. Пару раз озадаченно моргает, прежде чем осознать, что на горло давит предплечье, почти перекрывая воздух. Олег нависает над ним с лихорадочно блестящим взглядом. Явно не осознает, где он и с кем. Сережа кладет ладонь на его предплечье, старается смотреть в глаза. — Это я. Все хорошо, ты дома. Наверное, ему должно быть страшно, но Сережа наивно верит, что Олег ему не навредит. Волк ему не навредит. Он в безопасности, что бы ни происходило в их одной на двоих голове. Проходит несколько долгих секунд, прежде чем в Олегов взгляд возвращается осознанность, и он, шумно выдохнув, отпускает Сережу и откатывается в сторону. Сережа едва успевает увидеть в полумраке испуг в его глазах. — Блядь. Серый, прости, — хрипит он, закрывая лицо руками. — Все нормально, — шелестит в ответ Сережа, пододвигаясь ближе. — Кошмар? Олег убирает руки от лица и, не открывая глаз, кивает. — Твой или Волка? — У нас общие… Подожди, что? — Что «что»? — Ты называешь его Волком? — Ну, не называть же мне его Олегом. Я запутаюсь. Олег садится в кровати и смотрит на Сережу с таким недоумением, что у того невольно вырывается нервный смешок. Хотя бы обеспечил легкий отходняк от кошмара, отвлек, переключил. — Мне бы твое умение принимать, — грустно усмехается Олег. Сережа пожимает плечами. — Я пришел к выводу, что это тоже ты, и пару часов назад мы вроде бы пришли к консенсусу. — Да, он мне сказал, — Олег проводит рукой по волосам, приводя их в еще больший беспорядок. — Тебя из-за этого кошмарило? Олег качает головой. — Что тебе снилось? Олег медлит с ответом, а Сережа гадает — доверится или нет? — Обстрел. Знаешь, когда по тебе из арты херачат, прятаться некуда, а разведка обосралась и не может определить, откуда наводят. И дрон запустить некому, — Олег кривит губы, накрывает плечо ладонью. Сережа помнит — там несколько мелких шрамов. Можно было бы подумать, что просто глубокие царапины, но Олег часто растирает плечо, будто пытается избавиться от навязчивой ноющей боли. — Но ты выбрался. — В жизни — да, а во сне я ничего сделать не могу. Сережа берет его за руку, сжимает пальцы в ладони, напоминает — не тут ни обстрелов, ни «арты». — Покурить бы, — выдыхает Олег. — Пойдем, — Сережа сползает с кровати, бросает Олегу штаны и водолазку, накидывает его же куртку поверх пижамы и тут же ойкает, когда что-то твердое и тяжелое стукается о грудь. Доставать и проверять не хочется. — Там травмат, — зачем-то поясняет Олег. — Мы тоже пришли… к консенсусу. — Не убивать, но припугнуть можно? — скептически интересуется Сережа. — Вроде того, — Олег отводит взгляд, и Сережа, тяжело вздохнув, берет его за запястье и тянет прочь из пентхауса. Они спускаются на несколько этажей по служебной лестнице, чтобы не наворачивать лишних кругов. Сережа знает, что Олег тоже пользуется этим маршрутом, когда не хочет спускаться на первый этаж ради одной сигареты. На опоясывающем башню балконе Олег приваливается к стеклянным перилам и, прикурив, глубоко затягивается. Сережа думает, что ему бы ночным Питером любоваться, но вместо этого он смотрит, как Олег приоткрывает губы и выдыхает облачко белого дыма. — Так что там про консенсус? — интересуется Сережа, когда от сигареты остается меньше половины. Обычно Олегу этого достаточно, чтобы успокоиться. — Никаких радикальных методов решений проблем, — немного неохотно объясняет Олег. — И, Серый… — Да? — С Бехтиевым была моя идея. Сережа недоверчиво смотрит на Олега. Думает — это же прерогатива Волка. Или и в Олеге это всегда было? Некстати вспоминается, когда во время школьной дискотеки, приуроченной к окончанию году, Сережу на темной лестнице зажал Петька, видно, в отместку за то, что Сережа на очередную подъебку рассказал ему о латентности и желании самому трахнуть парня. Петька и начал шептать ему это на ухо, обдавая запахом перегара, задевая мокрыми губами ухо, сжимая пальцы на бедрах, пытаясь ухватить за пах. Сережу и до сих пор передергивает при воспоминании, а тогда как парализовало, вытянуло струной. Он жмурился и думал — лишь бы это побыстрее закончилось. Закончилось и правда быстро — из темноты лестницы на Петьку налетел Олег, повалил на пол со звериным рыком. Сережа пришел в себя и начал оттаскивать Олега, уже когда Петька остался без двух передних зубов и со сломанным носом. Замять драку не вышло — Олега несколько раз вызывали в милицию, грозились поставить на учет, но через пару недель оставили в покое. Детдомовская шпана передралась между собой — что с них взять? — Ты точно его сейчас не выгораживаешь? — на всякий случай уточняет Сережа. — Точно, — Олег под неодобрительным Сережиным взглядом выкидывает окурок за перила балкона, вытаскивает из пачки еще одну сигарету, но не закуривает. Стискивает зубы, мнет фильтр пальцами. — Я так зол был. А если бы тот мудак тебя подсек так, что ты в отбойник бы влетел? Или меня… Нас рядом не было? Какого хера этот