Smokers Outside the Hospital Doors

«The saddest thing that I'd ever seen Were smokers outside the hospital doors» «Самое печальное, что я когда-либо видел, Это курящие у дверей больницы» (с) Editors …Пластик остался пластиком, а стекло – стеклом. Окружающий мир почему-то не рушится и всё ещё верит часам, ценам на бензин и индикатору заряда батареи. Дима прижимается горячим пульсирующим лбом к окну и смотрит на больничный двор. Внизу стоит легковушка с настежь распахнутыми дверьми, на крышу которой мелкой манкой сыплет и сыплет первый снег. Он гипнотизирует её немигающим взглядом, но хозяин все не идёт. Само собой, вряд ли кто-то угонит машину, запаркованную на территории частной клиники, но вид её промерзающего нутра заставляет собственное болезненно сжиматься. С третьего этажа деталей не видно, но перед мысленным взором стоят маленькие сухие снежинки, покрывающие сиденья, а наспех кинутые на приборную панель документы дрожат на холодном почти-зимнем ветру. Всё как у него внутри. Почему сотрудник – а кто ещё, в отделении для одного единственного пациента? – спешно бросил машину Дима не думает. Буквально не может. Жуткая мысль маленьким чертёнком словно добегает до границы соляного круга и не может преодолеть невидимый барьер. За рёбрами разливается черная тянущая смола. Под конец такого же промозглого ноября, в этом же городе год назад Дима был абсолютно и бесповоротно счастлив. Они идут вдоль канала холодным туманным вечером. В воде пятнами виднеются силуэты лодок, дыхание вырывается паром. Наученный Питером, Дима не боится холодной мокрой взвеси в воздухе, проворно забирающейся под одежду, но все-равно зябко поводит плечами.   - Ты замёрз? – Август настораживается лесным зверем, внимательно пробегаясь взглядом вверх-вниз по Диминой фигуре. Пытается считать состояние, складывает все подмеченные мелочи в общую картину. В начале их отношений эта привычка смущала, но сейчас кажется забавной. Определённо заметил и покрасневший от холода нос, и то, что слишком уж глубоко озябшие Димины руки прячутся в карманах, ища тепло. - Нет. То есть, немного. И, глядя как Хольт хмурится, Дима спешит добавить: - Но давай ещё погуляем, пожалуйста. Очень хорошо сейчас. Август смотрит на него с каким-то нечитаемым выражением долго не отводя взгляд. А затем, не замедляя шага, ныряет рукой в Димин карман, крепко сжимая холодную ладонь своей. В этом весь он: ультимативная, приказная нежность. К такому Дима привыкал дольше всего. Потребовалось много сил и ещё больше выброшенных букетов, чтобы научиться разбираться в хитросплетениях хольтовских эмоций. И чувствовать, как под ледяной бронёй контроля дрожит и бьётся живая пугливая искренность. Дима сжимает его руку в ответ. - Я люблю ноябрь. – Август смотрит куда-то вперёд, погружаясь в воспоминания. И это дорого стоит: он не привык делится прошлым или рассказывать о себе вне контекста дел и планов. – Потерянный месяц между осенью и зимой. Весь мир замирает, и ты тоже можешь... просто быть. Дима сейчас отчетливо видит перед собой нескладного калеченного мальчишку, чье расписание составлено на пару лет вперёд. Мальчишку, который привык оправдывать ожидания и превосходить надежды. Ужасно хочется сжать его в объятиях и утащить куда-то в самую глушь ноября – подальше ото всех. Но страшно спугнуть момент. Остаётся просто зачарованно смотреть на любимый профиль в желтом свете фонарей: как ползут по скулам тени, как вспыхивает то и дело огонёк отражённого света в темных глазах… - А ты? - М? – Дима потерялся в моменте и теперь не мог сообразить, говорил ли Август что-то ещё. Что сейчас нужно ответить? Видимо, по его растерянному виду всё ясно, потому что в ответ мягко улыбаются и поясняют: - Любишь ноябрь? Вдалеке шумят голоса радостной компании, порыв ветра плещет темной водой о камни. А прямо на него смотрит Август ван дер Хольт, человек, которого он с недавних пор называет «мой». Смотрит и ждёт Диминого рассказа обо всех ноябрях, в которые они ещё не знали друг друга, чтобы стать ближе, протянуть новые ниточки доверия между ними. Кажется, слышен тихий гул фонарей. Дима останавливается, неосознанно гладит чужую руку в собственном кармане. Становится легко-легко и он радостно выдыхает: - Нет. Мужчина напротив замирает, ожидая продолжения. Вот так, просто нет и всё? Они смотрят друг другу в глаза, и пауза бесконтрольно затягивается, превращаясь в свободное падение. Всё дальше-дальше-дальше, от проторенной дороги, от безопасности, от спокойствия… Невозможно сдержать улыбку, кажется, это нервное. Блестящие темные глаза пристально следят за его лицом, боясь пропустить любую вспыхнувшую эмоцию. Сердце бешено колотит в грудную клетку. - Я люблю другой месяц. Никаких ноябрей. Август пару секунд хлопает глазами, а затем, поражённый осознанием, заливается радостным детским смехом. Эм. Честно говоря, Дима ждал какой-то другой реакции на своё признание; прямо скажем, более романтичной, ну, или пусть даже драматичной, но… глаза напротив светятся таким детским восторгом, улыбка Августа такая открытая и беспечная, словно он впервые скатился с горки на санках. Он счастлив, и это разливается по воздуху, сшибает ударной волной, тянет за собой. И Дима подхватывает родной смех, пытаясь и дальше смотреть в эти бесконечно влюблённые глаза. Август закидывает голову, довольно зажмурившись, а его смех звенит и звенит над мостовой, отражается от вод канала, от рустованных стен старого города, от Диминого сердца... И мир замирает во всей своей звенящей четкости. Пар вырывается вместе с их общим смехом, рассеиваясь в темном воздухе, первые робкие снежинки медленно летят вниз, под ноги, на плечи, в волосы Хольта… Петардой лопается фонарь над ними, осыпая все вокруг звёздочками искр. Дима замирает, потрясённый этим моментом, впитывая происходящее, когда вдруг исчезает тепло чужой ладони. Распахнутые блестящие глаза оказываются совсем рядом, его ноги отрываются от земли и мир резко делает оборот вокруг своей оси. Когда знакомые руки наконец-то ставят на землю, Дима видит на лице Августа настоящее Торжество. Мальчишка, доказавший всему миру, что… что его любит иностранный полицейский на голову ниже? Дима опять начинает хохотать от глупости и неуместности этой мысли, но больше – от волны опьяняющей легкости, разливающейся по телу, покалывающей в пальцах, рикошетящей от такого же смеющегося мужчины напротив. - У нас говорят: смешинка в рот попала. – Брякает он невпопад и искренний смех переходит в дурацкое хихиканье. Поздравляю, Дмитрий, вам шесть лет. - Снежинка? – Переспрашивает Август, явно не осиливающий русскоязычную идиому. - Нет, смешинка. – Дима делает неопределённый жест рукой, призванный показать что-то вроде «такая штука». Складка меж темных бровей не разглаживается. – Как бы… микроб смеха. Август замирает, видимо, пытаясь сделать какие-то выводы о культурном контексте этого образа, смотрясь при этом невероятно трогательно и комично. Возможно для него многое сошлось в стереотипе о хмурых русских. - И что, он попадает в рот, чтобы инфицировать человека смехом?! Они синхронно складываются пополам, пугая возможных прохожих совершенно неприличным гоготом. - Ага.. хах… как зомби-вирус… - Ха-ха-ха, нет, там нужно было бы… укусить! - Как думаешь… нас отравили… в том… ресто… - Дима даже не может договорить, задыхаясь и оседая на землю. Август беззвучно хватает ртом воздух рядом. - Боюсь, Sunshine, - хрипло выдыхает Хольт отсмеявшись, — это я тебя заразил. Он пытается напустить на лицо настоящий оперный драматизм, но улыбка невольно прорывается вспышками через маску серьёзности. - Видишь ли, рядом с тобой я с ужасом осознал, – Август нарочито медленно поворачивает и наклоняет голову, закрывает глаза, а рука пафосно сжимается в кулак в красноречивом жесте «о небеса, за какие грехи?!» — что смертельно, неизлечимо болен… Хлопает дверь операционной. Дима дергается как от ножевого и хищно подаётся вперёд. Молоденькая светловолосая медсестра зашуганно смотрит на него огромными водянистыми глазами и инстинктивно жмётся ближе к стене. Нужно сосредоточиться на дыхании: ему нельзя больше её беспокоить, ему уже сказали, что она ничего не знает, нельзя пугать её второй раз. Надо держать себя в руках. Но как она может ничего не знать, она же была, черт побери, там в палате, наверняка доктора что-то говорили! Наверняка есть хоть какая-то информация. Может, просто спросить аккуратнее? Нельзя, не надо, нет, Дима. Отто говорил «нет», доктор говорил – непонятно что он вообще говорил, конечно – но это наверняка тоже было нет. Держи себя в руках, иначе ты окажешься там, снаружи, со своим открытым промерзающим нутром, в которое будет сыпать и сыпать мелкий колкий ноябрьский снег. Может быть ещё хуже. Дима застывает: ему очень нужно остаться здесь под дверью, любой ценой. Воспалённые сухие глаза продолжают препарировать удаляющуюся девушку на знаки. Она идёт так быстро, чтобы оказаться подальше от него или потому что ситуация совсем критическая и нужно кого-то звать, что-то принести… Нет, нет, невозможно, чтобы они не предусмотрели какую-то чрезвычайность. Все, кто нужен — там, всё, что нужно — там. Правда же?.. У девушки было что-то в руках. У неё было что-то в руках! Что это? Телефон, ампула, просто неосознанно смятый мусор?! Ему нужно знать! Ему очень нужно понять, что происходит и нужны все детали! Из глаз брызгают злые горячие слёзы. Невыносимо, не-вы-но-симо! Дима дрожащей рукой снимает очки, убирает в карман. Почему они все молчат, почему все эти белые стерильные твари молчат? Горло сдавливает невидимая рука и каждый вдох и выдох продирается через всхлипы. Боже, за что. «Если они бегают и спешат» — говорит внутри него кто-то отстранённый, перехватывающий управление, когда настоящий Дима больше не вывозит, — «Значит он ещё живой. Прямо сейчас он там живой». Слёзы льются и льются по щекам, не сдерживаемые, неостановимые. Дима даже не пытается их вытирать: пусть бегут. «Главный вопрос» — произносит этот чужой посторонний Он в собственной голове. И очень хочется перестать его слушать, потому что понятно же, что будет дальше. Где-то хлопает дверь. Неуловимо пахнет антисептиками. Большие электронные часы в конце коридора медленно неотвратимо тасуют цифры. — «Главный вопрос не в том, что они делают. А в том, могут ли они хоть что-то сделать». Тихо-тихо Дима оседает на пол. Осторожно обхватывает себя руками стараясь сжаться до тени, до прозрачности, выцвести до белых больничных стен. Кажется, если он сделает сейчас хоть одно резкое движение, горе прорвёт оболочку тонкого человеческого тела и хлынет из него кислотой, сжирая реальность, аннигилируя цвета, звуки, тепло — особенно тепло. И как же бесконечно себя жаль. Остаётся только скулить в поджатые колени, оставляя расползающиеся пятна горячей солёной влаги на штанах. Время останавливается. Они с Августом впервые вместе в крохотной Диминой однушке, и Диме наверняка было бы неловко, будь он хоть немного трезвее. Нет, так-то он вообще не пьет. Это случайно так получилось, он слишком сильно волновался. Такой же пьяный Хольт, видимо, выпал из реальности и уже добрых пол минуты гипнотизирует взглядом кухонное полотенце с уточками. «Уточки классные» — думает Дима — «ходят такими одуванами вразвалочку. Все друг за другом, пушистой жёлтой ленточкой». Так, стоп, он сейчас тут за главного и ему точно нельзя тупить. Ему нужно… А что они вообще здесь делают? Август решил не оставлять в таком состоянии Диму, Дима решил не оставлять в таком состоянии Августа, потом они оба пытались что-то объяснить Шрайберу по коммуникатору, потом нужно было что-то достать из Фонтанки… Там где-то ещё была ругань из окна и попытка оборвать сирень в чьем-то дворе для Диминой мамы… Ладно, просто хорошо, что они дома. Нужно сделать чай, чай все ставит на свои места. Нужно усадить Августа на табуретку, чтобы он не стоял тут верстовым столбом прямо по центру кухни. У верстового столба свои мысли на этот счёт и, словно протестуя против Диминых планов, он целенаправленно идёт к широкому подоконнику, чтобы сперва опереться на него бедром, а потом по-кошачьи стечь на пол, привалившись спиной к рельефу старой кухонной батареи. Правильно, стоять – отстой. Август лениво запрокидывает голову, смотрит на Диму абсолютно масляным взглядом и тихо пьяно смеётся. Взгляд, впрочем, не отводит, продолжая смотреть прямо в глаза. Что-то внутри Димы делает кульбит, и он с поразительно трезвой чёткостью осознаёт: они теперь официально встречаются. Они теперь пара. Невероятно, они правда пробрались через непонимание, языковой барьер, «что вы себе позволяете», «хватит меня покупать», «я вам не верю» и весь сегодняшний алкоголь. Дима пил, чтобы не волноваться, Август пил потому что пил Дима… Боже, они правда друг друга стоят. Сердце наполняет совершенно неуместная гордость. Добрались друг к другу через все заборы, надо же. Дима пьяно улыбается и откладывает коробку с дешёвым черным чаем. Похеру на чай. Он шлёпается на пол рядом с Августом и абсолютно блаженно укладывает голову на его плечо. По короткому выдоху у самой макушки становится понятно, что Хольт улыбается. Дима поворачивает голову, оказываясь сумасшедше близко к лицу напротив, улыбается в ответ, тянется навстречу… — Я не буду тебя целовать, ты пьян и… incapable… Не способен… Недеят… Недее…активен? Fuck!.. I meen… Бля. В подтверждение серьёзности и моральной крепости своих слов, Август тут же сгребает и целует Димину руку. Дима неромантично ржёт. — А сейчас ты что делаешь? — Not the same (Не то же самое). Это не… не личный поцелуй. Дима прекрасно понимает, что ему хотят сказать, но разговор словно бы отделился от них и начал жить своей жизнью. — А какой, общественный? Погоди! …А ты так на всех своих встречах чужие ручки целуешь? Август ошалело замирает, а затем отвечает с обескураживающей честностью: — Дамам приходится, да. Судя по его растерянному лицу, он всерьёз пытается сообразить, считается ли это в Диминой голове изменой. Вид у него при этом до безобразия смешной и милый.  Дима ловит какой-то приступ шального веселья и неожиданно кусает Августа за плечо: просто от переизбытка чувств. Укус не сильный, но разнеженный алкоголем и отсутствием необходимости куда-то идти Хольт вскрикивает от неожиданности, а тусклая лампочка под потолком делает искромётное «бах». Словно лавиной их накрывает темнотой. — Это месть? — почему-то шёпотом спрашивает Август. — Да. — Так же шепотом отвечает Дима. — Тебе и этикету. Он нежно гладит место укуса, а потом прижимается губами прямо к рубашке на плече. — Дима — говорит Август. — Август — говорит Дима. На кухне темно и тепло. Сколько он так сидел? Дима аккуратно поднимает голову, выглядывая из спасительной темноты. Перед глазами пляшут светящиеся мушки, тело онемело, надо как-то встать. Он аккуратно оглядывается, пытаясь понять, насколько можно сейчас вылезать из убежища. Глаза цепляются за массивные солдатские ботинки рядом. Взгляд ползёт вверх, проезжаясь по широкоплечей фигуре. Отто деликатно смотрит в сторону, чтобы не смущать. И давно он тут стоит? Впрочем, как же похуй. Дима поднимается, сжимая зубы: онемевшие ноги противно колются токами вернувшейся крови. Встаёт рядом, всей оставшейся силой воли удерживая себя от собачьего взгляда в чужие глаза: «Ты что-то знаешь, есть новости?». Отто бы сказал. Отто не знает. Никто не знает, кроме чёртовых врачей за чёртовыми дверями и той медсестрички, надо было спросить её, надо было всё-таки спросить! Телохранитель вежливо кашляет, поводит плечами, привлекая внимание. Да говори уже, ну. Они поворачиваются друг к другу. По лицу Отто нельзя сказать, что он думает о Димином состоянии и спасибо ему за это большое. — Dmitry, I took the liberty of ordering food for you (Дмитрий, я взял на себя смелость заказать вам еду). А? Голова не соображает, хотя английский Дима знает не плохо. Отто непривычным суетливым жестом заглядывает в телефон и произносит на ужаснейшем русском: — Нуж’но ест’. Нет, это все-таки иностранный. Язык тех людей, которые все ещё идут по жизни, следуя маркерам повседневной рутины. Как будто бы жизнь продолжается. Как будто бы есть что-то кроме дверей в операционную. Он к ним больше не относится и чувствует себя шпионом, вынужденным скрываться и уворачиваться ото всех этих «поесть», «поспать», «прогуляться», отвлекающих от по-настоящему важной двери перед ним. «Кому надо» — Думает Дима, бессмысленно кивая, чтобы Отто отстал, — «тот пусть и ест». Видимо, вечер окончательно перетекает в ночь, потому что свет в дальнем конце коридора мягко гаснет. Отто бесшумно удаляется в другом направлении. Тьма подступает ближе и ближе, нарезая круги вокруг всё ещё живых. Свет в комнате не горит. Сумерки заполняют пространство, начиная скрадывать очертания предметов, но детали и цвета все ещё различимы. Август сидит с ногами на самом краю огромной кровати. За спиной – скомканное одеяло, вокруг – документы. И в этом всем тоже есть какая-то странная безнадёжность, которой как-то многовато между ними в последний месяц. Что-то не так: уже долгое время и вот прямо сейчас тоже. Как в книжке с игрой «найди лишний предмет». Что-то очень сильно не так. Дима замирает, одновременно любуясь и оттягивая тревожащий разговор. Однотонная шелковая пижама светло-серого цвета оттеняет и подсвечивает чуть смуглую кожу. Дима внезапно поражается тому, какой Август хрупкий. Босые ступни с поджатыми пальцами, выпирающая косточка щиколотки, изгиб шеи… на бледном лице выделяются темные глаза и красные искусанные губы. «Как чахоточный» - проскальзывает в голове и сердце припадочно ударяет о рёбра. Дима падает на кровать рядом, накрывает голые ноги теплыми ладонями, оглаживая и сжимая, утыкается в плечо выпрашивающим котом: «Скажи мне, что всё хорошо». - Я был наивен и не ревновал тебя к работе. И вот она уже заняла моё место в твоей постели! Это удар в спину! – Шутка выходит натянутой, но Дима просто не вынесет сейчас тишины. Август вздрагивает и замирает, но затем тихо смеётся, поднимая руки в капитулирующем жесте: - Клянусь, это не то, о чем ты подумал! Это дела должны ревновать меня к тебе, а не наоборот! Следак внутри него вскидывается, и Диму прошибает холодный пот. Август только что неосознанно сказал, то что скреблось на кромке сознания с момента, как он перешагнул через порог, но никак не могло сформулироваться в целостную мысль. Это не работа. Дела – да. Но не работа. Здесь нет привычных подписанных кожаных папок (Август педант, у него всё на своих местах), а края некоторых листов небрежно загнуты. Но это определённо документы. - В чем дело? – Дима отстраняется, вглядываясь в любимое лицо, и говорит сухо, четко, как на допросе. – Рассказывай. Правда, ни на одном допросе ему ещё не было так страшно. Кажется, синяя ледяная вода заливает комнату вместе с сумеречным светом, и они тонут в холоде, выбивающем воздух из лёгких, не в силах плыть к свету. Август не смотрит в глаза, но нежно берёт Димину руку, перебирает пальцы и тихо целует тыльную сторону. Позвоночник под тканью пижамы вспыхивает ярче обычного, бросая рефлексы на шею и плечи. - Je kent me te goed, mijn liefste (Ты слишком хорошо меня знаешь, любовь моя). Я говорил тебе, какой ты красивый? - Да. – Дима почти не слышит собственный голос. - Мало говорил. Редко. Надо исправлять. – Хольт наконец-то поднимает глаза и Дубин видит в них отчаянную сумасшедшую нежность. Хочется орать. Август выглядит таким ранимым и вдохновлённым, что становится похож на подростка. Было бы здорово, предложи он сейчас сколотить свою рок-группу или уйти из дома и стать бродячими артистами. Впрочем, надеяться не стоит. Пальцы Хольта холодные, они никак не могут согреться даже в пылающей Диминой ладони. Разряд вспыхивает между ними и щелкает руку привычной лёгкой болью. Не страшно. Нежные движения продолжаются, и ещё с минуту они просто тихо гладят друг друга. Ямочка между большим и указательным, костяшки, потом вверх до ледяных кончиков, делая круг… За окном что-то вспыхивает голубым электрическим крошевом. И снова большой палец, ямочка, указательный… - Дима – Выдыхает Август, решаясь, - Давай поженимся? Любимые глаза лихорадочно и виновато блестят. Дима чувствует, как ответную окрыляющую радость затапливает первобытный Ужас. Он понимает, что за дверью что-то происходит ещё до того, как слышит металлический лязг и людскую суету. Всё нутро скручивает болезненным страхом и, вопреки желанию броситься туда, в эпицентр всей его нынешней жизни, Дима вмерзает в пол. Все замедляется и собственное сердце неспешно, через силу сжимается, чтобы вновь оглушающе ударить изнутри. Дверь распахивается. Так долго гипнотизировав её взглядом, он оказывается совершенно не готов увидеть, что же за ней. Выбегающего доктора буквально на входе сменяет новый, Дима не успевает понять, откуда он появился: пятна крови на больничном халате захватывают всё внимание. Очевидно, чья она. Но пытливый взгляд всё-таки отрывается и смотрит в обнажившееся помещение. В глубине операционной, под обличающим светом лампы, испачканный бесконечным белым и красным, лежит тот, кого Дима любит больше всего на свете. Низведённый до простого человеческого тела, беспомощный, всё ещё сопротивляющийся. Кажется, Диму сейчас вырвет. Дверь захлопывается. Кровь стучит в ушах, а ноги подкашиваются. Беспощадная, неприкрытая реальность обрушивается и давит бетонной плитой, кроша кости. Пока дверь была закрыта, всё происходящее за ней было умозрительным и зыбким. Сейчас правда клацнула жуткой зубастой пастью прямо перед Диминым лицом, и он не знает, как с этим справляться. Дышать не получается, он смотрит на собственные дрожащие руки, обнаружив, что вцепился в кольцо так, что безымянный начал синеть. Блядская хрупкая плоть, которая отказывается быть послушной, отказывается просто работать как надо! Каждая клеточка Диминого тела вдруг отчетливо и ясно чувствует смерть, черное «ничего» останавливающее ток крови, иссушающее глаза, обращающее в пыль. Он не может вдохнуть, глотая воздух как рыба. Холодный мерзкий пот покрывает лицо, рот наполняется слюной и его всё-таки выворачивает в сухом спазме: хорошо, наверное, что он не ел. Вдох-выдох, вдох-выдох. Накатившая паника потихоньку разжимает тиски и отступает в глубь сознания. Когда Дима вновь обретает способность осознавать себя здесь и сейчас, в окнах совсем черно и оба конца светлого больничного коридора размываются. Маленький остров света посреди темного холодного океана. И невозможно, невыносимо больше здесь находиться! Невозможно ждать у закрытой двери, невозможно видеть её открытой, всё это не про него, не про них, все это неживое! И у Димы больше нет сил стоять рядом с этим отлаженным механизмом, перетряхивающим и кромсающим того, кого ещё недавно он обнимал каждое своё утро. Здесь нет места жизни, нет места их истории! Дима отворачивается к окну, судорожно дыша ртом. Не надо больше белых стен, не надо двери и того, что за ней, пожалуйста. Просто немного тепла, разве это много? Август любит его, Август хочет быть с ним, Август доверяет ему, кажется, больше чем себе. И вместе с тем, Август врёт. Дима не может объяснить, откуда он это знает, но ментовская чуйка уже даже не воет сиреной: просто зачитывает ежедневные новости. Месяц и четыре дня как тренировки стали более непредсказуемыми и экстренными. Осмотр неделю назад занял три с половиной часа против привычного часа. Август не выходит из комнаты, когда обсуждает деньги, договоры и стратегию развития компании. Но прячется во время разговоров с врачами. Забавно: полгода назад Дима старательно заучивал «Ik mis je (я скучаю по тебе)» и «Je bent geweldig (ты потрясающий)», а теперь вот точно знает, что означают «verhoging van de dosis (увеличение дозы)», «aanvullende analyses (дополнительные анализы)» и «comorbide symptomen (сопутствующие симптомы)». Милый, все точно «лучше не бывает», как ты мне говоришь? Проблемы со здоровьем никогда не были запретной темой, да и как можно, будучи в близких отношениях, обойти стороной металлический позвоночник? Август старался говорить о своём теле максимально цинично, как об инструменте, который просто имеет свою специфику. У Димы разделять его подход не особенно получалось. Да, были свои ограничения, были свои правила, но ещё была непростая история маленького мальчика, столкнувшегося с превосходной степенью боли и отчаяния. Когда, после их первого раза, голый запыхавшийся Август торопливо вытирал идущую носом кровь, Дима знатно перепугался. Они тогда положили начало целой череде долгих откровенных бесед, которые не всегда давались легко, но всегда – абсолютно всегда – того стоили. Откровенничать тяжело, особенно с непривычки. Но постепенно Август перестал вздрагивать от прикосновений к старым шрамам, стал охотнее открывать спину, начал делился детскими страхами о жизни в инвалидном кресле… Так что же происходит сейчас? Дима очень хочет себе соврать. У него даже есть правдоподобная история, отлично налезающая на ситуацию: перед свадьбой Август решает какие-то медицинские вопросы, чтобы потом просто порадовать мужа. Сладко представлять, как любимый мужчина шепчет в самое ушко что-то вроде: «Я больше не ударю тебя током, mijn zon (моё солнце), что бы мы ни делали». А потом кладёт горячую широкую ладонь на середину груди, чтобы медленно повести вверх, властно накрывая доверчиво подставленную шею, очерчивая линию челюсти большим пальцем… Вот только во взгляде Августа нет теплой искорки доброго секрета, ничего не выдаёт предвкушения будущего счастья. И в глубине темных любимых глаз прячется неудобная злая правда. Есть серьёзные проблемы, которыми тот не хочет делиться с Димой. Окончательно рушит хрупкое внутреннее равновесие звонок Веры. Она подозрительно воодушевлена, в десятый раз спрашивая Диму о том, что-что-что происходит у него в жизни вот-прямо-сейчас? И, в конце концов сама же не выдерживает, признаваясь, что знает про будущую свадьбу. Вот дела, они ещё никому не говорили. Они ещё даже ничего не спланировали. Что-то неприятно когтит и без того волнующееся сердце. — Август нам с мамой звонил! Ой, не говори ему, что я тебе сказала, блиииииииин, Дим, он, наверное, сюрприз сделать хотел. Но я так за вас рада, я не могу! Он у тебя такой, прямо принц из сказки, все эти «леди», «мадам». — Вера смеётся, и Дима на миг отогревается в её смехе. Это же Август. Он мог заручиться чем-то вроде семейного благословения. А, может, захотел узнать что-то о русских традициях… — Расспрашивал нас о тебе, само собой: о детстве, о планах, ну, про учёбу с работой понятное дело… Мама должна ему какие-то документы выслать, Боже! Он правда старается сделать всё максимально легально, ага? Главное, чтобы у тебя из-за этого с нашими законами проблем не было… Хотя, знаешь, не думаю, что кто-то здесь будет перечить — она делает выразительную паузу — Дмитрию ван дер Хольту! Вера вновь заливается счастливым смехом, а Диме приходится повторить свой вопрос. В первый раз непослушные губы выдают только тихий шёпот: — Какие документы, Вер? — А, ну… у мамы надо спросить, знаешь, стандартный набор: что-то с работы, что-то из налоговой, свидетельство о рождении, да вот это всё. «Да» — думает Дима — «Вот это – всё». Весь такой предупредительный-обходительный Август рассказал о свадьбе его родным без Диминого согласия, чтобы забрать его документы. Чёрт подери, что должно происходить, чтобы решится на такое? Август не перестаёт быть любимым, но становится катастрофически чужим. И это бесконечно больно. Где-то в глубине легких рождается судорожный всхлип, тонущий в волне справедливой злости. Нахуй это всё, Дима спросит прямо. И дожмёт, если будет нужно. Лицо осунулось, а глаза словно обведены фиолетовым маркером; он несколько раз моргает, чтобы заставить себя перевести фокус с собственного отражения в окне на тёмный больничный двор. В черной глубине ночи горит огонёк и видны человеческие силуэты у крыльца общего отделения больницы через двор. Дима замирает уставившись. Там, с той стороны темноты, точно такие же отчаявшиеся напуганные люди стоят в таком же тягостном бесконечном ожидании. Ещё один остров света. Совсем близко. Совсем далеко. И все они, как потерпевшие кораблекрушение, стараются быть ближе к другим живым— всё ещё живым. К другим надеющимся — всё ещё надеющимся. И Дима на животном, невысказанном плане понимает, что там сейчас существа его вида. Жмущиеся друг к другу перед лицом общей беды. И ему тоже надо туда, к ним, потому что где-то здесь, по коридорам обоих отделений, по темному, усыпанному колким первым снегом двору, бродит Смерть. И никто не должен оставаться с ней один на один. Он не будет искать куртку. Самое важное – преодолеть темноту, и он решает сделать это бегом, мчась по темным коридорам туда, на холодный воздух. Срабатывают датчики движения, следом за ним включается свет, нарушая коматоз больницы. Главное — не оглядываться. Дима вываливается в открытый космос, оглушающий его своей бесконечной холодной чернотой. Он маленький, совсем маленький, а вокруг ледяная штормящая мгла, которая сейчас сожрёт его. Безотчетный, звериный ужас сковывает тело и одновременно подстегивает бежать, бежать вперёд к далёкому спасительному огоньку. Он не дойдёт. Он навсегда останется в этой пустоте, забирающей все-все-все, что было дорого, грело, жило за рёбрами. Кажется, он кричит. Ноги скользят по снежному месиву. Осколки коллекционного фарфора летят в стороны, беззащитное нутро полок за вырванной с мясом дверцей старинного буфета пустеет с каждой тарелкой. Давай, засуди меня! Сделай так, чтобы я до конца гребанной жизни-без-тебя расплачивался за твой грёбанный фарфор! – ПОЧЕМУ ТЫ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛ?! ЗА ЧТО?! Неподвижная фигура в дверях молчит – а что тут скажешь? Дима захлебывается слезами и продолжает швырять что-то об пол. Пусть все рушится, пусть все бьётся, какая теперь разница?! Он чувствует полный боли взгляд и знает, что каждый осколок летит не на идеальный паркет, а в мужчину, стоящего за спиной. Дима кричит. Дима кричит. Кажется, темнота заползает в него с каждым тяжёлым вздохом, вымывая все живое. Остается абсолютное ничего. И нечем отогнать эту жадную, голодную черную дыру. – Август! – Имя застревает в горле, размывается сбитым дыханием. Оно кажется единственным светом. Август – это жизнь. Это счастье, тревога, боль, нежность, это стучащее – все ещё стучащее – сердце. Когда буфет окончательно пустеет, он обессилено садится на пол, отстранённо оглядывая осколочные россыпи. Августа в комнате уже нет. Дима вваливается в пятно света у крыльца общего отделения больницы. Вид у него, наверное, абсолютно безумный: в одной толстовке, со встрёпанными грязными волосами и лихорадочно блестящими запавшими глазами. Да и вряд ли стоящие тут люди не слышали, как он кричал. Отступивший Ужас нежно гладит на прощанье спину, заставляя обливаться холодным потом: до скорой новой встречи. Дима оглушён: продрогший, он стоит перед чужими людьми, к которым бежал чтобы… что? Они даже не смогут поговорить.  