престарелый хмырь вообще тебе угрожает? Ты же не вчерашний школьник с многообещающим стартапом. — Я с ним давно воюю, — Сережа равнодушно пожимает плечами. — Цивилизованно, само собой. То он уведет у меня из-под носа здание, то я у него. А на благотворительных вечерах улыбаемся друг другу и сыпем пассивной агрессией. Но киллеров ко мне еще не подсылали. Олег смотрит на него тяжелым нечитаемым взглядом. Сигарета в его пальцах подрагивает. — Волч, ничего мне не будет. Взгляд у Олега становится еще тяжелее. Сережа сдается. — В случае прямой угрозы моей жизни даю вам двоим добро действовать на ваше усмотрение. Но без трупов. На секунду ему кажется, что Олег возразит. Скажет, что без трупов не всегда невозможно. — Хорошо, — выдыхает Олег и тянется за зажигалкой. Пальцы у него все еще дрожат. Сережа накрывает ладонью его руку, сжимает его ледяные от ветра пальцы в своих. Греет. — Ничего мне не будет, — повторяет он. Рядом с Олегом с ним точно ничего не случится. По щелчку пальцев на этот раз ничего не меняется. Олег снова раз в неделю ездит к психиатру. Иногда с Сережей, иногда один. Всегда сам садится за руль, а потом неохотно признается, что на дорогах следит за наличием хвоста и старается не думать о том, как привычно и легко это ощущается. Потом признается, что Волк все еще маячит на периферии зрения — в зеркалах, гладких поверхностях, мелькает тенью на заднем сидении автомобиля. Но Олег больше не дергается, Волк больше не пугает. Они учатся общаться под чутким руководством нормального врача. Получается не сразу — Сережа дважды заказывает новое зеркало в ванную и дважды вытаскивает осколки из Олеговой руки. И каждый раз пытается выведать, что Олег и Волк между собой не поделили на этот раз. Оба раза получает ответ — не поделили Сережу. Сережа в шутку едва не предлагает им составить расписание, но в последний момент понимает — кажется, его и не смогли согласовать между собой. — Мне не принципиально, кто из вас двоих рядом, — уже потом аккуратно говорит Сережа, меняя пластырь на уже заживающих костяшках. — Особенно, если вы не глушите друг друга. — Я его давно не глушу, — отвечает Волк. Сережа научился в восьмидесяти процентах из ста различать их по интонации. — И, заметь, почти всегда уступаю ему в койке. Сережа закусывает губу и отводит взгляд. Это он тоже заметил. — Что? — Волк приподнимает бровь. Он не улыбается, но в отливающих сталью глазах пляшут озорные искорки. — Притащить веревку? Тебе, кажется, нравилось. — Притащи, — быстро отвечает Сережа, чувствуя, как горят щеки. Олег ведь не обидится? И Олег и правда не обижается, потому что через ночь уже Сережа привязывает его к кованному изголовью кровати и долго думает, как же ему идет отпустить себя и отдать контроль. Не Волку — Олегу. Впрочем, в голове Сережа ставит себе пометку проверить, пойдет ли это и Волку тоже. В итоге обходится без расписания — Олег с Волком сменяют друг друга совершенно спонтанно. Неизменным остается только одно — на кухне дозволено хозяйничать исключительно Олегу. В компенсацию, когда через месяц Сережа все же подписывает абсолютно номинальную бумагу об оформлении Олега в СБ, на всех мероприятиях его сопровождает Волк. Молчаливо стоит за плечом, отпугивает ледяным взглядом особо охотливых до общения с Сережей партнеров, журналистов, просто случайных людей на приемах и полуофициальных вечеринках. И Сережа чувствует себя в безопасности. О трупах Сережа больше не напоминает, но не обманывается. Это пока они замели эту тему под ковер, но однажды еще не раз поднимут ее в одной из ссор. И Олег будет опускать взгляд и делать вид, будто действительно чувствует вину, а Сережа будет делать вид, что ему поверил. Впрочем, Волк и правда держит обещание — не действует за спиной, не пытается хвататься за оружие, когда кто-то просто преграждает Сереже дорогу, хоть и часто ворчит, что уж можно было бы припугнуть или надавить, когда на горизонте появляются то потенциальные конкуренты, то слишком ретивые журналисты. Сережа каждый раз качает головой — нет, не сейчас, еще не тот случай. И наивно надеется, что тот случай никогда не наступит — никто не преградит им путь в темной подворотне, никто не придет шантажировать Сережу принципами его соцсети, никто не подсечет на пустой трассе. И ни Олегу, ни Волку не придется хвататься за оружие и вспоминать о том, что Сережа дал им полную свободу действий в случае угрозы его жизни. Лишь однажды Сережа вспоминает о Рубинштейне — как много он успел узнать у Олега под гипнозом? Сколько информации осталось в его записях? Не окажется ли она у журналистов или полиции? Не придет ли к ним сам Рубинштейн с предложением обменять записи на кругленькую сумму? Не сольет ли втихую? Сережа делится этим и с Олегом, и с Волком. Долго размышляет вслух, что делать, если Рубинштейн снова возникнет в их жизни. И старается не замечать нехорошую улыбку на губах Волка.