Спасительный свет оказался самым обычным светом входного фонаря. Спасительные люди оказались всего лишь незнакомцами. Подтаявший первый снег неумолимо мочит ботинки, добираясь до замерзших ног. Его изучают три пары глаз. А может и больше — окна зеркальные, не видно. Просто вышедшие покурить, усталые люди, которые смотрят на него, пока он смотрит на них. Тонкий сигаретный дым трепетно тянется куда-то вверх к источнику белого крошева. Дима задирает голову теряя ориентацию в пространстве от обрушившейся на него небесной глыбы. Затем снова смотрит на людей. Кажется, пора идти обратно. Крупный мужчина под пятьдесят разглядывает его грустными опухшими глазами, не скрываясь. Дима смотрит в ответ и странным образом в этом не чувствуется никакого вызова: они просто молча изучают друг друга. Пожалуй, во взгляде незнакомца даже проскальзывает что-то вроде печальной улыбки, если Дима себе не придумал. Мужчина достаёт из кармана куртки смятую пачку, открывает и протягивает вперёд, угощайся. Закоченевшие пальцы плохо слушаются, но всё-таки достают сигарету. Мужчина чиркает зажигалкой и совершенно бестактно притягивает Диму к себе, к огоньку, чтобы они вместе защитили маленькое пламя от холода и порывов ветра. Прикуривай, я прикрою, чтобы не потухло. Крепкая невысокая девушка поглядывает на них украдкой, отвлекаясь на долгие жадные затяжки. Место для курения чуть дальше, но кто ж тут её выдаст. Даже усталая седая медсестра, стоящая чуть в стороне, смотрит понимающе и смиренно: кури, если это всё, что тебя сейчас лечит. Все видели откуда он пришёл, все могу догадаться, почему он бежал. Он ловит себя на том что инстинктивно кивает собравшимся. Я такой же, да. Впервые за эти двое суток он чувствует себя на своём месте. Дима блаженно затягивается и выдыхает в холодное небо, продолжающее присыпать всё мелкой крупой. Вдох-выдох. Дышать здорово, пусть даже дымом. Быть рядом с кем-то здорово. Дима чувствует маленькую, но такую нужную передышку. Видимо, боль застряла где-то в коридорах частного отделения и сейчас нервно обнюхивает углы, стараясь напасть на след. Она догонит, тут можно не сомневаться, но сейчас Дима оторвался. И среди этих чужих людей он чувствует, что он не один. Что чьи-то руки поймали его над самым обрывом в непроницаемую космическую темноту. Самое отвратительное, что сквозь всю злость мира, невозможно перестать любить его. Скучать по нему. Августа нет уже почти сутки и Дима начинает серьёзно волноваться. На кровати в их спальне лежит родная шёлковая пижама и до сжатых зубов хочется то ли рвать её, то ли уткнуться носом и выть. Тлеющий фильтр обжигает пальцы, сознание выныривает из желейного ступора. Дима осознаёт, что они с мужчиной остались одни: остальные вернулись к теплу и свету. Тот ещё раз внимательно смотрит на Диму, а потом медленно разворачивается и идёт к двери. А, вот и всё. Во вспыхнувшей полоске света новый знакомый превращается в черный силуэт и становится нереальным, поэтому Дима не сразу понимает, что тот от него хочет. Мужчина открывает дверь шире и ещё раз машет ему рукой: сюда. Дважды просить не надо, и Дима бежит за ним. Спасибо! Спасибо тебе! Уже схватившись за ручку, он спотыкается, выхватив из темноты ещё одну человеческую фигуру, которую не заметил раньше. Это настолько неожиданно, что животный чистый страх окатывает тело горячей волной. В темном углу возле двери в отделение стоит высокая женщина; её черт в полумраке толком не разобрать, но опытный глаз отмечает длинную тугую косу, неестественную худобу и поблескивающие светлые глаза, кажется, смотрящие прямо на него. Блин! Странная паника сжимает горло, хотя, что тут такого? Кто-то спрятался в темноте от всего мира: ему ли не понять? Повинуясь внезапно возникшей неловкости, Дима торопливо кивает и шепчет на русском тихое «здрасьте», вот дурак. А затем ныряет внутрь. Заунывный долгий дождь тихонько стучит в панорамное окно. То есть, наверное, стучит: из-за звукоизоляции не слышно. Сколько он так сидит? Одеяльный кокон укрывает от всех бед и вопросов, но это ненадолго. Глупое человеческое тело захочет в туалет, захочет поесть, захочет размять затёкшие ноги… и тогда придётся снова жить дальше. Дима достаёт телефон и набирает сообщение. «Otto, do you know where Mr. Holt is? (Отто, ты знаешь, где мистер Хольт?)» «Yes.(Да)» «Is he okay? (Он в порядке?)» Пауза. Гораздо дольше, чем следовало. «Yes.(Да)» Ясное дело, он не в порядке. Но Отто понятливый и знает, что Дима спрашивает про самый базовый, витальный уровень. Просто, чтобы узнать, что Август не в больнице. Что он в сознании. Что он тоже где-то там не может успокоиться и гоняет по кругу в свинцовой горячей голове сказанные ему слова. Что он как Дима. А как бы поступил он сам? Нет, он точно не стал бы врать. Но как про такое говорят? Как после таких признаний быть уверенным, что тебя всё ещё любят, а не жалеют? И как помочь человеку уйти от тебя без чувства вины, если для него это слишком? Злые, страшные вопросы от которых хочется сжаться в горошинку и закатиться куда-нибудь под стол. Гордость полиции Санкт-Петербурга Дмитрий Дубин с позором осознаёт, что сбежал бы на месте Августа. Просто оттолкнул бы ещё на подлёте: нет, нет, извини, мы слишком разные, ничего не получится. А потом всю жизнь грыз бы себя вопросом «А что было бы если..?». Как вот этот тягучий нескончаемый дождь. «Что если», «Что если», «Что если». Дима снова достаёт телефон и печатает сообщение уже на другой номер. «Давай поговорим». За дверью открывается светлый тёплый холл с какой-то зеленью и стойкой администрации, но новый приятель бесцеремонно хватает Диму под локоть, утягивая за собой в сторону. Они ныряют в боковую дверь с длинным коридором за ней и тут Дима наконец-то соображает, что можно просто поговорить: — Where are we going? (Куда мы идём?) Мужчина торопливо шикает и прикладывает палец к губам: тише! Это ещё зачем? Они же не преступники? Нет? В воспалённом профдеформированном мозгу вспыхивают всевозможные варианты больничного криминала, от сбыта органов до кражи сильнодействующих препаратов. Но, влекомый чужой рукой, Дима резко разворачивается к неприметной двери с окошком из матового стекла. Дверь перед ним распахивается и Диму вталкивают внутрь. Маленький столик с электрическим чайником и стопкой книг, диванчик, несколько стульев, этажерка с мисочкой печенья. Уже виденная им на крыльце пожилая медсестра отрывается от раскладывания чайных пакетиков по кружкам и хмурится, глядя сперва на Диму, а потом на приведшего его мужчину. На одном из стульев в углу сидит девушка, которую Дима тоже видел на крыльце. Почему они все вместе? — Ken je hem wel? (Ты хоть знаешь, кто это?) — Медсестра упирает руки в бока и в её тоне появляются учительские нотки. Дима невольно улыбается, сразу видно — большой стаж работы с нерадивыми пациентами. Мужчина отвечает медленно и устало: — Ik weet dat hij zich slecht voelt. En het is koud. (Я знаю, что ему плохо. И холодно.) Женщина цокает языком, ещё раз внимательно окидывает Диму пронзительным взглядом и достаёт ещё одну кружку. — Zwart of groen? (Чёрный или зелёный?) — А вот это уже Диме. Он замирает столбом: вроде бы, слова понятные, он же пытался учить голландский, но смысл почему-то не доходит. — Black or green? (Чёрный или зелёный?) — Повторяет женщина на английском с сильным акцентом. — Black (Чёрный). — Дима наконец-то отмирает и вспоминает, как взаимодействовать с людьми. — Thank you… for everything. (Спасибо… За всё.) Женщина хмыкает. Девушка, до этого неподвижно сидевшая на стуле, ставит тарелку с печеньем на стол перед Димой. Он ловит её взгляд и улыбается: сейчас это ощущается непривычно, но очень приятно. Та улыбается в ответ. По рабочей привычке взгляд цепко выхватывает приметные детали. Кружки — с логотипами препаратов, явно подаренные персоналу во время каких-то фармацевтических промо-акций. Плед на диванчике, чтобы можно было вздремнуть. Несколько разных зарядок для телефона, свернувшихся клубочками на этажерке. Полкой ниже — футболка и домашние штаны, какая-то тетрадка, пухлая от исписанных страниц. Если оглянуться, то можно увидеть ведро, швабру и метлу в углу у двери. Комнатка не прибранная, но уютная, явно обжитая, было бы ещё окно, так вообще красота. Похоже на чьё-то маленькое личное убежище. Медсестра по-хозяйски указывает Диме на один из стульев, видимо, остальные уже заняты. Затем поворачивается к мужчине и деловито стучит по наручным часам: — De tweede shift begint. Ga een half uur nergens heen, zelfs niet naar het toilet. En hou je vriend in de gaten. (Начинается вторая смена. Полчаса никуда не выходите, даже в туалет. И приглядывай за своим другом.) Мужчина кивает, и под свист закипевшего чайника, медсестра торопливо покидает их маленькую компанию. И тут до Димы доходит: время посещения давно закончилось. Люди рядом с ним должны были покинуть больницу и вернутся сюда только завтра днём, в строго отведённые для этого часы. Но они здесь. И он здесь. Потому что одна медсестра их пожалела. Потому что никто не должен быть один в темноте. Он медленно разворачивается к двери, словно бы сквозь неё можно все ещё видеть эту прекрасную женщину. Затем возвращается взглядом к новообретённым товарищам. Девушка деловито разливает кипяток по кружкам, мужчина садится на стул рядом с Диминым. А ведь его только что — без единого слова — сюда пустили, делают для него чай. — A secret society (Секретное общество). — Вырывается само. Девушка на это тихонько смеётся, а мужчина непонимающе переводит взгляд то на неё, то на Диму. Тут и гадать не надо: он не знает английского. Что ж, на это Диминых познаний в голландском хватит. Он обводит всех вместе с собой пальцем и уточняет: — Geheim (Секрет). Глаза мужчины вспыхивают тусклым огонёчком и он подхватывает: — Ja, een samenzwering (Да, это заговор). — Вот только по-настоящему улыбнуться у него не получается, лёгкий отсвет проходит по лицу и всё; при свете лампы видно, какой он замученный и тревожный. Впрочем, Дима вряд ли лучше. Только сейчас до него доходит, что он не сделал самого элементарного для своих внезапных спасителей, поэтому он легонько стучит по своей груди ладонью и представляется: — Дима. — Tomas. — Вторит ему мужчина. — Marta. — Произносит девушка и протягивает Диме кружку, аккуратно держа её за тот край ручки, что дальше всего от горячих стенок. Всё становится на свои места: они все здесь нелегально, поэтому даже курить ходят вместе. Наверняка, выходить из служебного помещения просто так тоже нельзя. И тут Диму пронзает внезапное осознание: женщина на крыльце у двери! А как же она? Если она тоже с ними, то почему не здесь? А если она сама по себе и точно так же не хочет уходить… Неужели ей придётся всю ночь стоять под дверями больницы? Дима указывает рукой на дверь и спрашивает у Марты: — The other woman on the porch, what's going to happen to her? (Другая женщина на крыльце, что с ней будет?) Марта внимательно смотрит на него, непонимающе хмурится: — She'll be back soon, she's working (Она скоро вернётся, она работает). Теперь не понимает Дима. А, это она почему-то про медсестру. — No, another woman, she was standing outside with us (Нет, другая женщина, она стояла снаружи вместес с нами). — Марта растерянно хлопает глазами. Дима решает взять ситуацию в свои руки: — I'll go check on her (Я пойду проверю, как она). — No! We have to stay here during shift change, otherwise they'll notice us and kick us out, no! (Нет! Мы должны оставаться здесь во время пересменки, иначе нас заметят и выгонят, нет!) Да, точно. Медсестра что-то серьёзно втолковывала Томасу, видимо, это был какой-то запрет. Тогда Дима проверит позже, хотя мысль об одинокой женщине у входных дверей теперь намертво засела в голове и ждать тяжело. Никто не должен быть один в темноте. Дима наконец-то садится на отведённый ему стул. В глаза смотреть невозможно, так что он сосредотачивается на длинных красивых пальцах, сцепившихся в замок. Если бы Август был музыкантом, под этими пальцами рождалась бы музыка, но они, вместо этого, сжимают сейчас Димино сердце. Больно невыносимо. Август привык держать лицо, и ситуация явно даётся ему легче, хотя: как знать? Может ли быть легче просто от того, что ты умеешь прятать боль? Всё вокруг безликое, блестящее стеклом и хромом и от этого веет какой-то беспощадностью. Холодная формализованная истина. Даже в родном отделении, во время работы с бесконечными полицейскими отчетами, он не ощущал это так ярко. Что-то вроде: «Дмитрий Дубин находится в состоянии глубокого потрясения, связанного с получением обширной сердечной раны накануне собственной свадьбы. Состояние стабильно тяжёлое». Вряд ли такой разговор стоило проводить в кабинете российского отделения Holt Inc., но где у них ещё нейтральная территория? Без Диминых рисунков по стенам, без общих фото и целого вороха воспоминаний. Даже сам город размечен их встречами, ожиданием этих самых встреч и телефонными разговорами «по пути». Всё пронизано ими. — Ты хочешь, чтобы я рассказал подробнее, так? — голос лишь на секунду надламывается, в самом начале, а затем становится ровным и дружелюбно-нейтральным, как у всякого хорошего бизнесмена. — Да. — А вот Дима таким самообладанием похвастаться не может и выталкивает из лёгких только сиплый шёпот. — Я умираю. Судорожный истеричный всхлип вырывается из груди и жгучие слёзы потоками бьют сквозь тонкую корочку мнимого самообладания. Дима отворачивается в сторону, чтобы не видеть даже пальцев, суетливо моргает, силясь смахнуть бегущие и бегущие слёзы. Он инстинктивно выставляет вперёд руку, без слов умоляя «не надо, не бей больше». Август молчит. Дыши-дыши-дыши, вот так, вдох-выдох, ты это уже знал. Это уже сказано, сейчас нужно двигаться дальше. На секунду ему кажется, что в сведённом спазмом горле пузырится кровь, и он несколько раз сглатывает, чтобы проверить вкус во рту. Нет, просто показалось. Дима прячет ладони подмышками и горбится, сжимаясь. — Продолжай. Аккуратно, как вор, Дима возвращает взгляд на всё так же неподвижные руки напротив. Август какое-то время молчит, видимо подбирая слова, чтобы не причинять лишней боли. Так выбирают нож поострее. — Я живу с этим знанием всю мою жизнь. По прогнозам мой… срок — 35 лет. Он зависит от работы позвоночника, ты уже знаешь. А дальше — как повезёт. Технологии не стоят на месте. Я лично занимаюсь поиском возможного решения вместе с лучшими специалистами. Дима нервно хмыкает, Боже, сколько раз он слышал производные от этой фразы! И сколько раз произносил их сам. «Не волнуйтесь, делом занимаются наши лучшие специалисты», «Беспокоится не о чем, я лично курирую поиски», «Ситуация под контролем». И каждый чертов раз это означало следующее: в месиво из обстоятельств и людей нужно внести хоть немного контроля, отсечь лишнюю панику, убрать из эпицентра новых участников, способных сделать ситуацию ещё хуже. Август верно считывает его реакцию и продолжает чуть более торопливо: — Всегда можно что-то сделать. Но гарантий нет никаких. Моя операция — единственная в своём роде: нет схожих независимых исследований, никакого другого опыта. В последнее время мне… — Август сбивается, чуть заметно шевеля губами — ищет нужные слова. — Мне становится хуже. Поэтому, успокаивать тебя и себя я не буду. Дима молчит и гипнотизирует взглядом пуговицу собственной рубашки на груди. Рядом с ней расползается маленькое мокрое пятнышко. Потом ещё одно и ещё. — Что значит «хуже»? — собственный голос он почти не слышит. — Постоянные боли, меньше контроля над зарядами, ежедневные обмороки, сбои в работе сердца, судороги… — Август словно бы просто зачитывает список симптомов, обезличено и сухо. И тут до Димы запоздало доходит, что он ведь точно так же готовился к этому разговору. Только вот он не пытался утихомирить свои эмоции, как Дима, не искал внутреннюю опору, он составлял полный отчет о ситуации вообще без учёта собственных чувств. Возможно, потому что ему так легче. Возможно, потому что в собственных чувствах Август не сомневается, значит и считать их не за чем. Невольно закрадывается мысль о том, больно ли Августу физически прямо сейчас, есть ли у него дополнительный уровень сложности в этом кошмарном разговоре. Следующий вопрос повисает в воздухе сам собой, сгущает пространство вокруг, его нет смысла произносить вслух. Дима наконец-то может мельком бросить взгляд на любимое лицо: Август смотрит в сторону, глаза кажутся ещё более тёмными из-за кругов под ними, губы белые. Наконец он бросает короткий взгляд на Диму и шепчет: — Потому что я эгоист. …Выясняется, что крестики-нолики — настоящий интернациональный феномен, а Дима — лучший художник этой подсобки, возможно даже всего крыла, но у них нет точных данных, а врать не хорошо. Сама собой складывается уютная тихая рутина: Дима рисует милые скетчи с животными и портреты присутствующих, Марта лениво читает книжку, отвлекаясь на перебрасывание ничего не значащими фразами то с Димой, то с Томасом. Иногда ей приходится переводить им обоим: всё-таки Димин голландский из рук вон плох. Маленькие матчи-пятиминутки как способ отложить все дела и немного переключиться. Они старательно изображают азарт и почти верят, что чувствуют его. Впрочем, счёт победителям не ведётся. Никто не рассказывает личных историй, не уточняет почему он здесь и не задаёт вопросов. Все они спрятались от боли и темноты в этом импровизированном домике и просто надеются, что ходящий вокруг метафорический волк не дунет на хрупкие стены. Томас тяжело поднимается со стула, встряхивает сигаретную пачку и указывает на дверь, мол, я покурить. Марта напряжённо смотрит в телефон, видимо, проверяя время: — Denk je dat het al mogelijk is? (Думаешь, уже можно?) — Ja, Het is een uur geleden en ze kalmeren meestal na twintig minute (Да, прошел уже час, а они обычно успокаиваются через двадцать минут). Дима не понимает, о чем речь, но ясно считывает происходящее: Томас идёт курить и, вроде как, они могут покидать помещение. Дима тоже начинает подниматься вслед за ним. Можно будет вместе постоять под открытым небом, а потом поискать загадочную женщину, но Марта бросает на него взволнованный взгляд и еле заметно трясёт головой: не надо. Когда за Томасом закрывается дверь и шаги удаляются, девушка поясняет: — He's not going to smoke. Otherwise, he would have called us too. (Он не курить. Иначе нас тоже бы позвал.) Ну да. Эти люди не просто так остаются здесь на ночь. Там, в светлых хлорированных палатах лежат те, кого они любят. Кого они ждут обратно. Диме кажется, что из-под дверной щели в их маленькое убежище заползает ледяной сквозняк и шарит-шарит-шарит холодной костлявой рукой в поисках живых. Где-то здесь, по тихим сейчас коридорам бродит Смерть, и все они, так или иначе, чувствуют её рядом. Дима опять думает об одинокой женщине в темноте: как она там? Почему-то сознание рисует её сидящей на корточках у входной двери, обнимающей себя длинными худыми руками… Надо её поискать, очень надо. Он продолжает нерешительно стоять возле своего места; кажется, пришло время узнать больше о том, как работает их маленький заговор. — What are the rules? (Каковы правила?) — Дима улыбается, чтобы не звучать совсем серьёзно. Марта приоткрывает рот, готовая отвечать, но пару секунд колеблется, видимо, старательное формулируя на английском. Правила есть правила, тут нужно сказать максимально понятно. — You can't go out into the central corridor and walk past the administration. You can only go around our wing. You can go outside, but you have to do it quietly. (Ты не можешь выйти в центральный коридор и пройти мимо администрации. Ты можешь только обойти наше крыло. можешь выйти на улицу, но должен делать это тихо.) — Она внимательно смотрит на Диму, убеждаясь, что тот понимает, о чем речь. Дима кивает. — Try not to be seen by anyone. The next four hours pass almost calmly. (Старайся оставаться незамеченным. Следующие четыре часа будут почти спокойными). Забавно, наученный работой с Громом, он ожидал, что будет хуже. Походы в туалет по расписанию, перебежки из одного укрытия в другое, что-то в этом духе. А у него, оказывается, есть даже относительная свобода передвижения. Дима набирает воздуха: а вот сейчас будет неловко. Эти люди и так сделали для него очень много, но… если кому-то ещё нужна помощь, он не может об этом промолчать. — Look, this is going to sound weird... But there was an elderly woman standing on the porch with us. She was hiding in the dark. (Слушай, это может прозвучать странно... Но на крыльце вместе с нами стояла пожилая женщина. Она пряталась в темноте.) Марта наклоняет голову вслушиваясь, всё-таки Димин английский не безупречный. Затем она хмурится и трясёт головой как бы говоря: я не видела. Дима вздыхает. — I didn't notice her right away either. And now I'm worried about her. I want to go out and check if she's standing outside. (Я тоже не сразу ее заметил. И теперь я беспокоюсь о ней. Я хочу выйти и проверить, не стоит ли она снаружи.) Марта усиленно кивает головой, конечно иди! Ну да, тут любой согласится, вот только Дима ещё не закончил. Вдох-выдох. — You helped me out there on the porch. And I am very grateful. Can I help her in the same way if she's still standing there in the dark? (Вы помогли мне там, на крыльце. И я очень благодарен. Могу ли я помочь ей таким же образом, если она все еще будет стоять там в темноте?) Марта ощутимо напрягается, и Дима спешит смягчить сказанное: — I know how brazen that sounds! But I must to ask, can I bring her here? (Я знаю, как нагло это звучит! Но я должен спросить, могу ли я привести ее сюда?) Становится ужасно стыдно, за то, что он ставит девушку в такое положение. Вот что тут ответить? Нужно спрашивать у медсестры, которая их пустила. Дима только сейчас понимает, что даже имени её до сих пор не знает. Марта поджимает губы. — I'm sorry, I don't know! But if she's having a hard time right now, we definitely can't leave her, right? There's always something you can do. (Прости, я не знаю! Но если у нее сейчас трудные времена, мы определенно не можем ее бросить, верно? Всегда можно что-то сделать.) Всегда можно что-то сделать, да. Август тогда говорил ему то же самое. Молчание затянулось час назад, а сейчас они, видимо, просто не знают, что делать дальше. Сумерки опускаются на город и кабинет Хольта выглядит ещё более пустым и холодным. — Давай включим свет? Август вздрагивает, выныривая из своих мыслей. Или оцепенения. Кажется, впервые за этот разговор он по-настоящему смотрит на Диму, а Дима смотрит в ответ. Это теперь трудно. — Не могу. Все лампы перегорели. А. Видимо, это произошло ещё днём, без эпичного фейерверка. Видимо, так они и будут сидеть, погружаясь в темноту. Где-то в углу мигает маленький красный огонёчек. Наверное, камера. Или датчик дыма. Или ещё что, не важно: измученный разум залипает на этой световой точке. — Дима… Август чуть растягивает его имя, словно бы наслаждаясь звучанием и прикрывает глаза. Сейчас можно безнаказанно попытаться рассмотреть его, додумать —в наступающей полутьме уже не видны детали —усилившуюся складку между бровей, щетину, выбившуюся из идеальной укладки прядь волос. Боже-Боже, какой же ты родной, как же я без тебя… Они оба просто пытаются надышаться перед тем, как всё закончится. Ещё немного, — и нужно будет спросить «что дальше?» и смириться с ответом. Но сейчас они рядом, ещё ничего не потеряно окончательно…  — Я врал тебе, — Август говорит чуть хрипло, и Димино глупое сердце сумасшедше заходится. — Разбил тебе сердце. Он обречённо смеётся и по Диминой спине ползут мурашки. Август неожиданно вскидывается, подаётся вперёд, упираясь локтями в стол, тянется ближе в порыве какой-то извращённой искренности: — Мне было так хорошо, что я решил, что ты мой. И было плевать, что будет дальше. Ты был рядом и это было… — он жадно вдыхает воздух, как хищник, почуявший кровь, а потом выдыхает, споткнувшись на сложном русском слове: — упоит’ельно. Дима не видит, но точно знает, что глаза Августа блестят больным лихорадочным блеском. Он не прячется от правды и добровольно тонет, не пытаясь спастись. Отчасти это выглядит жутко, но… в этом весь Август: беспощадный, бесстрашный, жадно берущий всё, что даёт ему жизнь. Он жадно добивался Диму, а теперь точно так же жадно его теряет. Август откидывается обратно в кресло, видимо, растеряв последние силы. Быстро подносит пальцы правой к верхней губе, затем медленно убирает руку от лица и неосознанным круговым движением проходится большим пальцем по среднему и указательному. Там кровь. Не нужно хорошо видеть, чтобы знать. Кажется, что они сидят в эпицентре смерча: здесь тихо, в то время как вся жизнь вокруг рушится. Когда-нибудь передышка закончится и надо будет вести счёт потерям. Дима чувствует запах озона. Никогда больше этот запах не будет ассоциироваться с грозой— Август забрал его себе и тоже присвоил. Как и Диму. Кажется, можно слышать рваное дыхание через сжатые зубы. Прямо сейчас ему очень плохо. Нужно ли вызвать помощь? Наверное, но Дима не может пошевелиться. — Твоя очередь. — М? — это вот сейчас не до конца понятно. — Я рассказал тебе, твоя очередь. Я хочу знать. И сделать, что ты захочешь, если это возможно. «Потому что то, что Я захочу, я уже сделал». — заканчивает Дима у себя в голове. Но злости почему-то нет. Голос Августа становится тише и нежнее, рука ещё раз торопливо трогает губы: — Дима, пожалуйста. Скажи о себе. О себе, вот как. Это значит, в отрыве от тебя, да? А как это, объясни. Кровь на твоих пальцах, смех твой отчаянный, запах — вот это всё обо мне теперь, понимаешь? Сука! Дима ощущает, как всё тело напрягается словно перед ударом, поднимает голову, чтобы сказать в лицо напротив, что, что, что, ЧТО тот с ним сделал. И, не дав себе времени передумать, вырывает из себя единственную правду: — Я люблю тебя безумно. Маленький красный огонёк продолжает мигать в углу. За окном гаснет целый этаж зеркальной высотки: рабочий день окончен. В сгущающейся темноте слышатся тихие неостановимые всхлипывания. — Дим-а… — Август давится воздухом, шумно пытается дышать, но рыдания душат его, а пальцы судорожно впиваются в подлокотники. Словно во сне, Дима встаёт и подходит близко-близко. А потом просто садится на пол и укладывает голову на знакомые острые колени. Август перестаёт сдерживаться и рыдает взахлёб, по-детски отчаянно и самозабвенно. — Прос.. ти! I'm so… Мне.. жаль, прости! Прости меня! Прос..ти… Дрожащая рука судорожно зарывается в волосы и застывает. Август словно бы не понимает, что ему теперь можно, а что нет, но отчаянно хочет касаться. Извинения утихают до шёпота, но не останавливаются: — Пожал… уйста, Ди.. ма… прости.. меня. Дима крепче обнимает длинные худые ноги одной рукой, а второй тянется вверх и накрывает руку на своей голове: тебе можно, ты в своём праве. Пальцы ощущают тягучую липкость, Боже, у Августа ведь не перестаёт идти кровь. — Мне очень страшно. — Дима поглаживает чужую руку, чтобы — ирония! — не напугать. А затем эхом повторяет фразу, оброненную Августом в начале их разговора: — Но ведь всегда можно что-то сделать? На пустом крыльце по-настоящему жутко. Кажется, что всё вокруг вымерло и наступил пост-апокалипсис с бесконечной ядерной зимой. Взгляд прилипает к окнам напротив. Там сейчас Август. Голодная адская боль прыгает на него из ночной темноты как монстр в фильмах ужасов: да, никогда нельзя разделяться. Дима бросил любимого, малодушно сбежал от своего единственного долга: сидеть под чертовой белой дверью. Оставил Августа на откуп хирургической стали и чужим людям в тот момент, когда он по-настоящему беззащитен. — Ты прости меня, пожалуйста. — Говорит Дима едва горящим окнам. — Я знаю, я трус, но мне очень нужна передышка. Мне иначе не вынести, клянусь тебе. Горло сжимается и дышать трудно, но слёз больше нет, видимо, они не бесконечные. — Я ведь и не уходил на самом деле, я всегда рядом, ты у меня всегда вот тут. — Дима кладёт руку на грудь и бессознательно делает несколько шагов вперёд. — И в голове тоже. Ты всегда со мной, мне просто надо найти самую капельку сил, и я вернусь. Мне просто надо... выдохнуть. Прости меня, пожалуйста. Окна вестимо не отвечают и, как бы ни старался, Дима не видит ни единого знака, говорящего о том, что он услышан. Снег перестал идти, так что небо просто смотрит на него бесконечным черным ничем. Диме кажется, что он сломал всё, до чего дотянулся, и подвел всех, кого любил. Но невозможно заставить себя вернуться, просто невозможно. В тихом отчаянии он закрывает лицо руками и вздрагивает от холода обручального кольца: металл на улице стал обжигающе ледяным. Дима обхватывает кольцо пальцами другой руки в бессмысленной и наивной попытке отогреть. Женщина на крыльце! Мысли о холоде заставляют вспомнить, зачем он сюда вышел, и Дима торопливо осматривается. Безнадёга сменяется профессиональной полицейской собранностью и это ровно то, что сейчас нужно. Проверить тёмные углы, негромко позвать: — Are you there? (Вы здесь?) Подождать, не выдаст ли тишина неловкого шороха или вздоха. Обойти больницу, внимательно осматриваясь. Никого. Одинокая женщина ушла. С одной стороны, это дарит некоторое облегчение: она не замерзает в бесконечном ожидании под дверями. С другой…. Она стояла одна в темноте, и никто даже не спросил, как она, нужна ли ей помощь. Она ушла, так и не получив даже капли людского внимания. В то время как Диму прямо на её глазах поддержали и приняли. Трудно перестать чувствовать себя мудаком. Дима ещё раз смотрит в окна противоположного здания и идёт внутрь. Он впервые оказывается здесь без цели. Странное чувство потерянности заставляет застыть и осмотреться. Впереди запретный коридор, укутанный в полумрак, вот неприметная светлая дверь в их крыло… За ней теперь совсем уже тёмный коридор. А что ещё? Терять нечего, искать некого и Дима, ведомый странной свободой отчаяния, решает прогуляться. Чуть дальше двери в их убежище находится туалет, а вот и окно из которого можно посмотреть на внутренний двор — там есть скамеечки, но к ним можно попасть только через внутренний выход.  Снежное месиво тает и на земле всё больше и больше черных проплешин. Дима не сразу замечает лестницу на второй этаж: она выглядит темным провалом, в который инстинктивно не хочется заходить. Но привыкшие к темноте глаза обнаруживают силуэт перил. Не то, чтобы у Димы есть внутри какое-то любопытство или, тем паче, план действий, просто, когда жизнь даёт тебе лестницу… На втором этаже больше окон, есть скамейки и коридор шире; здесь совсем не горит свет, но странным образом светлее чем внизу. Дима не сразу понимает почему так, но потом видит, что одна из стен как будто покрыта матовым плексигласом, отражающим слабый свет из окон. Палаты. Отчего-то это осознание ошеломляет. Прямо там, за пластиковыми перегородками — люди. Здесь сейчас решаются судьбы, пока они ждут вестей этажом ниже. Тишина начинает ощущаться очень важной и торжественной. Дима хочет сделать шаг вперёд, пройтись вдоль палат, но взгляд спотыкается о знакомую грузную фигуру впереди по коридору. Томас стоит сгорбившись, положив руки на пластиковое окно одной из палат, и смотрит-смотрит-смотрит не двигаясь, на кого-то важного. Становится ужасно неловко, будто бы Дима подглядел неположенное. Как часто он сюда ходит? Если у них с Мартой есть негласный шифр для таких штук, стало быть, часто… Сколько они оба вообще тут? Получается, дольше, чем сутки, верно? Может быть, бесконечные дни-пересменки с выходами из больницы только ради душа и, возможно еды. Адское безвременье. Томас медленно-медленно наклоняет голову вперёд и прижимается лбом к пластику окна палаты. Не стоит ему мешать, Дима и так уже видел слишком много. Кровь не останавливается, она стекает по подбородку, капает на пиджак. Отто не меняется в лице и только чуть крепче перехватывает полуобморочного хозяина: у Димы на это не хватило бы сил. Август бледный как мел, глаза полуприкрыты. Диме страшно. Хочется быть хоть чуть-чуть полезным, и он бежит к машине, чтобы открыть дверь, сделать то немногое, что он сейчас может сделать. Несколько шагов до лестницы он преодолевает медленно и бесшумно, а затем на Диму накатывает непонятная тревога, от которой хочется бежать вниз через ступеньку. Как будто бы что-то важное происходит прямо сейчас, и Димино присутствие здесь совсем не к месту. Он спотыкается, но чудом удерживает равновесие. Да что ж такое! Какой-то странный безотчётный страх водит ладонью по спине, подгоняя бежать-бежать-бежать. Может, это стыд, искажённый измученным от переживаний разумом? Он застал Томаса в очень личный момент и просто не может позволить себе думать ещё и об этом, поэтому теперь буквально сбегает от новых непростых переживаний? «От новой вины» — шепчет внутренний голос. Сердце стучит где-то в горле, становится жарко. Дима застывает на середине лестницы переводя дух, темнота перед ним плывёт цветными пятнами. Вдох-выдох. Надо вернуться к Марте и позвать её покурить. Не самое здоровое, но точно успокаивающее решение. Дима делает ещё несколько шагов вниз по последнему пролёту и замирает. Слабый свет лестничного проёма преграждает высокая темная фигура. Под толстовку забирается пронизывающий сквозняк; фигура впереди не двигается, и Дима может поклясться, что видит тусклые отсветы в глазах напротив, хотя никаких источников света здесь нет. И тут, словно обухом по голове, его осеняет: та женщина! Она смогла зайти в больницу и теперь, также, как и они, ищет куда себя деть. Вот она, наверное, сейчас перепугалась, что поймана с поличным! Руки сами поднимаются в успокаивающем жесте — это профессиональное: — Don't be afraid! (Не бойся!) — Так, как это будет по-голландски? Вспомнить построение фразы не получается, и Дима решает сказать безграмотно, но понятно: — Er is geen angst! (Нет, никакого страха!) Женщина не двигается. Легко понять: она шокирована и сбита с толку. Наверное, ей пришлось где-то прятаться пока шла пересменка; может быть, сидеть в туалете, или кладовке со швабрами-вёдрами-антисептиками… А теперь она идёт на второй этаж, чтобы кого-то проведать — а тут так не вовремя чужой человек. Привыкший к экстренным ситуациям мозг работает на опережение: мешать Томасу не стоит, лучше показать женщине их убежище, а потом, когда Томас вернётся, она тоже сможет подняться наверх. Дима медленно идёт к женщине, чувствуя, что ловит дикого кота. Главное, дать ей понять, что он на её стороне, что он её не сдаст: — Je bent niet alleen. Niet verwijderen. Ik zal je helpen! (Ты не одна. Не уходи. Я помогу!) Женщина все ещё неподвижна и с каждым шагом к ней Дима чувствует нарастающее напряжение и холод. Господи! Она совсем замёрзла, от неё прямо веет зимой. Если она в шоке, то долгие объяснения всё только усложнят, так что лучшее решение — просто повторять самое важное: — Niet verwijderen. Warmte. (Не уходи. Тепло.) — Дима подходит совсем близко и с удивлением замечает, что светлые как лёд глаза женщины и правда поблёскивают в темноте: жутковато, но красиво. Она оказывается действительно очень высокой, наверное, даже выше Августа. Дима аккуратно кладёт свои напряжённые руки на её предплечья; вымерзшая грубоватая ткань ощущается шершавой, как узоры на окнах. — Dat is in orde. Ik zal helpen. (Всё в порядке. Я помогу.) Ничего не происходит. Руки под его руками не вздрагивают от прикосновения, ни один вздох или шепот не вырывается из тишины. Дима тихонько гладит чужие предплечья через одежду вспоминая, что следует делать с потерпевшими в шоковом состоянии. Внезапная жуткая мысль вспышкой проносится через напряжённый разум: а что, если ей больше некого навещать? Что, если эта женщина просто не может смириться с утратой и бродит по больнице в бессознательном состоянии? Сколько она вообще была на улице? Вот это уже может быть опасным. Диме надо отвести её в тепло, и, хотя бы, просто визуально осмотреть. Она может быть истощена, она могла серьёзно заболеть. Дима аккуратно, чтобы не напугать, берёт ладонь женщины в свою. Какая холодная! Холодная и сухая, всё равно, что держать оледенелую ветку. — Ik zal helpen. (Я помогу.) — Повторяет он. — Vrienden. (Друзья.) Мягким слитным движением он огибает женщину, не отпуская её руку, а затем тихонько тянет за собой: давай, пойдём, всё хорошо. Странное дело, женщина не сопротивляется, но, вместе с тем, абсолютно не двигается с места, будто статуя. Она даже не подаётся вперёд, когда Дима начинает прилагать больше усилий. — Alsjeblieft! (Пожалуйста!) Он внимательно смотрит в светлые ледяные глаза и, с удивлением для себя, произносит на русском: — Пожалуйста, верь мне! Пойдём! Женщина не моргая смотрит на него. В её поблескивающих глазах ничего нет. И что-то внутри Димы проламывается, захлёстывая всё внутри бесконечным отчаянием. Он, как какой-то ёбаный Дон Кихот, воюет тут, посреди ночного больничного коридора с чужим нежеланием просто позволить себе помочь! — Я тебя тут не оставлю! Все вокруг разваливается, Дима прямо слышит, как камешки маленького клочка стабильной земли сыплются с обрыва и отдаются эхом на глубине. Что бы он ни делал — всё это не имеет никакого значения и ни на что не влияет. Ничего не двигается с места. Никто не остаётся с ним. В порыве бессилия он резко подаётся вперёд и сгребает темную фигуру в объятия. Как, как, как тебе ещё показать, что я на твоей стороне? Что я просто хочу помочь? — Пойдём. — шепчет он совсем тихо. Ничего не происходит. От женщины веет холодом, и она не делает ничего ни чтобы отстраниться, ни чтобы откликнуться. Дима размыкает объятия и отступает назад. Он тут тоже не справился. Кровь шумит в ушах, сердце бьётся как ненормальное. И тут женщина делает медленный шаг к нему. Она ступает совершенно бесшумно, но ощущается случившееся оглушительно. Будто поезд слетел с рельсов, будто лавина развернулась вспять. Дима сумасшедше улыбается и облегченно выдыхает: — Молодец! Ты молодец, идём! Вряд ли она понимает по-русски, но раз уж после упрашиваний на этом языке дело сдвинулось с мертвой точки — Дима суеверно будет пользоваться им, плевать на логику. Женщина делает второй шаг и, кажется, это даётся ей очень тяжело, будто на её ногах железные сапоги. Нет, её точно нужно осмотреть: она явно не в порядке. Шаг. Ещё. Дима пятиться, боясь отвести от незнакомки взгляд хоть на секунду, поэтому оступается, неуклюже взмахивает руками и чудом удерживает равновесие. Нет, не дело, надо смотреть на дорогу перед собой. — Тут близко, идём! Приходится постоянно оглядываться: Дима всё ещё не до конца верит, что всё получилось. А ещё машет рукой в подзывающем жесте, как будто женщина и без этого не поняла, что нужно делать. Каждый метр до нужной двери кажется победой и окрыляет, Дима осознаёт, что совершенно глупо улыбается. Сейчас они со всем разберутся! Взявшись за ручку, Дима решает, на всякий случай, успокоить гостью. Кто знает: в её состоянии можно испугаться света или нового человека. — Верь мне! Ты в безопасности. Возможно, ему кажется, но в пустых глазах мелькает что-то вроде ожидания: терпеливого и тягучего. Он медленно открывает нужную дверь, заглядывая внутрь. Марта в полоске света удивлённо поднимает голову, отрываясь от книги. Дима прикладывает палец к губам: тихо, не всё так просто. Сейчас главное не спугнуть гостью. Он оборачивается и протягивает руку, но ещё до того, как глаза вновь привыкают к темноте, понимает: рядом никого нет. Что? Нет, нет, это невозможно. Дима ныряет в темноту: света мало, но он бы заметил темный силуэт в коридоре. Невозможно убежать так быстро! Ни единого шороха, ни единого звука. На лестничном пролёте тоже никого не оказывается… В приоткрытой двери появляется напуганная Марта: — Dima! — шёпот тихий, но очень встревоженный. Дима быстрым шагом идёт к ней. — There was a woman here! (Здесь была женщина!) — возможно, чуть громче, чем следовало. — What are you doing?! You'll betray us! (Что ты делаешь?! Ты нас выдашь!) — Марта права, Диме нужно быть спокойнее, но… — I found that woman! She's in trouble! I do not know where she disappeared to. (Я нашел эту женщину! Она в беде! Я не знаю, куда она исчезла.) — Он благоразумно говорит это тише, уже стоя в дверях рядом с девушкой. — Dima, please come inside! (Дима, пожалуйста, заходи внутрь!) Дима собирается ответить, что ему просто нужно ещё раз осмотреться, но все мысли выбивают тяжёлые руки, опустившиеся на плечи. — Wat heb je hier? (Что у вас здесь?) В полоске бокового света от двери лицо Томаса выглядит душераздирающе: тени очерчивают мешки под глазами, будто вырезанные ножом морщины у рта… — Een lange, dunne vrouw. (Высокая худая женщина.) Повисает пауза. Томас долго внимательно вглядывается в Димино лицо и взгляд его становится пронзительным. Марта почему-то притихает и медленно садится на своё место. — Ze verdween. Duisternis. (Исчезла. Темнота.) Руки Томаса на его плечах тяжелеют. — Vrouw (Женщина). — повторяет он, пристально глядя в глаза. Диме в этот момент становится очень страшно, будто бы случилось что-то по-настоящему плохое, а он даже не понимает, что именно. Даже бешено стучащее сердце замирает. Они считают его психом? Томас вздрагивает и неожиданно улыбается. Впрочем, от этой улыбки совсем не весело. Он смотрит поверх Диминой головы на Марту и сообщает голосом, который, видимо, должен казаться беззаботным: — Ik zal de man laten zien waar het koffiezetapparaat is. Wil je dat ik iets voor je haal? (Я покажу парню, где кофемат. Принести тебе что-нибудь?) Дима мог бы сказать, что сам выбрал остаться с Августом, вот только он не выбирал. Это был его Август, и всё, что происходило с Августом, тоже было его. Как там «в болезни и в здравии»? Боже, а ведь они ещё даже не поженились… Откровенность должна всё делать лучше, да? Откровенность Августа была величайшей драгоценностью, но лучше не делала. Диме позволили видеть весь масштаб развернувшейся трагедии и от него по-детски хотелось спрятаться под одеяло. Боль была почти постоянной. Судороги выкручивали родное тело так, что Дима с ужасом ждал хруста костей. Большая часть обезболивающих не работала, дозировка фентанила росла, Август угасал. А хуже всего было то, что разряды тока становились всё более хаотичными — при невозможности полноценно их сбрасывать на тренировках. Это изматывало его, держало в постоянном напряжении. Сожжённую мебель и собственное тело в ожогах Дима ущербом не считал.  Больше, чем быть слабым, Август ненавидел, когда его таким видят. Это было, в целом, ожидаемо, но от этого не менее тяжело. Просьбы разрешить помочь проканывали не всегда, Август совершенно по-детски сопротивлялся и саботировал Димино участие, так что день за днём приходилось открывать в себе безграничный талант к манипуляциям. Отдельной эпопеей стала еда — самая, мать его, регулярная рутина. Помимо того, что аппетита у Августа под постоянными препаратами в принципе не было, измученное тело часто просто отторгало еду: его выворачивало, и это никак не зависело от конкретных блюд. Каждый чёртов день нужно было заставлять его есть через силу и молится, чтобы это пошло на пользу, а не на пол. Дима был единственным, у кого для этого хватало авторитета и терпения. И, конечно же, Дима был единственным, кого Август абсолютно не желал видеть рядом с собой в такие моменты. Чтоб эту гордость черти драли! Закрытая дверь — любимый прикол последних полутора недель; Дима обречённо выдыхает, дёргает ручку ещё раз. Швыряние посуды нравилось ему больше: там хоть был какой-то отклик. Блядь. — Август, если ты ждёшь международных террористов, то извини: сегодня без веселья, это я. Тишина. Естественно, кто ж ожидал другого. Пустой коридор особняка угнетает, кажется, что Дима заблудился в музее вкупе с невозможностью как следует осмотреть главный экспонат. Это надолго, так что он просто обессиленно сползает на ковёр у двери, ставит поднос рядом, упирается головой в дверной косяк и залипает взглядом на собственных кедах. Он вымотан и просвета не предвидится. Что ж, работаем с тем, что есть: грубость лучше жалости, искренность лучше оптимизма, а юмор лучше нежности. Формула простая, но каждый раз требующая новой изобретательности. — Я пробовал твою кашу. Реально отстой. — Ещё непонятно, куда такой заход приведёт, но они оба не торопятся. Дима постукивает носками кед. В проёме где-то справа тихой тенью мелькает уборщица. — Знаешь, доктор твой столько говорил про жирное там, солёное, сладкое само собой… Алкоголь… И кто мы с тобой чтобы с ним спорить, конечно. Но! — Он держит театральную паузу в надежде поймать внимание мужчины за дверью, а затем разворачивается на живот и шепчет в щель между дверью и косяком доверительным громким шёпотом: — Он ни разу и слова не сказал о ТГК. Может, хоть голландский менталитет встанет на его сторону? — Так что я бахнул в твою овсянку гашиша. Если Отто об этом узнает, то переломает мне обе ноги, поэтому я смиренно надеюсь, что ты меня впустишь. И поделишься. Диме чудится движение за дверью, но радоваться пока рано. — Посмотрим Looney Tunes, разрешу тебе себя облапать, если наговоришь комплиментов. — Господи, сколько они уже даже не обнимались? — Вся ночь наша. …А как бы хотелось сказать «вся жизнь». — Хочешь, позвоним тем ёбнутым японцам из Sentaku Inc. и скажем, что кидаем их ради Китая? У тебя же сохранился доступ к их корпоративной переписке? Или они обновили коды доступа? Не важно, Альберт взломает. Будем следить за тем как они там бегают, переживают, матерят тебя. Но придётся мне переводить. Дима разгоняется и какое-то отчаянное шутовское веселье приходит на смену безнадёге. — Неееет! Давай инсценируем появление НЛО с помощью одного из твоих дронов? Только представь, какая будет шумиха! — Дима неожиданно для самого себя всплескивает руками. — Благое дело: мы поддержим угнетаемую социальную группу конспирологов. А заодно — людскую веру в чудо. Это отличная идея, верь мне, я из полиции! За дверью чудится тихий измученный смех. Марта глубоко затягивается, медленно выпускает дым и совершенно игнорирует Диму рядом. Он чувствует себя виноватым: напугал, чуть не сдал, принёс хаос и тревогу в их маленькое убежище. Грёбанный диверсант. — I'm sorry I scared you. I'm not crazy. I actually saw a single woman, as strange as it may sound. (Прости, что напугал тебя. Я не сумасшедший. Я правда видел одинокую женщину, как бы странно это ни звучало.) Девушка поворачивается к нему и смотрит-смотрит-смотрит, словно стараясь что-то разглядеть. Может быть, правда думает, а не сумасшедший ли он. Дима вот уже сам не уверен, что не сумасшедший. — It doesn't sound weird (Это не звучит странно). — Наконец говорит она. — That sounds sad (Это звучит грустно). — Ты ужасно красивый. Нет, Дима не пытается приободрить или перевести тему. Просто говорит то, что вертится в голове, им не до социальных игр. Август поднимает на него лихорадочно блестящие глаза, шумно дышит сквозь приоткрытые губы; лоб блестит капельками испарины. По его лицу пробегает тень нехорошей усмешки. — Да. — Тихо соглашается он. И тут же добивает беспощадными познаниями в русском: — Краше в гроб кладут. Дима утыкается в выданный ему блокнот и старается ни на кого не смотреть. Кажется, хрупкая безмятежность их маленького секретного общества неслабо пошатнулась после его выходки. Стыда уже нет, просто грустно. Где-то по краю сознания ходит мысль о том, что его призрачную потеряшку придётся искать ещё раз. И ещё раз уговаривать выйти на свет к людям. А ещё уговаривать людей принять её. Господи, почему с людьми так трудно, со всеми без исключения? Почему всё вокруг напоминает какую-то адскую игру на игровом автомате, где призом может быть только одно — новая игра. Дима горбится над столом, сосредотачиваясь на маленьком прямоугольнике бумаги перед ним. Ужасно не хочется смотреть на Томаса или Марту. Нервозность и потерянность резкими штрихами ложатся на бумагу; голова не здесь, и руки бездумно рисуют знакомое. Острые скулы, длинный нос, едва уловимую полуулыбку… Дима даже не сразу понимает, кто смотрит на него с листа. А когда понимает, спешно задерживает дыхание и отворачивается к стене. Ещё не хватало начать всхлипывать. Глаза сухие, но предательские легкие так и норовят судорожно сжаться, мешая дышать. Видишь, не могу я от тебя убежать, никуда я от тебя не денусь. Ты у меня везде: в голове, в сердце, в руках этих глупых, которые сами рисуют, касаются, гладят… – He’s handsome (Он красивый). Марта неловко улыбается, чистосердечно признаваясь в интересе к его наброску. Впрочем, Дима и не скрывался. Он тоже пытается улыбнуться в ответ: девушка делает робкий шажок прочь от громыхнувшей над ними отчуждённости; он благодарен. Взгляд прыгает на рисунок, потом снова на Марту, и помимо воли, вопреки всякой боли, Дима смущается. А затем делает то, чего не прощают маленькие подсобки без окон, без определённости и без времени. Он поднимает руку и указывает на кольцо, переставая быть абсолютным незнакомцем. По стенам защитного нигде бегут трещины, бывшие никто смотрят друг на друга с интересом. Имён перестаёт быть достаточно. Марта указывает рукой на кольцо: – Is that why you're here? Yes? (Ты из-за него тут? Да?) – Yes (Да). – Боль, чёрным зверем кружащая по новой территории, нападает на его след и мчится, мчится, мчится мимо людей за плексигласом, мимо свежеобнаруженного кофемата, мимо стойки регистрации, мимо холодной грустной женщины в коридоре, прямо сюда. Впрочем, у него всё-равно бы не вышло долго прятаться. Дима распрямляется и ждёт, когда сердце снова захлестнёт темнотой. Марта внимательно смотрит, словно на что-то решаясь, а потом встаёт и положив руку под самое горло произносит одно единственное слово, видимо, сидящее там, в глубине, требующее быть сказанным: – Sister (Сестра). – Она поворачивается к Томасу и повторяет: – Zus (Сестра). Томас молчит, и Дима понимает, что тот ничего не скажет. Погребённые под опухшими веками глаза смотрят в пол, а спина неумолимо горбится под навалившейся тяжестью. Кажется, что стены стали тонкими-тонкими, словно первая ледяная корочка ноябрьских луж; и воздух, возможно, вот-вот вздрогнет от хруста. Неожиданно мужчина поднимает на них лихорадочный и жуткий взгляд. Белые губы по-прежнему плотно сжаты и вряд ли позволят хоть одному слову вырваться наружу… Но большие руки с огрубевшими красными ладонями складываются колыбелькой и тихонько двигаются из стороны в сторону, успокаивая и утешая того, кого в них нет. Лицо Томаса кривится в плаче, и он отворачивается к стене: не смотрите, не надо. Черный зверь из темноты коридоров прыгает со спины и сразу вцепляется в горло мёртвой хваткой. Вдохнуть невозможно. Боль-боль-боль, своя, чужая, общая. Хрупкие человеческие тела, неясные воспоминания, фантомное ощущение прошлого счастья, которое делает только больнее. Руки, укачивающие воздух. Женщины, исчезающие в темноте. Диме очень срочно надо выйти отсюда и закричать. В особняке легко остаться одному, но очень трудно спрятаться. Огромное здание имеет свои порядки, так что никогда не знаешь, когда и куда придут уборщицы, где промелькнут тени вездесущей охраны. Поэтому убежище находится ой как не сразу. Такое, чтобы точно знать, что сейчас тут никого нет. Знать, что его не потревожат. Дима садится по-турецки и привычно ёрзает, устраиваясь в маленьком закуточке между большим промышленным холодильником и стеллажом с посудой. На кухне бывают люди, только когда нужно готовить, поэтому есть четкое расписание, а, значит, и время, чтобы укрыться ото всех. В основном, Дима тут просто сидит. Холодильник нависает серой железной громадой, помогая чувствовать себя маленьким, укрытым ото всего мира с его непомерно высокой платой за хорошее. Кафельный пол приятно холодит, если свернутся клубком и прижаться щекой. День сегодня не то, чтобы особенно паршивый, и это, пожалуй, даже тяжелее. Это «ещё один» день. Ничего не решающий сам по себе, но ложащийся под ноги ступенькой куда-то вниз. Пальцы бездумно чертят лесенку по стыкам кафеля. Прямо – и вниз, прямо – и вниз. Сколько сейчас времени? Вроде бы, ещё не так поздно. Нужный номер всплывает сам, забыть его нельзя. И когда на том конце бесконечно любимый взволнованный голос восклицает «Димочка!», щемящая нежность затапливает сердце. – Мама… – Отвечает Дима севшим голосом... – Мамочка… Он тихо прикрывает дверь, медленно отходит к противоположной стене и только тогда позволяет себе шумно выдохнуть. Вот, собственно и всё, убежище перестало быть убежищем, впустив в себя конкретные жизни конкретных людей. Никуда от этих жизней не спрятаться, даже если захотеть. От своей вот Дима иногда хочет, но кто ж ему позволит. Хотя, когда Томас смог тихонько посмеяться над тем, что Дима из полиции – это, кажется, всего стоило. Вообще, должно быть обидно: смеялся-то он из-за несоответствия. Маленький милый Дима, а вот оно как – полицейский. Но, Господи, какие же это всё мелочи! Пусть над чем угодно смеётся, пусть хоть пальцем при этом тычет, только бы на измученном, распаханном болью лице вспыхивало что-то кроме отчаяния. Дима выходит, сославшись на осмотр помещения, шутит про полицейский долг, хотя это бред собачий: он тут никто, такой же горемыка, как и все. Просто говорить про женщину отчего-то нельзя, он сам до конца не понимает почему. Похоже на какую-то странную повседневную магию, так Томас тряс пачкой сигарет и не шёл курить. Словно бы, если говорить честно, то это навлечёт беду. Или просто напомнит, что беда тут, рядом. Взгляд Томаса не идёт из головы. Если совсем откровенно, Дима сам уже не знает, хочет ли продолжать поиски. Кажется, что это бессмысленно: он просто в очередной раз убедится, что не справился. Но, с другой стороны, хотелось бы не справиться, сделав всё возможное. Просто потому, что так надо. План простой: взять два кофе в кофемате и ещё раз пройтись по коридорам этажей. Если его таинственная потеря найдётся – будет шанс помочь ей согреться и прийти в себя. Если же нет, то он предложит кофе Томасу; Марта, кажется, уснула. Сделает для него ненужное, чтобы просто сделать. Дима гипнотизирует кнопки. Кофе-кофе-кофе. Сколько они его выпили в участке, вряд ли кто сосчитает. Кофе – это про работу, про собранность и упорство. Про жажду справедливости и борьбу, ведь она не всегда ведётся на кулаках. Кофе – это терпение и тихая созидательная злость. Неожиданно для самого себя Дима нажимает на горячий шоколад. Поднимаясь на второй этаж после обхода первого, он невольно вертит головой по сторонам. На этой лестнице получилось хоть что-то сказать той женщине, вступить с ней в подобие контакта. Глупо надеяться, что удача повторится, но… Что нам остаётся, кроме надежды? На лестнице никого нет. Дима чувствует себя очень глупо, аккуратно шагая по темным ступенькам с двумя стаканами. Вот поймает его кто из сотрудников: что он будет говорить? Пытался угостить призрака? Почему-то от такого сравнения делается жутко. Нет, она точно была осязаемая, хоть и холодная. Самая настоящая, Дима в этом уверен. Второй этаж встречает слабым светом из больших окон и ощущением присутствия: в палатах люди. Здесь хочется идти ещё тише и медленнее, а то, одно дело просто попасться на глаза персоналу, и совсем другое – разбудить или напугать больных. Такого допустить точно нельзя, поэтому… Дима вздрагивает и замирает. Впереди, у знакомой уже палаты, где стоял Томас, теперь стоит высокий черный силуэт. Худые руки с длинными пальцами – Дима держал их, холодные как лёд! – лежат на прозрачном пластике. Сердце начинает колотиться как ненормальное. Что она здесь делает?! Насквозь профдеформированный мозг моментально складывает картинку: так же, как и Томас, навещает любимого человека. Вот только они делают это порознь, потому что… потому что люди виртуозно умеют отталкивать друг друга. Вот почему она не пошла с ним в подсобку. Вот почему Томас переспрашивал про женщину в темноте. Два взрослых человека не выносят друг друга, но не могут оставить одно маленькое любимое существо в беде. Боже, как же горько! А она ещё и вынуждена скрываться, подстраиваться под визиты другого… Дима осознаёт, что тихо идёт к женщине по коридору, который сейчас кажется бесконечным. Почему-то внутри растёт странное беспокойство. В прошлый раз тоже было тоскливо и стыдно поймать слишком личное, не предназначенное для чужих глаз, но сейчас к этому чувству примешивается ощущение необратимости. Как будто Дима нарушает что-то сакральное, переходит черту, которую нельзя переходить. Словно выключается гравитация и снег с земли летит вверх, в небесную пустоту. Женщина медленно поворачивается к нему и Диме становится жутко. Даже фоновая неуёмная боль поджимает хвост и скулит отступая под этим взглядом. – Мне так жаль, – шепчет он, продолжая идти вперёд через силу, – я всё понимаю, правда. И мне так бесконечно жаль! Это странно, но Дима в очередной раз переходит с ней на русский. Шансов, что он будет понят примерно ноль, но каким-то образом родная речь кажется наиболее точной. Возможно, потому что передаёт все интонации, которые хочется вложить в слова. Женщина не двигается, будто она не живой человек, а статуя, созданная внушать трепет простым смертным. Но Дима знает, статуи не приходят ночью к больничным палатам. Ближе, ближе, шаг за шагом. – Мне жаль, что тебе проходится проходить через это! Больно, да, а ты совсем одна… –  Смотреть прямо становится совершенно невыносимо: всё нутро горит и сжимается от внимания блестящих светлых глаз. Поэтому он малодушно смотрит вниз, под ноги, шаг за шагом, пока там не появляется край чужой темной одежды. Они рядом. Почему-то эта мысль вызывает суеверный трепет. Тишина становится густой как кисель. Дима набирается решимости и заставляет себя посмотреть на женщину. Бьющий навылет взгляд распахнутых глаз вызывает ощущение, будто чья-то холодная рука шарит и шарит под кожей: ну-ка, что у тебя внутри, человек. Но Дима всё-таки договаривает: – Но я тоже здесь, с тобой. – Губы не слушаются, слова сминаются и словно не хотят быть произнесёнными. – Потому что никто не должен быть один в темноте. Он неловко протягивает вперёд один из стаканчиков. Боже, как же неуместно! Но он должен сделать хоть что-то. Женщина не удостаивает движение руки даже мимолётным взглядом, продолжая смотреть прямо в глаза. Это парализует, и Дима точно так же не может оторваться, поэтому не сразу осознает, почему на лицо напротив рельефом ложится красный тревожный свет. И только спустя бесконечные три секунды по ушам бьёт сирена. Женщина всё так же смотрит на Диму, даже не вздрогнув. – Поцелуй меня. М? Это настолько неожиданно, что Дима замирает на какое-то время и только потом смотрит на Августа. Такого очень давно не было. Между любимых темных бровей тут же образуется недовольная морщинка: – Дима. У нас не так много времени, давай не будем его терять. Целуй. Кажется, какая-то неведомая сила отбрасывает Диму от палаты, вспыхнувшей тревожными огоньками приборов: внутри включается тёмное, древнее, – беги, беги, беги. Стаканчики летят в сторону, никому не нужный уже-не-горячий шоколад взмывает в воздух потрясающе красивыми волнами. Слышится топот ног впереди по коридору, а Дима сломя голову бежит обратно, в спасительную темноту лестничного пролёта, до конца даже не осознавая, зачем. Просто надо уносить отсюда ноги, от этой палаты, от этой женщины, беги-беги, пока цел. Это голос инстинктов, дремлющих в самой крови. Беги и живи дальше, не позволяй Смерти поймать тебя. Он слышит встревоженные голоса и лязг металла, ныряя в проход к лестнице. Сирена не умолкает и, отвечая ей, жуткий, полный боли и отчаяния крик доносится с первого этажа. Так ревёт пойманная добыча, до конца сопротивляясь неизбежному. Кажется, кровь стынет в жилах. То ли рыдания, то ли вой несутся навстречу Диме по темной лестнице, отражаясь от стен самой больницы. Ближе-ближе-ближе! Перекошенное лицо Томаса выныривает прямо перед ним, нос к носу, и Дима чувствует сокрушительный, сбивающий с ног удар. Ни на одном задержании он ещё так не получал. Руки хватаются за воздух, ступеньки вылетают из-под ног, и тело кубарем катится вниз по лестнице, пока многострадальная голова не прикладывается о бетон пролёта. Снопы искр разлетаются перед глазами, сознание вспыхивает и улетает куда-то вслед за ними. Там, выше, слышатся отчаянные крики и звуки борьбы. Правда, Дима откуда-то знает, что борьба напрасна. Под закрытыми веками руки Томаса продолжают баюкать пустоту, а он сам глупо и беспомощно стоит в темноте с двумя стаканчиками сладкой дешёвой бурды. А потом всё гаснет. С абсолютно садистским удовольствием Дима открывает дверь пинком. Август испуганно вскакивает и становится стыдно, правда, всего на мгновение. – Что за хуйня, а?! – Он не узнаёт собственный голос, упавший до рыка. Мужчина напротив выглядит растерянным, да. Но, конечно же, не шокированным. Грёбанный продуманный сукин сын. Дима знает этот просчитывающий взгляд: Август тянет время, пытаясь понять, что Дима знает и на что именно так реагирует. – Хватит! – Злость искрится и кипит, но взгляд привычно выхватывает состояние: круги под глазами, неестественно бледная кожа… ему больно. Но, черт подери, так нельзя, с Димой так нельзя. Разом наваливается обида на всё, не только на юридические выверты. На все эти танцы с подносами, капризного слабеющего Августа, шутящего страшные шутки про собственную смерть, на беспомощного себя, на всю жизнь целиком. – Как ты мог, ты, блядь, как вообще… – Дима давится воздухом и запинается. – …Додумался так со мной поступить? Тебе поговорить со мной трудно?! Ответ он знает, просто хочет услышать. А вот Август, конечно же, сделает всё, чтобы не произносить это вслух. Боже мой, как же Диму достало выколупывать из него ответные реакции и бороться за доверие в одиночку. Август молчит. Это ощущается как глухая бетонная стена в бункере: кричи, не кричи, никто тебя не услышит. Сука. В беспомощном отчаянии Дима подходит к столу, хватает стопки бумаг и, абсолютно Августовским жестом – решительным и театральным – швыряет их веером. Белые птички листков кружатся по комнате и медленно оседают на пол, красиво, мать его! Август даже не смотрит, не отводит взгляда от Димы. – А знаешь, давай я сам! Сил нет тебя упрашивать! Ты просто решил возместить ущерб, да? – Ладно, тут он не подрассчитал; от произнесённого вслух не фигурально пронзает сердце. – Тебе так проще. Ты всегда делаешь только так, как тебе проще, какое дело до нас, простых смертных, да?! Ладно, тут Дима очень сильно перегибает, но его несёт на всех скоростях. Усталость и страх, боль и надежда – всё, выматывающее его душу в последние месяцы, лезет из него чертями перед экзорцистом. – Не правда. – Август не возмущается, не восклицает. Отвечает спокойно и тихо, как человек, уверенный в своей правоте. Дима знает, что это не напускное. – Не правда, да? – К злости примешивается щедрая ложка горечи. – Только тогда ещё хуже! Ты решил, что знаешь, что делать за нас обоих! Решил, что знаешь, что делать со мной! – Ты единственный, кто сможет правильно этим распорядиться. Сделать хорошее. – Голос по-прежнему тихий и мягкий, словно он втолковывает что-то ребёнку. – Сделать хорошее?! Август, я ни черта не смыслю, что такие как ты вообще делают со своими компаниями! – Ты можешь её продать, отдать деньги на благотворительность... Ты можешь помочь тем, кому хочешь помочь. Ты…Ты сможешь всё, Дима… Почему ты… – ПОТОМУ, ЧТО ЭТО НЕ МОЙ ВЫБОР!!!! ТВОЙ, ТОЛЬКО ТВОЙ!!!! Всё про тебя-тебя-тебя, меня здесь нет!!! Воздух из легких вышибает болью от осознания. Вот где болит. Вот что заставляет кричать и швырять вещи. Диму никто не спросил, Дима не чувствует даже крупицы контроля и ему бесконечно страшно. – Ты просто придавил меня своим решением и если.. если… – У Димы начинается истерика. – Если ты... ты... То я просто останусь один со всем этим. Август смотрит ошалело и неотрывно, по измождённому лицу, прямо по любимым точёным скулам, текут слёзы. – Я никуда не смогу от этого сбежать! Я буду обречён доживать твою жизнь!!! Темнота идёт рябью и хлопает как штора на ветру. – Come on, get up, let me see. (Давай, вставай, дай посмотреть.) – Сильные руки подхватывают его и тянут куда-то вверх. – Did you run after him, you fool? You shouldn't have, come on, we need to get out into the light. (Ты что, бежал за ним, дурачок? Не стоило, давай, нужно на свет.) Женский голос звучит на удивление спокойно и.. знакомо? Следуя за уговорами, доверяясь хватке надёжных рук, Дима поднимается, и темнота немного отступает, сменяясь тошнотой и головокружением. – Let's go. Let's go. (Идём. Идём.) – Накрывает ощущением ирреальности: вот он точно так же вылавливал ту женщину, а теперь вылавливают и тащат на свет его самого. Круговорот. – I need to understand how much you've been hurt. (Нужно понять, насколько сильно тебе досталось.) –Оч..ки. – Кое-как получается выдавить из себя то, что волнует. Не видно ни зги, но чувствуется, что очков на нём нет. Концентрироваться тяжело и он говорит по-русски, но его спасительница каким-то невероятным образом понимает. Женщина берёт его руку и кладёт на легко узнаваемый предмет в своей. – I took your glasses, let's go (Взяла твои очки, пойдём). Говорящая неожиданно ловко подхватывает Диму под ребрами, что вызывает приступ тупой боли: там теперь синяки. Почему она такая сильная? Шаг за шагом они идут вниз, где коридор прорезан полоской яркого желтого света от знакомой двери в их убежище. Дима не видит четко, но знает, почему свет впереди дрожит: напуганная Марта мечется в дверях и ждёт хоть каких-то новостей. Одна из них кое-как тащится к ней через коридор. Медсестра! Вот кто ему помог, вот откуда он знает этот голос. Становится самым неуместным образом легче: он точно в надёжных руках. Прямоугольник света впереди колышется и словно плывёт в невесомости. Но такая цель – лучше, чем никакой. Света все больше и больше, Дима щурится, это неприятно, но, вместе с тем, утешительно: зрение в норме, его -4,75 снова с ним. Неожиданно чудится крик там, наверху. Судя по напрягшейся женщине рядом, ему не показалось. Липкий противный страх шуршит под одеждой: ты на свету, да, но совсем рядом, в темноте, жуткие вещи поджидают все ещё живых. «Быть живым бесконечно страшно» – думает больная Димина голова. В комнатке расфокусированный взгляд тут же спотыкается о перевёрнутый стул Томаса. Он должен был быть здесь, с ними, когда всё случилось! Должен был успокоить Марту, вырванную из сна чужим громким горем… Должен был разделить с ними этот чудовищный миг, потому что… потому что сейчас у них только они сами и есть. Но вместо этого он разгуливал с глупыми стаканами, Господи, какой он жалкий. Рука давит на плечо, вынуждая сесть на диван. Димино лицо берут за подбородок и поднимают к свету сильные уверенные пальцы. Свет бьёт в глаза, ох! Ко лбу прикасается холодное и жгучее. – Hou dit vast, hij zal nu niets begrijpen. (Подержи, он сейчас сам не сообразит.) – Крепкие руки заменяются мягкими, неуверенными. Они тихонько двигаются по горящему и саднящему участку на лбу. Марта совсем близко, и Дима слышит сбивчивое загнанное дыхание. Он ощущает тепло человека рядом и всё-равно вздрагивает, когда слышит её голос: – Wat... is er? (Что… там?) Медсестра какое-то время молчит, а потом отвечает, страшно и просто: – Ze is dood. Thomas wordt nu verdoofd. (Она умерла. Сейчас Томасу поставят успокоительное.) Дима не все слова понимает, но ставшее важным имя – вполне. Как и слово «dood (умерла)». В голове, помимо воли, всплывает измученное лицо с опухшими от слёз глазами. Марта всхлипывает и шумно выдыхает. – Zorg voor hem, Ik moet nu weg. (Присмотри за ним, мне нужно сейчас уйти.) – Ik weet niet wat ik moet doen, hij bloedt! (Я не знаю, что делать, у него кровь!) – голос девушки дрожит и ломается. – Blijf in de buurt. En kijk. Dat is alles. (Будь рядом. И смотри. Это всё.) Дверь распахивается и хлопает, выпустив единственного человека, который знает, что делать. В схлопнувшемся до абсолютной темноты мире всё ещё бегают голубоватые электрические разряды, а сказанное висит над ними наковальней из мультика. Сейчас глупые главные герои попробуют убежать, но это будет бег на месте. А потом их размажет по полу под хохот зрителей. – Я не хочу… чтобы ты жил мою жизнь. – Август говорит слегка невнятно, и Дима знает почему: по губам, вместе со сказанным, течёт струйка крови. – Я просто хочу оставаться рядом… даже потом. – Пожалуйста… – Дима делает шаг вперёд, потом ещё: – Оставайся рядом сейчас. То, что Марта всё ещё плачет, понятно по гортанному сдавливаемому звуку, периодически рвущемуся из плотно сжатых губ. В какой-то момент он ловит руку, обрабатывающую рану на лбу, и чуть сжимает: я в порядке. Тебе не нужно тратить силы ещё и на меня. Тихим шёпотом он просит: – Glasses (Очки). Девушка суетливо оборачивается, нашаривает их на столе и подаёт Диме, чтобы тот вернул себе полноценное зрение. Всё, кажется, не так плохо. Правда голову слегка ведёт, но это не страшно: бывало и хуже, что он, по голове не получал? Марта потеряно смотрит на него, и Дима ободряюще улыбается: всё хорошо. Ответной реакцией ему служит судорожный всхлип. Видимо, освободившись от ответственности, девушка потеряла и стимул бодриться дальше. Она наклоняет голову и вздрагивает как от ударов, рассыпая мокрые пятна слёз по джинсам. Хочется утешить, забрать хоть немного шока и боли, свалившихся на неё этой ночью. Дима кладёт ладони ей на плечи, чуть притягивая к себе, и Марта падает ему на грудь, заходясь рыданиями. – Zij gaat ook dood! Zij gaat ook dood! Iedereen zal sterven! (Она тоже умрёт! Тоже умрёт! Все умрут!) Страх и потрясение прорываются наружу, и она горько, беспросветно плачет, прижимаясь к Диме горячим, мокрым лицом. Он гладит её по плечам, говорит о том, что они справятся. Врать, что всё будет хорошо, не выходит, поэтому остаётся надеяться, что это «справятся» – уже кое-что. Марта подтягивает кулаки к лицу, словно испуганный усталый ребёнок. Дима невольно тихонько укачивает её. Примостившись рядом на диване нахохленным воробушком, она утыкается в него, продолжая плакать. Перевёрнутый стул лежит в центре комнаты. Он понимает, что тихонько мурлыкает колыбельную про лунных медведей и пролитое молоко, крепко-крепко обнимая девушку. Вскоре Марта притихает, сморённая навалившимися испытаниями и теплом человека рядом, а Дима просто смотрит в стену горячими сухими глазами. Томас. Человек, который был рядом в самый тёмный час: угостил сигаретой, забрал в тепло вопреки здравому смыслу, отстоял его перед медсестрой. Человек, который нашёл силы для незнакомца. Друг. Сейчас, когда схлынули адреналин и первый шок, картина случившегося с ним предстаёт во всём ужасающем масштабе. И Дима не может не примерять её на себя. Думать про это страшно до суеверности: кажется, что если хоть на миг представить, что с ним случиться то же самое – оно обязательно случится. «Нет, на всё это нужно смотреть» – шепчет внутри темная дикая часть человеческой природы. Нужно смотреть, чтобы знать: даже в такие моменты – жизнь продолжается. Он прикрывает глаза, под веками пустыня. Мысли начинают путаться и уплывать. Почему-то чудится, что они с Томасом всё ещё стоят на крыльце, снег всё ещё продолжает сыпать, и Диме очень-очень надо что-то ему сказать, что-то правда важное. Заплаканные глаза внимательно смотрят на него из-под опухших век, потухший и грустный взгляд скользит по лицу. А потом Томас разворачивается и идёт прочь: от света, от крыльца – в темноту; и снег погонами ложится ему на плечи. А Дима остаётся стоять. – Ты не спишь. – Говорит Дима тихо. Это совсем не вопрос: что тут спрашивать. – Не сплю. – Соглашается Август; голос у него чуть хриплый – долго не говорил. Совсем недавно Дима блаженно прижимался вот к этому, бесконечно далёкому теперь, мужчине, дышал ему в шею. Давай вернём это, пожалуйста! Все внутри тянется вперёд: прикоснуться, обнять, согреть наверняка ставшую прохладной кожу. Шаг за шагом, ближе и ближе. Где-то здесь, на одном из следующих шагов, Дима непременно наткнётся на заградительную ленту, да? Август продолжает в пол оборота смотреть в окно, Дима замирает. Время тоже замирает из солидарности. «Хорошо, что не слышно никаких тикающих часов» – Внезапно проносится в Диминой голове. Слишком пошлая иллюстрация затянувшегося молчания. Слышно, на самом деле, только собственное дыхание. – Если бы ты мог… – Август говорит медленно, словно боится даже не услышать ответ, а просто произнести мысль вслух. – Ты бы сделал так, чтобы этого не было? Первое, о чём думает Дима – страдания Августа. Убрал бы он его проблемы с позвоночником, если бы мог? Черт подери, конечно, зачем такое вообще спрашивать?! Он уже открывает рот, чтобы сказать об этом вслух, но тут же осекается. Август спрашивает не про это. Диму заливает удушливой жаркой волной из возмущения и шока. Это сейчас на самом деле? Слова разбегаются в самые тёмные углы комнаты. – Когда совсем плохо, – Август продолжает тихим и печальным голосом от которого нестерпимо хочется кинуться к нему. – Я думаю, что если бы мы никогда не встретились, то не было бы так больно. Каждому из нас. – Верно. – Тихо подхватывает Дима.— Было бы спокойно и легко. Как в могиле. Не прикольно, когда кто-то кроме тебя шутит о смерти, да, любимый? Август хмыкает, но, спасибо, не отвечает шуткой на шутку. «Такого спокойствия ты хочешь?» – висит в воздухе, и ответ у них один на двоих – «Нет». – Раз уж мы оба до сих пор живы… – Август замолкает, а после отвечает тише и нежнее. – Ты не передумал? – Нет. Что бы это ни было – нет, это же про тебя. – Дима прикрывает глаза, потому что прохладные пальцы наконец-то ложатся не его плечи, мягко крадутся к лопаткам и прижимают к себе. Конечно нет, как я могу сказать тебе нет? – Про нас, – поправляет Август, а затем шепчет в самое ухо. – Посмотришь эскизы колец? Дима растворяется в этих прикосновениях, в неуловимом любимом запахе, в ощущении чужого дыхания на коже. Сейчас он абсолютно счастлив, и весь ужас и боль отступают перед этим счастьем. «То, что у нас было и будет – навсегда с нами,» – думает он лениво – «и никто не сможет этого отобрать. Даже смерть.» Тук-тук. Сквозь дрёму кажется, что никакого стука-то и не было, но он повторяется: тук-тук. «Забавно» – думает сонный мозг – «Обычно стучат по три раза». Марта заклубочилась рядом на диване, положив голову ему на колени. Дима аккуратно освобождается, укладывает девушку поудобнее и идёт открывать. Когда он позже будет раз за разом прокручивать в памяти этот момент, то не найдёт ни одной причины, почему так легко открыл дверь. Им было велено прятаться и сидеть тихо. Но, после произошедшего, есть странное ощущение, будто они заслужили уважение этих больничных стен и всех, кто скрывается за ними. За дверью темно. Дима моргает пару раз, – после сна и от усталости зрение плывёт, – но за дверью всё ещё никого. Поколебавшись, он шагает в коридор, растеряно вертит головой. И только чуть привыкнув к темноте, замечает высокий неподвижный силуэт. Сердце падает вниз. Она пришла к нему. Она сама пришла к нему. И Дима идёт навстречу. Без тени сомнений, без единого вопроса в голове. Легко-легко – по темному коридору прямо к той, кого искал всю ночь. Женщина ждёт, когда он подойдёт ближе, а затем медленно поворачивается направляясь к лестнице; Дима следует за ней. Пусть она ведёт его, какая разница куда? В этот самый миг и снег на крыльце, и расплескавшийся по полу горячий шоколад, и каждая выкуренная в этой беспросветной ночи сигарета – всё словно бы складывается в единый узор в котором всё было не зря. Всё было не зря. В голове больше ни единой мысли. Он зачем-то вытягивает руку в сторону и скользит пальцами по стене лестничного пролёта: чуть шероховатое, меловое. Это тоже сейчас невероятно важно. На полу второго этажа блестит мокрое пятно, отражая слабый уличный свет. Пролитое Димой уже аккуратно замыто персоналом, потому что жизнь не замирала ни на секунду. Не нужно гадать к какой палате они придут. Сквозь пластик видно, что Томас лежит на одной из двух белых кроватей: большой, грузный, спрятанный от невыносимой боли лошадиной дозой успокоительного. А на кровати рядом, укрытый с головой – белое на белом – лежит кто-то маленький, кого очень нужно было бережно качать на руках. На плечо ложится холодная, почему-то невероятно тяжёлая ладонь; Дима поворачивает голову и смотрит в лицо женщины. Кажется, что в этих глубоких как омуты и непроницаемых как лёд глазах, плещется что-то невыразимое и очень большое. Ещё почему-то кажется, что это о любви. Женщина, избегавшая всех в этой больничной темноте, привела Диму к тому, кто ему дорог. Потому что ей не всё равно. Этой выжженной жизнью, дикой, отчуждённой женщине – не всё равно, что бы там ни было между ней и Томасом. Дима прикрывает глаза, и прямо так, на ощупь, будто маленький слепой котёнок, прижимается к холодному и неподвижному, колющему щёку грубой тканью. Кажется, что по спине проходит лёгкий холодок, словно провели рукой с мороза. Он запомнит это как её объятие, он уже понял, что для неё это – очень много. Постоим так немного, хорошо? Она неподвижна, но Дима знает, что да, конечно постоим. Когда он нехотя отстраняется, то замечает, что всё это время женщина пристально смотрела на него. А ещё очень чётко осознает, что у него мало времени. Совсем скоро сюда придут: уносить мёртвых, помогать живым. – Спасибо тебе. Спасибо тебе большое. Береги себя, пожалуйста. – Шепчет Дима. А потом, повинуясь странному порыву, отдаёт в благодарность по-настоящему важное, но вместе с тем, больше не важное совсем: то, что было – никто не отберёт, и доказательства не нужны. Он разворачивает холодную сухую руку ладонью вверх и бережно вкладывает в неё своё обручальное кольцо. – Память. – Говорит он. – И благодарность. А затем идёт в тихую страшную палату, где тусклый ночной свет очерчивает две фигуры. Томас мерно и спокойно дышит, но Дима знает, что это обман, просто стоп-кран, со снопом искр остановивший несущийся поезд. Он очень быстро снова наберёт ход, только дай ему волю. На вторую кровать Дима старается не смотреть. Знакомое усталое лицо рассечено морщинами, глубокую складку между бровей не разгладили даже медикаменты. Дима бережно касается ладонью небритой щеки. И в этот момент высохшие было слёзы ручьями устремляются из глаз, щедрые, освобождающие, неудержимые. Он плачет без всхлипов, без сбитого дыхания, словно кто-то открыл шлюзы плотины. А затем наклоняется к самому уху мужчины и шепчет: – Пожалуйста, живи дальше. В такой работе, как у Димы, без чуйки не справиться. Иногда ты просто знаешь – и всё. Самое главное, уметь балансировать между вот этим шестым-седьмым-двадцатым чувством и твёрдыми фактами. Чуйка говорит, что что-то не так, факты говорят, что это очень вероятно. Поэтому Дима не раздумывая бежит вверх по лестнице даже не удосужившись не то, что принять душ, а просто переодеться после тренировки. Распахнув двери в их спальню, Дима понимает, что спешил не зря: Август сидит у кровати в полуобморочном состоянии, запрокинув голову. Помогает это слабо, потому что кровь из носа не успокаивается, и на светло-серой футболке уже расползлось огромное бордовое пятно. – Твою же мать! Найти аппарат с маской, проверить состояние, позвать врача – схема понятная и отработанная. Когда Дима прикладывает маску к белому как мел лицу, дрожащая влажная ладонь накрывает его руку. Значит, в сознании. – Держись, хорошо? Я сейчас позову… – Ди.. ма… Трени… ров… ка… – Боже, не говори, это подождёт! Но Август упорно продолжает: – Как... узнал? – Черт тебя дери, ты серьёзно хочешь поговорить об этом сейчас? После нескольких глубоких вдохов взгляд становится яснее, видимо, они и правда могут потратить несколько минут на разговоры. Август перехватывает маску, но Димину руку не отпускает. И Дима крепче сжимает её в своей, а затем прикладывает, все ещё дрожащую, к груди, поясняя: – Почувствовал. Август смотрит на него из-под опущенных век, а потом нежно улыбается: – Я забыл… что живу… с копом. Дима хмыкает, ну-ну. – Не с копом, родной. – Ох, Игорь бы им гордился. – С ментом. Оба неслышно смеются. Накативший страх отступает, но доктора все ещё нужно позвать. Вот только Август никуда не хочет его отпускать. Я быстро, честное слово, ну. – Хуже… Нужна операция... Что ж… «Когда-нибудь» превратилось в «совсем скоро». Дима не готов, к такому нельзя быть готовым, поэтому он просто прижимает их сцепленные руки к губам и молчит. – Хотел.. чтобы было красиво… – Ещё не до конца понятно о чём он, но прошедшее время всё делает хуже. – А теперь.. давай просто будет. Дима чувствует, как по щекам текут горячие неудержимые ручейки. – Поженимся... завтра? – Август отнимает маску от лица, чтобы та не скрывала грустную улыбку. Взгляд становится яснее, и он даже может, наконец-то сесть прямо. Кровь, вроде, перестала течь, но не разберёшь: всё лицо, шея, грудь в бордовых тревожащих пятнах. Вот так. Это насколько же стало хуже, думает Дима-полицейский, что мистер-всё-идеально-спланировано так торопится? Это же насколько мало у них времени? – Ну... – Дима в шутку делает вид, что что-то прикидывает в уме, хотя на деле ему совсем не до игр. – Я завтра полностью свободен. У палаты никого нет. Странный таймер внутри оповещает, что это последние минуты затишья: скоро будет новая пересменка, скоро коридоры наполнятся топотом ног и разговорами. Поэтому он просто замирает, – ещё чуть-чуть и нужно будет уходить. Нужно будет столкнуться с реальностью вновь. Негромкий металлический скрип за поворотом впереди по коридору вырывает из безвременья. Похоже на тележку, это сюда? Скрип вновь повторяется где-то в отдалении, не спеша обнаруживать Диму. Всего несколько метров вперёд, он просто тихонько посмотрит из-за угла. Кажется, пережитое навсегда уверило его, что он в своём праве, и это отделение – и для него тоже. А, может, полицейские привычки раз за разом берут верх, чёрт его знает. За углом, прямо перед дверью со светлым пластиковым окном, действительно стоит металлическая тележка, уставленная баночками, флаконами и порционными стаканчиками. Одно колесо, судя по всему, заело, и она отказывается предсказуемо ехать по прямой. Уже знакомая Медсестра сидит перед конструкцией на корточках, дергая непослушную деталь, а высокая женщина рядом придерживает: не хватало ещё, чтобы при резком движении что-то упало или расплескалось. Они знакомы? Дима замирает, боясь спугнуть момент: так слажено и молчаливо взаимодействуют люди, которые очень давно друг друга знают. – Kom op! (Ну давай же!) – Негромко звучит в больничной тишине; и темная высокая фигура тоже садится на корточки, протягивая руку к колёсику. Дима знает, что вместе они справятся, и тихо-тихо разворачивается обратно. В больших окнах видна тоненькая синяя полоска рассвета. После сна он не сразу понимает, что происходит, Августа рядом нет, зато из коридора доносятся голоса и шум. Дима вскакивает и бежит в одних трусах, путаясь в ногах, сшибая подвернувшийся стул. В конце длинного холла с белоснежными коврами суетятся белые тени. Он замечает носилки и сердце падает куда-то вниз, в преисподнюю. Нет-нет-нет, они не уедут без него. Врачи замечают Диму, и высокий строгий мужчина выставляет вперёд руку в предупреждающем жесте: нет. Дима задыхается от страха и негодования: «Да я тебе руки твои сейчас сломаю, нахрен!». И рвётся вперёд, к стоящей прямо перед наружной лестницей машине. Они. Не уедут. Без него. А потом он видит Августа. Белого как снег, опутанного сетями-проводами, с закрытым маской лицом. Кажется, что его отправляют в какой-то бесконечный космический полёт, отрывают от Димы, чтобы отпустить в чёрное огромное «нигде». Дима замирает, потрясённый. А потом бежит вперёд со всех ног. Нет! Август должен остаться на Земле, тут, с ним, а если этот грёбаный космос всё-таки неизбежен, то Дима идёт туда тоже, пустите! Двери Машины открываются, носилки оказываются внутри, и два крепких санитара преграждают Диме дорогу. В глазах темнеет от ярости, тренированное тело привычно накрывает волной адреналиновой лёгкости. Он даже не думает о том, чем грозит ему эта неизбежная драка. И в последний момент, перед тем, как неизбежно хрустнет сломанный нос, как Диме неизбежно вколют успокоительное и оставят тут, – между ним и санитарами встаёт Отто. – Hij gaat ook. (Он тоже едет.) – голос низкий и рычащий, кажется, не один Дима тут готов ломать кости. Санитары переглядываются и расступаются пропуская. Дима открывает дверь как можно тише, и не зря: Марта забылась глубоким сном, вытянувшись насколько позволяет маленький старый диван. Он по-хозяйски осматривает стеллаж, но, не найдя ничего подходящего, просто берёт с вешалки куртку Томаса и укрывает девушку. Вот так, будет теплее. Затем собирает со стола грязные кружки из-под чая, берёт тряпку и направляется в туалет: он недалеко. Кто-то должен делать все эти мелочи, чтобы остальным было легче. Даже посреди непроглядной тьмы, даже когда Смерть кружит где-то рядом, и нет ничего, кроме бесконечного ожидания и страха. Кто-то должен стелить кровати, готовить еду, стирать вещи и мыть пол. Протирая стол, он собирает собственные рисунки: это лабрадоры в шапках для Марты, это портрет Томаса, это… Это его Август. Так и тянет погладить кончиками пальцев любимое лицо. Август с листа смотрит на Диму открыто и прямо, продолжая – в этом он весь! – слегка надменно улыбаться не смотря ни на что. Не смотря ни на что. Осознание вламывается громом, ударом обуха. Он медленно кладёт рисунок на стол перед собой, Август продолжает смотреть. Дима провёл в этом страшном, бесконечном ожидании один день, а Август живёт так всю жизнь. Каждый день Смерть за его спиной делает ещё один шаг, чтобы быть ближе. Но он живёт, вопреки всему, пытается брать от жизни всё, что та может ему дать. Смог бы так Дима? Смог бы наслаждаться жизнью вот в этом тёмном, давящем, постоянно скребущемся в уголочке сознания страхе? Смог бы так жарко любить, так заразительно смеяться, так азартно отстаивать то, что считает своим? Сколько на такое вообще нужно сил? Он поражённо выдыхает. Бесконечно сильный, смелый Август. И Диме сейчас очень нужно к нему. Он складывает рисунок Августа в карман, остальные оставляет аккуратной стопкой на столе. Окидывает комнатку пытливым взглядом: всё ли на своих местах, всё ли удобно. Тихонько шепчет на ухо спящей Марте «Я потом вернусь обязательно» и закрывает за собой дверь. Выпавший вчера снег окончательно растаял, пахнет землёй. Холод заползает под толстовку, но, вопреки ожиданиям, не мучает, а приятно бодрит; сонная мутная голова как будто проясняется. Край неба начинает разгораться розовым; легкая дымка облаков плывёт растягиваясь изменчивыми волнами. Дима делает несколько шагов вперёд по дорожке, но оборачивается и смотрит на отделение. Загораются окна верхнего этажа, гаснут тусклые фонари у крыльца. Он несколько минут бездумно наблюдает за ленивым началом дня, а потом отворачивается и продолжает идти туда, где его место. Вперёд и вперёд по дорожке, к большому светлому зданию. Дворик особняка утопает в цветах, благосклонное осеннее солнце нежно золотит всё вокруг, но Дима не замечает. Там стоит самый красивый мужчина на свете. Его мужчина. И уделять внимание каким-то цветам – преступление. Пусть на их маленькой свадьбе из гостей – только подозрительно часто моргающий Отто и несколько сотрудников, всё должно быть идеально. У Августа всегда так: безупречная организация, благородный декор, точнейший тайминг.... Вот только Диме наплевать, какой должна быть идеальная свадьба и, забыв про церемониал, он несётся по дорожке к Августу, выбивая гравийные брызги дорогими лакированными туфлями. Приходится притормозить, чтобы не сшибить жениха с ног, но отказывать себе в том, чтобы сгрести этого шикарного мужчину в крепкие объятия Дима не будет. Он утыкается в лацканы кремового пиджака и смеётся от пьянящего восторга: – Никому тебя не отдам!!! – Кажется, он говорит слишком громко, сдерживать порыв нету никаких сил. – И не отпущу! – Не отпускай. – Ласково шепчут ему в макушку, целуя волосы. – Делай что хочешь, только дай сперва руку... Этот коридор пахнет отчаянием и ужасом сильнее всего; Дима чувствует, как слабеют ноги, как ладони становятся холодными и влажными. Отсюда он трусливо сбежал, но теперь готов вернуться и разделить с Августом всё, что им уготовано. Персонал внимательно следит за ним, но отводит глаза, стоит только посмотреть прямо. Сердце начинает заходится в бешеной пляске: он все ближе к своему храброму, искалеченному металлом мужу и чёрта с два ещё хоть раз его оставит. Отто дремлет, сидя на банкетке в коридоре; привычно собранный, готовый в любой момент подорваться ломать чужие шеи, – даже во сне он выглядит грозно. Дима садится перед ним на корточки, аккуратно касается руки. Утренний свет заливает помещение и на миг всё кажется нереальным: спящий мужчина с солнечными отсветами в волосах, белый-белый коридор, проклятая всеми богами дверь в операционную… Отто распахивает глаза не вздрогнув, фокусирует взгляд на Диме и выпрямляется: – Without changes. The lead surgeon was replaced. The operation should be over soon. (Без изменений. Сменился ведущий хирург. Операция должна скоро закончиться.) – Go get some sleep. I'll be here, and you need to rest. (Иди поспи. Я буду тут, а тебе нужен отдых.) Отто очень внимательно смотрит в Димины глаза, видимо, пытаясь считать состояние. – I'll do some exercises. Soon. (Разомнусь. Скоро.) – Он поднимается во весь свой могучий рост, заставляя задрать голову. А после кивает Диме: «С возвращением». Нет сомнений: Отто знал, где он, но, кажется, сильно волновался. Отчего-то это греет. Какое-то время можно смотреть на удаляющуюся широкоплечую фигуру, вот только рано или поздно всё-равно придётся обернутся к двери. Дима оттягивает момент как может. За последние сутки она стала символом его ожидания и страха. А ещё он помнит, что он за ней видел. Вдох-выдох. Дима в упор смотрит на белый прямоугольник. – Я тебя очень люблю. И я рядом. – говорит он тихонько, смаргивая набежавшие слёзы. Он будет ждать сколько нужно. И встретит то, что будет, лицом к лицу. Дима садится на пол у стены, откидывает голову и смиренно переживает накатывающий волнами страх. Он безумно хочет знать, что происходит за дверью. И, вместе с тем, совершенно не хочет этого знать. Неопределённость пугает, определённость пугает, поэтому он просто держится за одно-единственное имя в голове, повторяя его как заклинание. А потом достаёт из кармана сложенный листок с портретом и просто гладит его, не разворачивая. Слепящие пятна солнечного света лежат на потолке и стенах. Слышатся отдалённые голоса где-то дальше по коридору. Пахнет антисептиками и хлорированной чистотой. Наверное, он слишком глубоко погрузился в бездумное ожидание и выпал из реальности… Но Дима готов поклясться, что не слышал никаких шагов. Просто свет справа покачнулся, и чья-то тень легла на плечо. Он поднимает голову и медленно встаёт: может быть, уснул? Может, это галлюцинация? При солнечном свете ночная женщина выглядит гораздо более измученной и худой, а светлые ясные глаза, кажется, всё также неестественно поблёскивают, словно подсвеченные изнутри. Сейчас видно, что убранные в косу волосы – белоснежные. «Красиво» – думает Дима. Наверное, она видела его в окно, а сейчас пришла навестить. Женщина делает пару шагов, подходя совсем вплотную, а затем медленно касается холодной рукой его щеки. Никакого запаха: ни легкого запаха тела, ни запаха одежды, ни даже того неуловимого аромата уличного холода. Всё Димино естество кричит о том, что это странно, по-настоящему странно, но, вместе с тем, всё так, как надо. Он блаженно прикрывает глаза накрывая её руку своей, прижимаясь к холодной ладони. Становится тихо и легко, и для Димы сейчас нет ничего ценнее этого. Снова открыв глаза он благодарно улыбается. Безучастное лицо напротив робко трогает ответная лёгкая улыбка. Женщина перед ним впервые выглядит живой. «Действительно, очень красиво». Холод чужой ладони на лице исчезает, женщина медленно отступает, продолжая смотреть в глаза, а потом… Потом Дима остаётся один. Наверное, усталая ушибленная голова заставляет его отвлекаться и терять нить происходящего. Коридор в оба конца совершенно пустой, не слышно ни единого шороха. Дима медленно убирает от лица собственную руку и невольно спотыкается взглядом о яркий солнечный блик. На его пальце привычно блестит обручальное кольцо. Слышится тихий скрип двери. Дима не успевает испугаться, просто инстинктивно оборачивается, чтобы пересечься взглядом с вышедшим доктором. Белый халат взмок, рукава закатаны, но он идёт к Диме не пряча взгляд. Смотрит прямо в глаза поверх очков и его изнурённое лицо расслаблено. Дима знает, что это значит. Ожидание, тяжёлой цепью сковавшее тело, разматывается виток за витком и падает на кафельный пол, под ноги. Он ещё не может осознать, но уже чувствует, как распрямляется спина, а сладкий – плевать на хлорку – воздух до отказа заполняет лёгкие. Тяжёлые армейские ботинки гремят по коридору: Отто заметил их и сейчас быстрым шагом мчится за новостями. – The operation was successful. It will take a long time to recover, but I can tell you now… (Операция прошла успешно. Потребуется долгое время на восстановление, но уже сейчас могу сказать…) Доктор внезапно уезжает куда-то вниз вместе с открытой дверью, выпрыгнувший потолок предательски слепит каруселью солнечных пятен, которые, почему-то качаются из стороны в сторону, а собственное тело перестаёт ощущаться в пространстве. Если бы не подоспевший Отто, он бы, наверное, ещё раз приложился настрадавшейся головой. Рядом что-то говорят: встревоженно, но деловито, а Дима старается не упустить одну единственную мысль: «Надо будет всё записать, чтобы не забыть. Вот Август удивится!».